Помоги проекту - поделись книгой:
— Не может быть!
— Молчите! Я не так глуп, чтобы взяться за что-нибудь невозможное.
— Но в таком случае у вас должны быть камеры для двадцати пяти зарядов!
— Это имеется!
— Но ведь они будут так велики и неудобны, что будут только мешать.
— Всего лишь одна камера, которая весьма удобна и совершенно не мешает.
— Гм… Я, правда, не компетентен в вашем искусстве, но как обстоит дело с температурой? Ствол ведь накаляется?
— Нисколько! Материал и обработка ствола — моя тайна… Впрочем, не всегда ведь выпускают двадцать пять зарядов подряд!
— Конечно нет.
— То-то же! Из этого железа получится устройство, вмещающее двадцать пять патронов. После выстрела оно подвигает следующий патрон к стволу и досылает в камеру. Уже несколько лет я носился с этой идеей — все не удавалось! Теперь, кажется, дело начинает идти на лад. Уже и сейчас известно мое имя, но тогда я буду знаменит и заработаю много денег!
— Если за деньги всякий сможет приобрести это опасное оружие, то вы в короткое время продадите несколько тысяч штуцеров, но ими будут истреблять бизонов, а заодно и всякую дичь, мясо которой идет в пищу индейцам. Целые сотни, даже тысячи охотников вооружатся вашими штуцерами и отправятся на Запад. Ручьями потечет людская и звериная кровь, и скоро ни одной живой души не будет ни по ту, ни по эту сторону Скалистых гор!
— Тьфу, пропасть! — воскликнул он в ответ. — Правда ли, что вы только недавно приехали из Германии?
— Да.
— И раньше никогда здесь не были?
— Нет.
— И тем более на Диком Западе?
— Нет.
— Следовательно, вы — стопроцентный грингорн. И все же этот грингорн так бахвалится, точно он предок всех индейцев и жил здесь в течение тысячелетий! Не воображайте, что можете заговорить мне зубы! Даже, если бы все было на самом деле так, как вы утверждаете, то мне все же никогда не придет в голову открыть оружейный завод. Был я до сих пор одинок, таким хочу и остаться; у меня нет ни малейшего желания иметь постоянные неприятности с сотней или еще с большим числом рабочих!
— Но вы могли бы взять патент на ваше изобретение и продать его!
— И не подумаю, сэр! До сих пор я имел все необходимое, — надеюсь, что и впредь без патента не буду терпеть нужды. Ну, а теперь проваливайте домой! У меня нет никакой охоты слушать писк птенца, который должен опериться, прежде чем начать петь или свистать.
Мне и в голову не пришло обидеться на его грубые слова. Я протянул ему на прощание руку и ушел. Тогда я и не подозревал, какое важное значение будет иметь для меня этот вечер. Следующего утра я ожидал с нетерпением и радостью, так как, имея в стрельбе некоторый опыт, был совершенно уверен, что удачно выдержу испытание у своего друга.
Ровно в шесть часов я был у него. Он уже ждал меня, и, когда он протянул мне руку, по его добрым и грубоватым чертам скользнула улыбка.
— Добро пожаловать, сэр! Ваше лицо выражает уверенность в победе… Значит, вы думаете, что попадете в стену, о которой мы вчера говорили?
— Надеюсь.
— Отлично. Пойдемте сейчас же! Я возьму вот это ружьецо, а вы понесете тот тяжелый штуцер; я не хочу тащиться с такой махиной.
Он перебросил через плечо легкую двустволку, а я взял «старую пушку», которую он не хотел нести. По прибытии в тир он зарядил оба ружья и сперва сам выстрелил дважды. Затем наступила моя очередь стрелять из тяжелого штуцера. Я еще не был знаком с таким типом оружия, и поэтому в первый раз задел только край зачерненной середины мишени; второй выстрел был более удачен; третьим же я попал как раз в центр зачерненной части, и все остальные пули прошли через дыру, пробитую третьей пулей. Удивление Генри возрастало с каждым выстрелом; мне пришлось испытать еще и двустволку, что дало такие же результаты.
— Либо в вас сидит сам дьявол, либо вы прирожденный вестмен[1]. Я до сих пор не видел ни одного грингорна, который умел бы так стрелять!
— Нет, дьявола во мне нет, мистер Генри, — рассмеялся я. — И я не собираюсь продать ему свою душу.
— В таком случае ваша задача и обязанность сделаться вестменом! Есть у вас к этому охота?
— Почему бы и нет?
— Отлично! Посмотрим, что можно сделать из грингорна! Итак, вы умеете ездить верхом?
— В случае нужды.
— В случае нужды? Гм… Значит, не так же хорошо, как стрелять?
— Вот еще! Что вообще значит ездить верхом? Самое трудное — сесть на лошадь. Но раз я уже сижу на ней, она ни за что не сможет меня сбросить!
— Вы в самом деле так думаете? Небось собираетесь держаться за гриву? Но вы ошибаетесь! Вы верно заметили: самое трудное попасть на лошадь, так как это зависит от вас; спуститься же с лошади значительно легче — об этом уже она сама позаботится!
— Но у меня лошадь этого не сможет сделать!
— Вы думаете? Посмотрим! Хотите попробовать?
— Охотно.
— Идемте! Сейчас только семь, и в вашем распоряжении еще целый час времени. Мы отправимся к барышнику Джиму Корнеру, у него имеется лошадка, которая уж позаботится о вас!
Мы возвратились в город и разыскали барышника — владельца большого манежа, окруженного конюшнями. Корнер сам подошел к нам и спросил о цели нашего прихода.
— Этот молодой человек утверждает, что его ни одна лошадь не сбросит с седла, — отвечал мистер Генри. — Что вы ему на это скажете, мистер Корнер? Не дадите ли вы ему влезть на вашего чалого?
Барышник окинул меня испытующим взглядом и кивнул в знак согласия головой.
— Кость у него, кажется, добротная; впрочем, молодежь не так легко сворачивает себе шею, как старые люди…
Он отдал соответствующее распоряжение, и вскоре два конюха вывели оседланную лошадь. Она была в высшей степени неспокойна и то и дело старалась вырваться. Бедный мистер Генри, видимо, испугался и просил меня отказаться от испытания, но я, во-первых, не чувствовал никакого страха и, во-вторых, смотрел на это, как на дело чести. Я велел дать мне хлыст и прикрепить шпоры. После нескольких тщетных попыток, несмотря на яростное сопротивление лошади, я все же вскочил на нее. Едва я сел в седло, как конюхи отбежали, и скакун сделал прыжок всеми четырьмя ногами в воздух, а потом — в сторону. Я удержался в седле и теперь спешил попасть ногами в стремена. Едва мне удалось это сделать, как лошадь начала лягаться, нагибая голову, когда это не помогло, она направилась к стене, чтобы там сбросить меня; однако с помощью хлыста я заставил ее повернуть в другую сторону. Тут последовала лихая, опасная для меня борьба между всадником и скакуном. Я призвал на помощь всю свою слабую сноровку и недостаточный опыт, напряг последние силы в мускулах ног и в конце концов оказался победителем. Когда я слез с лошади, ноги мои дрожали от напряжения; лошадь была совершенно взмылена, и с нее градом катил пот. Теперь она слушалась малейшего движения узды.
Барышник испугался за свою лошадь, он велел покрыть ее попоной и медленно водить на поводу. Затем он обратился ко мне:
— Этого я никак не ожидал, молодой человек! Я думал, что вы уже после первого скачка окажетесь на земле. Вы, конечно, ничего не должны платить, если хотите доставить мне удовольствие, приходите еще раз и образумьте окончательно эту бестию! У меня дело не станет за десятью долларами, — ведь это не дешевая лошадь, и если ее обуздать, то я на ней кое-что заработаю!
!!!!!Скакун сделал прыжок.
— Если вы этого хотите, я охотно опять приду к вам, — ответил я.
С тех пор как я слез с лошади, Генри не сказал ни одного слова и только смотрел на меня, качая головой. Теперь он всплеснул руками и воскликнул:
— Это действительно совсем особенный, необыкновенный грингорн! Чуть не до смерти заморил лошадь вместо того, чтобы самому быть сброшенным на песок! Кто вас этому обучил, сэр?
— Случай, благодаря которому мне подвернулся полудикий венгерский жеребец, никому не позволявший садиться на свою спину. Я его мало-помалу обуздал, хотя и рисковал при этом жизнью.
— Благодарю покорно за такое удовольствие! Я предпочитаю свой старый, набитый войлоком стул, который ничего не имеет против того, чтобы на него садились… Идемте! У меня даже голова закружилась! Но я не напрасно заставил вас стрелять и ездить верхом, на это можете положиться.
Мы пошли домой каждый к себе. В продолжение этого и следующих двух дней мистер Генри не приходил к нам, и я также не имел возможности навестить его. Только на четвертый день он зашел ко мне после обеда — знал, что я был свободен.
— Хотите со мной прогуляться? — спросил он.
— Куда?
— К одному джентльмену, который хочет с вами познакомиться.
— По какому случаю?
— Нетрудно догадаться: он никогда еще не видел ни одного грингорна!
— В таком случае я иду. Пусть он узнает, кто мы такие!
У Генри было в тот день очень лукавое выражение лица: наверняка приготовил мне какой-то сюрприз. Мы долго шли по разным улицам, пока наконец он не привел меня в какую-то контору. При этом он вошел так быстро, что я не успел прочитать надписи золотыми буквами, красовавшейся на окнах. Все же мне показалось, что я видел слова «офис» и «геодезия». Вскоре выяснилось, что я не ошибся.
В конторе сидело трое мужчин. Они встретили мистера Генри очень вежливо и радушно, а меня — с нескрываемым любопытством. На столе лежали карты, планы и среди них всевозможные землемерные инструменты. Мы находились в геодезическом бюро.
Мне была совершенно непонятна цель нашего прихода. Генри не делал заказов, не наводил справок — казалось, он пришел исключительно ради дружеской беседы. Скоро беседа эта приняла оживленный характер, и мы совершенно незаметно заговорили об окружающих предметах. Мне это было на руку, так как я мог принять большее участие в разговоре, чем если бы говорили о незнакомых мне американских делах.
Казалось, Генри чрезвычайно заинтересовался землемерным искусством; он хотел знать обо всем. Я так углубился в разговор, что, в конце концов, должен был только отвечать на вопросы, объяснять применение всевозможных инструментов и описывать способы черчения карт и планов. Должно быть, я был настоящим грингорном, ибо вовсе не догадывался о намерениях мистера Генри. Только высказавшись о сущности и различиях координатных, полярных и диагональных методов, о периметрической триангуляции, я заметил, что Генри тайком переглядывается с остальными присутствующими; мне это показалось подозрительным, и я встал, намекая этим Генри, что хочу уйти. Он не стал возражать, и нас проводили еще более приветливо, чем встретили.
Когда мы отошли настолько, что нас не могли уже видеть из бюро, Генри остановился, положил руку мне на плечо и сказал весьма довольным тоном:
— Сэр, молодой человек, грингорн! Вы мне доставили сегодня большую радость! Я прямо горжусь вами!
— Почему?
— Потому что вы превзошли ожидания этих господ и мои рекомендации!
— Рекомендации? Ожидания? Я вас не понимаю.
— И не надо. Дело, однако, очень простое. Вы недавно утверждали, что кое-что понимаете в землемерном искусстве; желая узнать, не сочиняете ли вы, я привел вас к этим джентльменам — моим хорошим знакомым — на испытание, и вы его выдержали с честью!
— Сочиняю? Мистер Генри, если вы считаете меня способным на это, я к вам больше не приду!
— Какой вы странный! Разве вы хотите лишить меня, старика, радости, которую я испытываю, глядя на вас… ведь вы же знаете: из-за вашего сходства с моим сыном! Были ли вы еще у барышника?
— Да, я бываю там каждое утро.
— И объезжали чалого?
— Разумеется!
— Ну, будет ли толк из лошади?
— Надеюсь. Сомневаюсь только, сможет ли будущий ее владелец справиться с ней так же хорошо, как я. Лошадь привыкла только ко мне: всякого другого она сбрасывает.
— Весьма, весьма рад! Очевидно, она хочет носить на своей спине только грингорнов. Пойдемте по этой боковой улице! Там я знаю замечательный ресторанчик, где можно хорошо поесть и еще лучше выпить. Отпразднуем экзамен, так превосходно выдержанный вами сегодня!
Я не мог понять мистера Генри. Он совершенно изменился. Этот одинокий, сдержанный человек хотел идти в ресторан! У него было совсем другое лицо, а голос звучал радостнее и звонче, чем раньше. «Экзамен», сказал он. Слово поразило меня, но тут оно, очевидно, ничего особенного не означало.
С этого дня он стал ежедневно посещать меня и обращался со мной, как с дорогим другом, которого боятся потерять. Все же это не давало мне возможности кичиться его вниманием: мою спесь он мгновенно сбивал тем самым роковым словом «грингорн»!
Странно, что в то же самое время изменилось отношение ко мне семьи, в которой я жил. Родители стали более внимательными, дети — более ласковыми. Я ловил тайно обращенные на меня взгляды и не мог их понять — казалось, они выражали и любовь, и сожаление одновременно.
Спустя приблизительно три недели после нашего странного посещения землемерной конторы, хозяйка попросила меня остаться к ужину дома, несмотря на то, что этот вечер был у меня свободен. Она мотивировала это тем, что придет мистер Генри и, кроме того, приглашены два джентльмена, один из которых — Сэм Хоукенс — знаменитый вестмен. Мне, грингорну, его имя ничего не говорило, но все же я был рад впервые познакомиться с настоящим и к тому же еще прославленным вестменом.
Будучи своим человеком, я, не дожидаясь удара гонга, заглянул в столовую. С удивлением я заметил, что стол был сервирован не по-обычному, а точно для какого-то торжества. Маленькая пятилетняя Эмми находилась одна в помещении; она хотела полакомиться и засунула палец в ягодный компот. Как только я вошел, она быстро вытащила его из компота и, недолго думая, вытерла о свои светлые волосы. Я погрозил ей, она же подскочила ко мне и начала что-то шептать мне на ухо. Желая загладить свою вину, она сообщила мне тайну, от которой щемило ее сердечко. Мне казалось, что я ослышался, но она повторяла все те же слова: «Ваши проводы, ваши проводы, ваш прощальный ужин».
Мой прощальный ужин! Невозможно! Кто знает, вследствие какого недоразумения возникла у ребенка эта странная мысль! Я усмехнулся. Тут послышались голоса из приемной. Гости пришли, и я отправился их встречать.
Все трое пришли одновременно; как я потом узнал, они так сговорились. Генри сперва представил меня мистеру Блэку, немного неуклюжему на вид молодому человеку, а затем Сэму Хоукенсу — самому вестмену.
Вестмен! Должно быть, у меня был не самый умный вид, когда я удивленно уставился на него. Такого человека я еще не видывал; правда, впоследствии я познакомился с не менее замечательными людьми. Уже самая личность мистера Сэма привлекала внимание, но впечатление увеличивалось еще тем, что он стоял здесь в приемной точно в таком виде, как если бы находился в прерии: в шляпе и с ружьем в руке!
Представьте себе следующую наружность.
Из-под уныло свисающих полей фетровой шляпы (при определении возраста, цвета и формы которой самый проницательный философ мог бы сломать себе голову) торчал среди леса спутанных черных волос бороды почти пугающих размеров нос — он вполне мог бы заменить стрелку солнечных часов. Вследствие обильной растительности кроме носа можно было заметить только маленькие, умные, необычайно подвижные глазки, глядевшие с неподдельным лукавством.
Он рассматривал меня так же внимательно, как и я его. Впоследствии я узнал, почему он был так заинтересован мной.
Этот «верхний этаж» покоился на туловище, которое было «упрятано» в старую, из козьей кожи тужурку и поэтому оставалось до колен невидимым. Тужурка, очевидно, была сшита для более дородного мужчины, этот же маленький человек походил в ней на ребенка, нарядившегося шутки ради в дедушкин халат. Из-под этого более чем достаточного одеяния виднелись две тощих серпообразных ноги, одетые в кожаные, с бахромой штаны, настолько поношенные, что владелец, должно быть, вырос из них уже лет двадцать тому назад. Затем следовала пара индейских сапог, в которых в крайнем случае мог бы целиком разместиться их владелец.
В руках знаменитого вестмена находилось ружье, до которого я решился бы дотронуться, только соблюдая крайнюю осторожность; оно более походило на дубину, чем на огнестрельное оружие. В этот момент я не мог придумать лучшей карикатуры на охотника прерий, но через короткое время я вполне оценил этого оригинального человека.
Внимательно разглядев меня, он тонким, точно детским голосом спросил оружейного мастера:
— Это и есть тот молодой грингорн, о котором вы рассказывали, Генри?
— Именно, — кивнул тот.
— Отлично! Он мне нравится! Надеюсь, Сэм Хоукенс ему тоже понравится! Хи-хи-хи!
С этим своеобразным смехом, который я слышал впоследствии тысячи раз, он повернулся к открывшейся в этот момент двери. Вошли хозяин и хозяйка, и из того, как они поздоровались с охотником, можно было заключить, что они встречали его раньше, но это происходило за моей спиной. Затем хозяева пригласили нас в столовую.
Мы приняли приглашение, причем Сэм Хоукенс, к моему удивлению, не разделся. Когда нас разместили за столом, он произнес, указывая на свое старомодное ружье:
— Настоящий вестмен никогда не теряет из виду своего оружия, тем более я — свою бравую Лидди! Я повешу ее вот сюда, на розетку от занавеси.
Значит, свое ружье он называл «Лидди»! Потом я узнал, что у многих вестменов вошло в привычку давать имена оружию и обращаться с ним, как с живым существом. Он повесил ружье на упомянутое место и решил сделать то же самое со своей замечательной шляпой; когда он снял ее, то, к моему ужасу, на ней остались висеть все его волосы. Можно было действительно испугаться при виде этого кроваво-красного, лишенного волос черепа! Наша хозяйка громко вскрикнула, а дети завизжали изо всех сил. Он обернулся к ним и спокойно сказал:
— Не пугайтесь, господа! В конце концов в этом нет ничего особенного. С честью и полным на то правом, которое ни один адвокат не посмел бы оспаривать, я носил с детства свои собственные волосы, пока на меня не напало десятка два индейцев, стянувших у меня заодно с волосами и кожу с головы. Здорово неприятное чувство было, но я превозмог его, хи-хи-хи! Отправился в Текаму и купил себе новый скальп; если не ошибаюсь, он назывался париком и стоил мне три больших связки бобровых шкур. Все это пустяки! Новая кожа даже практичнее старой, особенно летом: могу снимать ее, когда пот прошибает! Хи-хи-хи!
Он привесил шляпу к ружью, а парик опять напялил на голову. Затем он снял тужурку и положил ее на спинку одного из стульев. Она была сплошь в заплатках: один лоскут кожи был нашит на другой, благодаря чему эта часть одежды достигла такой толщины и твердости, что через нее едва могла бы пройти стрела индейца.
Поделиться книгой: