Рейс на эшафот

— Это не наш участок, — ответил Квант.

Человек с собакой — крошечным песиком, — которую он буквально тащил за собой через лужи, выскочил на проезжую часть и преградил путь машине.

— Черт бы его подрал! — выругался Квант и затормозил. Он опустил боковое стекло и закричал: — Какого это черта вы вздумали выскакивать на дорогу? Да к тому же так неожиданно!

— Там… там автобус, — произнес человек, с трудом переводя дыхание, и показал в глубь улицы.

— Ну и что?! — почти завизжал Квант. — Как вы можете так обращаться с собакой! Бедное животное!

— Там… там случилось несчастье.

— Ну ладно, посмотрим, — отмахнулся Квант. — Посторонитесь. — Он тронулся с места. — И прошу в следующий раз так себя не вести! — крикнул он через плечо.

Кристианссон всмотрелся в дождь.

— Да, — обреченно сказал он. — Автобус выехал на тротуар. Вон тот, двухэтажный.

— Внутри горит свет, — объявил Квант. — Передняя дверь открыта. Выйди, Калле, посмотри, что там.

Он остановил машину позади автобуса. Кристианссон открыл дверцу, машинально поправил портупею и сказал сам себе:

— Ага, ну и что тут происходит?

Так же как и Квант, он был в высоких ботинках, кожаной куртке с блестящими пуговицами, с пистолетом и дубинкой на поясе.

Квант остался в автомобиле и наблюдал, как Кристианссон спокойно направляется к передней открытой двери автобуса.

Он видел, как Кристианссон ухватился за поручень, неловко встал на ступеньку, чтобы заглянуть внутрь, а потом вдруг резко отшатнулся и присел, одновременно хватаясь правой рукой за кобуру.

Квант отреагировал быстро. Ему хватило нескольких секунд, чтобы включить красные огни и оранжевый маяк, которыми были оборудованы все патрульные машины.

Кристианссон все еще стоял, согнувшись у автобуса, когда Квант рывком распахнул дверцу и выскочил под дождь. Он уже успел вытащить и снять с предохранителя свой девятизарядный «вальтер» калибра 7,65 и даже взглянуть на часы.

Стрелки показывали тринадцать минут двенадцатого.

4

Первым полицейским из управления, который прибыл на Норра Сташунсгатан, был Гунвальд Ларссон.

Он сидел за своим письменным столом в управлении полиции на Кунгсхольмене и просматривал какой-то рапорт, в котором невозможно было разобраться, причем делал он это с отвращением и, наверное, уже в десятый раз. Одновременно он думал о том, когда же наконец эти люди пойдут домой.

В понятие «эти люди» входили среди прочих начальник Государственной полиции, его заместители, а также много разных руководителей отделов и комиссаров, которые после благополучно завершившейся демонстрации слонялись по лестницам и коридорам. Как только эти личности решат, что рабочий день удачно завершен, и уберутся, он сделает то же самое, причем как можно быстрее.

Зазвонил телефон. Он скривился и снял трубку.

— Ларссон.

— Это центральная диспетчерская? Патрульный автомобиль из Сольны обнаружил на Норра Сташунсгатан автобус, в котором полно трупов.

Гунвальд Ларссон взглянул на электрические настенные часы, которые показывали восемнадцать минут двенадцатого, и спросил:

— Каким образом патрульный автомобиль из Сольны мог обнаружить автобус, полный трупов, в Стокгольме?

Гунвальд Ларссон был старшим помощником комиссара стокгольмской уголовной полиции. Из-за тяжелого характера в управлении его недолюбливали.

Действовал он, однако, быстро и решительно и на место происшествия прибыл первым.

Он остановил машину, поднял воротник плаща и вышел под дождь. Красный двухэтажный автобус стоял поперек тротуара, пробив забор из стальной сетки. Передняя часть автобуса была смята. Кроме него Гунвальд Ларссон увидел черный «плимут» с белой крышей и белой надписью «Полиция» на дверце. Его габаритные огни были включены, а в конусе света от фар стояли двое полицейских в форме, с пистолетами в руках. Оба казались неестественно бледными. Одного стошнило прямо на его кожаную куртку, и он сконфуженно вытирал ее мокрым платком.

— Что здесь произошло? — спросил Гунвальд Ларссон.

— Там… там внутри много трупов, — сказал один из полицейских.

— Да, — добавил другой. — Вот именно. И много отстрелянных гильз.

— Один вроде бы еще живой.

— И один полицейский.

— Полицейский? — переспросил Гунвальд Ларссон.

— Да. Из уголовной полиции.

— Мы его узнали. Он работает на Вестберга-алле. В комиссии по расследованию убийств.

— Мы только не знаем, как его зовут. На нем синий плащ. И он мертв.

Оба патрульных говорили неуверенно, тихо, перебивая друг друга.

Вряд ли их можно было назвать низкорослыми, однако рядом с Гунвальдом Ларссоном они выглядели не слишком внушительно.

Гунвальд Ларссон был ростом один метр девяносто два сантиметра и весил девяносто девять килограммов. Он имел плечи боксера-профессионала в тяжелом весе и огромные волосатые руки. Его зачесанные назад светлые волосы уже успели намокнуть.

Сквозь шум дождя донесся вой нескольких сирен. Казалось, он доносился с разных сторон. Гунвальд Ларссон прислушался к ним и спросил:

— Разве это Сольна?

— Мы находимся как раз на границе, — хитро парировал Квант.

Гунвальд Ларссон перевел лишенный всякого выражения взгляд своих голубых глаз с Кристианссона на Кванта. Потом быстрым шагом направился к автобусу.

— Там… как на бойне, — сказал Кристианссон.

Гунвальд Ларссон даже не прикоснулся к автобусу. Он заглянул в открытую дверь и осмотрелся.

— Да, — произнес он спокойно. — Выглядит именно так.

5

Мартин Бек остановился на пороге своей квартиры в Багармуссене. Он снял плащ и шляпу, стряхнул с них воду на лестничную клетку, повесил в коридоре и только потом закрыл дверь.

В прихожей было темно, но ему не хотелось включать свет. Из-под двери комнаты дочери пробивалась узкая полоска света, оттуда доносились звуки радио или проигрывателя. Он постучал и вошел.

Дочь звали Ингрид, ей было шестнадцать лет. За последнее время она заметно повзрослела, и с каждым разом общаться с ней становилось легче. Она была спокойной, деловитой, достаточно умной, и ему нравилось с ней разговаривать. Она училась в последнем классе основной школы и успешно справлялась с учебой, хотя и не принадлежала к той категории, которую в его времена называли зубрилами.

Сейчас она читала, лежа в кровати. Проигрыватель, стоявший на столике возле кровати, был включен. Она слушала не поп-музыку, а что-то классическое. Ему показалось, Бетховена.

— Привет, — сказал он. — Ты еще не спишь?

Он осекся, поняв, насколько бессмыслен его вопрос, и подумал о тех банальностях, которые эти стены слышали за последние десять лет.

Ингрид отложила книгу и выключила проигрыватель.

— Привет, папа. Ты что-то сказал?

Он покачал головой.

— Господи, у тебя совершенно промокли ноги, — заметила дочь. — Там все еще льет?

— Как из ведра. Мама и Рольф спят?

— Наверное. Мама загнала Рольфа в постель сразу после обеда. Сказала, что он простужен.

Мартин Бек присел на край кровати.

— А он не простужен?

— Во всяком случае, мне показалось, что он выглядит совершенно здоровым. Но послушно улегся спать. Наверное, чтобы не делать на завтра уроки.

— Зато ты прилежная. Что учишь?

— Французский. Завтра у нас контрольная. Не хочешь меня проверить?

— Вряд ли от этого будет какой-нибудь толк. Французский я знаю плохо. Лучше ложись спать.

Он встал, а дочь послушно скользнула под одеяло. Он заботливо подоткнул одеяло и, уже закрывая за собой дверь, услышал ее шепот:

— Скрести за меня завтра пальцы.

— Спокойной ночи.

Он зашел на темную кухню и несколько минут постоял у окна. Казалось, дождь немного утих, однако это впечатление могло быть обманчивым, потому что окно кухни выходило на подветренную сторону. Мартин Бек попытался представить себе, что происходило сегодня во время демонстрации перед американским посольством и как напишут об этом завтра в газетах: назовут ли действия полиции беспомощными и неумелыми или охарактеризуют их как жесткие и провокационные? В любом случае без критики не обойдется. Будучи полицейским, он испытывал чувство солидарности по отношению к своим коллегам, и сколько он себя помнил, так было всегда. Однако в душе он признавал, что часто критика была обоснованной, если, конечно, не придираться к мелочам. Он вспомнил, что однажды вечером несколько недель назад сказала Ингрид. Многие ее одноклассники активно интересовались политикой, участвовали в митингах и демонстрациях, и большинство из них были крайне плохого мнения о полиции. Маленькой, призналась Ингрид, она гордилась тем, что ее отец служит в полиции, а теперь предпочитает не упоминать об этом. И не потому, что ей стыдно, а просто сразу начинаются споры, и от нее ожидают, что она возьмет на себя ответственность за действия всей полиции. Конечно, это глупо, но тут уж ничего не поделаешь.

Мартин Бек вошел в гостиную, остановился у двери в спальню и услышал негромкое похрапывание жены. Он осторожно постелил себе на диване, зажег настольную лампу и задернул шторы. Диван он купил недавно и под предлогом, что не хочет беспокоить ее, когда возвращается поздно ночью домой, из общей с женой спальни перешел спать в гостиную. Она протестовала, ссылаясь на то, что он часто работает по ночам до самого утра, а потом днем отсыпается, а потому она не хочет, чтобы он лежал в гостиной и мешал. Он обещал, что в таких случаях будет лежать и мешать в спальне, где она редко бывает днем. Вот поэтому уже целый месяц он спал в гостиной и прекрасно себя чувствовал.

Его жену звали Ингой.

Отношения между ними с годами все больше ухудшались, и теперь он чувствовал облегчение оттого, что не нужно больше делить с ней одну постель. Из-за этого чувства облегчения он испытывал иногда угрызения совести, но после шестнадцати лет супружеской жизни невозможно было разобраться, кто прав, кто виноват, и он уже давно перестал над этим задумываться.

Мартин Бек сдержал кашель, снял мокрые брюки и повесил их на стул перед радиатором. Сидя на краю дивана и стягивая носки, он подумал о том, что ночные прогулки Кольберга под дождем могут объясняться тем, что и его супружеская жизнь тоже начинает становиться скучной и обременительной.

Так скоро? Ведь Кольберг женился всего полтора года назад.

Поэтому Мартин Бек отбросил эти мысли еще до того, как снял первый носок. Леннарт и Гюн, несомненно, счастливы друг с другом. Впрочем, какое ему до этого дело?

Он встал и голым подошел к книжной полке. Долго выбирал и наконец решил взять книгу, написанную английским дипломатом сэром Юджином Миллингтоном-Дрейком, в которой повествовалось о «Графе Шпее» и битве у берегов Ла-Платы.[2] Он купил эту книгу в букинистическом магазине еще год назад, но до сих пор у него не было времени прочесть ее. Он забрался в постель, откашлялся, испытывая чувство вины, открыл книгу и обнаружил, что у него нет сигарет. Одним из преимуществ спать на диване было то, что теперь он мог без всяких осложнений курить в постели.

Он снова встал, вытащил из кармана плаща намокшую и смятую пачку сигарет «Флорида», аккуратно разложил для просушки сигареты на ночном столике и закурил ту из них, которая показалась ему наиболее пригодной для употребления. Он уже собирался лечь с сигаретой во рту и занес одну ногу над диваном, когда вдруг зазвонил телефон.

Телефон у них стоял в прихожей. Еще полгода назад Мартин Бек сделал заказ на установку дополнительной розетки в гостиной, но, принимая во внимание темпы работ телефонной станции, он наверняка будет счастливчиком, если заказ выполнят хотя бы через полгода.

Он быстро подошел к телефону и взял трубку еще до того, как раздался повторный звонок.

— Бек.

— Комиссар Бек?

Он не узнал голоса в трубке.

— Да, это я.

— Говорит центральный полицейский пульт связи. Обнаружено много убитых пассажиров в автобусе сорок седьмого маршрута недалеко от конечной остановки на Норра Сташунсгатан. Вас просят немедленно прибыть туда.

В первый момент Мартин Бек подумал, что это чей-то глупый розыгрыш или кто-то пытается выманить его под дождь — просто так, шутки ради.

— От кого поступило сообщение? — спросил он.

— От Ханссона из пятого. Хаммара уже известили.

— Сколько убитых?

— Точно еще неизвестно. По меньшей мере шестеро.

— Кто-нибудь задержан?

— Нет, насколько мне известно.

Мартин Бек подумал: «Кольберга я захвачу по пути. Надеюсь, удастся вызвать такси». Вслух он сказал:

— Хорошо, я сейчас приеду.

— Еще одно, комиссар…

— Да?

— Один из убитых… кажется, это кто-то из ваших людей.

Мартин Бек крепко сжал трубку.