– Нет, сэр, мистер Раскин сделал заказ по телефону.

– Значит, он сам позвонил вам и заказал все эти вещи, я вас правильно понял?

– Совершенно верно, сэр. Он лично обратился к нам по телефону и сделал заказ.

– А как это звучало?

– Не понял, сэр, о чем вы спрашиваете?

– Я спрашиваю, какой у него был голос.

– Нормальный приятный голос, сэр. По крайней мере, так мне показалось. Сейчас я уже не помню.

– Может быть, вы хоть что-нибудь припомните?

– Ну, едва ли. У нас такая масса заказов каждый день, что, сами понимаете, это очень трудно...

– Конечно, я понимаю. Ну что ж, большое, вам спасибо...

– Правда, была одна особенность.

– И какая же, сэр?

– Он попросил, чтобы я говорил немножко громче. Мистер Раскин специально попросил об этом. Он прямо так и сказал мне: “Извините, говорите, пожалуйста, погромче, хорошо? Я немного глуховат”.

– Так, понятно, – сказал Мейер, пожав плечами. – Ну хорошо, большое вам спасибо за содействие.

Зазвонил телефон на соседнем столе, и Энди Паркер, который продолжал слоняться от стола к столу, убивая время, снял трубку.

– Восемьдесят седьмой участок полиции, детектив Паркер слушает.

– Карелла на месте? – спросили на другом конце провода.

– Ага, минуточку. А кто это?

– Питер Крониг из лаборатории.

– Сейчас позову, Крониг, – Паркер положил трубку рядом с аппаратом, крикнул: “Стив, это тебя!” и только после этого оглядел дежурку. – А куда же делся Карелла, черт бы его побрал? Он же только что был здесь.

– А он у лейтенанта, – сказал Клинг.

Паркер снова взялся за трубку.

– Крониг, ты слушаешь? Он сейчас зашел к лейтенанту. Сказать ему, чтобы он перезвонил тебе, когда выйдет, или ты можешь передать и через меня?

– Мне нужно сообщить ему результаты экспертизы носков и ботинок, которые прислали нам из морга. У вас есть карандаш и бумага?

– Найдутся, одну минуточку, – мрачно отозвался Паркер. Он совсем не собирался впрягаться в чужую работу, по крайней мере, в это утро. Его дело было отправиться в кафе-кондитерскую и спокойно сидеть там. Тут он дал себе зарок никогда больше не брать телефонных трубок без крайней необходимости. Присев на краешек стола, он достал карандаш и блокнот. – Крониг, ты слушаешь? Давай, что там у тебя, – сказал он замогильным голосом и, прижимая плечом трубку к уху, приготовился записывать.

– Носки самые простые и купить их можно где угодно, понимаете, Паркер? Известно лишь то, что материал их содержит шестьдесят процентов дакрона и сорок процентов хлопка. Конечно, можно было бы установить пять или шесть фирм, выпускающих такие носки, но особого смысла в этом нет. Дело в том, что их можно купить в любой лавке.

– Так, понятно, – сказал Паркер. – Значит, с ними у тебя все?

В своем блокноте он записал лишь одно: “Носки – производитель неизвестен”.

– Нет, остаются еще ботинки, – сказал Крониг. – Про них мы знаем немножко больше, хотя я представить себе не могу, каким образом эти данные можно увязать со всем остальным.

– Все равно, давай, что там у тебя, – сказал Паркер.

– Ботинки простые, черные, самой обычной модели. Никаких дырочек, узоров, нормальный каблук и задник. Полное отсутствие каких-либо украшений. Мы сопоставили их с имеющимися у нас образцами и выяснили, что их производит обувная компания в Питтсбурге. Фирма эта очень крупная, Паркер, она в огромных количествах выпускает простую, немодельную обувь – и мужскую, и женскую, понятно?

– Ага, – подтвердил Паркер. Пока что он не записал ни единого слова о ботинках. – Так что же особенного вы обнаружили в этой паре?

– Видишь ли, эта компания, как выяснилось, поставляет ботинки для военно-морского флота США, но только одну-единственную модель – простые черные ботинки.

– Так, – сказал Паркер.

– Вы понимаете?

– Понимаю. Это и есть те самые ботинки?

– Совершенно верно. Но как они оказались на этом старике – непонятно.

– А в чем дело?

– Они утверждают, что этому типу шестьдесят лет. А видели вы когда-нибудь военного моряка, которому шестьдесят лет?

Паркер задумался.

– Могу спорить на что угодно, что шестидесятишестилетние адмиралы у нас есть, – сказал он. – А ведь адмирал тоже считается моряком?

– Как-то никогда не думал об этом, – сказал Крониг. – Ну, в какой-то мере это так. Ботинки этой модели делают специально для военно-морского флота, и купить их можно только в специализированных лавках ВМФ. Стоят они там восемь долларов девяносто пять центов пара. Вы полагаете, что адмирал стал бы покупать себе такие дешевые ботинки?

– У меня нет ни одного знакомого адмирала, – сказал Паркер. – И вообще, пускай об этом болит голова у Кареллы, а мне это ни к чему. Спасибо, что позвонили.

– Не за что, – сказал Крониг и повесил трубку.

– Могут адмиралы носить ботинки за восемь девяносто пять пара? – спросил Паркер, не обращаясь ни к кому в частности.

– Я ношу ботинки, которые стоят больше, – сказал Мейер. – А я никакой не адмирал, а самый обычный коп.

– Я где-то читал, что Эдгар Гувер не любил, когда полицейских называют копами, – сказал Клинг.

– Да? А с чего бы это? – Паркер почесал в затылке. – Коп и есть коп, так или не так? А если мы не копы, то кто же?

Капитан Фрик протиснулся сквозь дверцу в перегородке и крикнул:

– Фрэнки Эрнандес сегодня здесь?

– Да, он здесь, капитан, – сказал Мейер. – Просто он сейчас в туалете.

– Так, хорошо, – сказал Фрик. На лице его было выражение мучительного раздумья, будто он силился разрешить какую-то важную проблему и, похоже, зашел в тупик.

Честно говоря, в жизни вообще было очень мало проблем, к решению которых был бы готов капитан Фрик. Формально он стоял во главе всего полицейского участка, хотя на практике редко когда распоряжался кем-нибудь, кроме патрульных полицейских. Во всяком случае, никто не припомнит, чтобы он хоть раз что-нибудь посоветовал лейтенанту Бернсу, который, впрочем, и сам отлично справлялся с работой детективов. Фрик вообще не отличался особой сообразительностью и к полицейской работе относился как к неизбежности. Он всегда старался перепоручать любое сложное дело кому-нибудь другому, но сам при этом был готов пожинать плоды чужих трудов. И еще позволял себе капризничать и даже гневаться, кудахча, как курица, высидевшая цыпленка.

Вот и сейчас, дожидаясь Фрэнка Эрнандеса, Фрик просто кипел от раздражения и злился на все и вся. Он наверняка отправился бы за ним в туалет, не будь он так твердо убежден, что все дела полиции должны вершиться в пристойном официальном помещении. Поэтому он нетерпеливо расхаживал взад и вперед вдоль перегородки, постоянно поглядывая в сторону запертой двери туалета. Когда же Эрнандес наконец появился, Фрик сразу бросился к нему навстречу.

– Фрэнки, у меня тут возникла проблема, – сказал он.

– Да, капитан Фрик, а в чем же дело? – спросил Эрнандес, вытирая руки носовым платком. В данный момент он как раз собирался спуститься вниз к Мисколо и сказать ему, что около умывальника кончились бумажные полотенца.

– Тут, знаешь, есть один мальчишка, который вечно впутывается в какие-то неприятные истории. Мальчик он очень хороший, но постоянно крадет всякую мелочь с уличных прилавков: фрукты там и все такое прочее. Ущерб, конечно, невелик, но за ним это замечено уже раз семь-восемь. Понимаешь, Фрэнки, мальчишка этот пуэрториканец, и ты наверняка его знаешь. Вот поэтому я и подумал, что хорошо бы просто поговорить с ним для начала. Может, он будет поосторожнее впредь, да и нас избавит от лишних хлопот. Ты ведь наверняка знаешь этого парнишку. Это Хуан Бордигос, постарайся поговорить с ним до того, как он влипнет во что-нибудь серьезное. Ладно? Вчера сюда заходила его мать, честная и работящая женщина. Ей совсем ни к чему, чтобы сына ее таскали по судам. Сейчас ему всего двенадцать лет, Фрэнки, и пока еще можно удержать его. Ну так как, ты поговоришь с ним?

– Конечно, обязательно поговорю, – сказал Эрнандес.

– Ты знаешь этого мальчишку?

– Нет, – улыбнулся Эрнандес. – Но обязательно разыщу его.

Так уж сложилось, что все коллеги пребывали в убеждении, будто Эрнандес знает всех испанцев и пуэрториканцев на территории участка. Действительно, он здесь родился, вырос и знал тут очень многих, ничуть не отличаясь в этом от всех остальных местных жителей. И тем не менее, только Фрэнки Эрнандес был связующим звеном между полицейскими и пуэрториканцами района. Поэтому коллеги частенько обращались к нему за советом. Точно так же и местные жители всякий раз просили его о поддержке: и когда им угрожала преступность, и когда стражи порядка сами выходили за пределы своих полномочий. Правда, находилось достаточно и таких, причем с обеих сторон, которые терпеть не могли Фрэнки Эрнандеса. Кое-кто в участке ненавидел его только за то, что он пуэрториканец, несмотря на всю пропаганду идеи братства людей, надевших синюю полицейскую форму. Они почему-то считали, что пуэрториканцы вообще не имеют права работать полицейскими, а уж тем более – дослуживаться до чина детектива. На улице же его зачастую недолюбливали за то, что никому из своих знакомых он ни в чем не делал поблажек, касалось ли дело нарушений уличного движения, хулиганского поведения, драки или же кражи со взломом. Эрнандес никогда не шел на уступки по личным мотивам. Он честно и открыто заявлял об этом, и никакие намеки на давнее соседство или проведенное вместе детство не производили на него ни малейшего впечатления. Черт побери, он работает в полиции, и дело его поддерживать закон и порядок.

И нужно сказать, что всем этим Фрэнки Эрнандес заслужил себе глубокое уважение почти повсеместно. Он родился и вырос в одном из самых неспокойных районов города, неся на себе печать “культурного конфликта” с самого раннего детства. Ему пришлось преодолеть и языковой барьер, ведь в доме его детства говорили только по-испански. Мальчик из городских трущоб, он геройски сражался в морской пехоте во время Второй мировой войны, а потом, поступив работать в полицию, по иронии судьбы стал нести службу на тех самых улицах, которые взрастили его. И вот он дослужился до детектива 3-го разряда. Путь был достаточно долгим и мучительным, и битва эта до сих пор не была окончена. Нет, она продолжалась и по сей день, ведь Фрэнки Эрнандес был борцом за правое дело. Он хотел доказать всему миру, что пуэрториканский парень тоже может быть хорошим и порядочным человеком.

– Значит, ты поговоришь с ним, Фрэнки? – повторил свой вопрос Фрик.

– Конечно, поговорю. Постараюсь встретиться с ним прямо сегодня вечером.

– Вот спасибо, Фрэнки, – лицо Фрика расплылось в улыбке. Он похлопал Фрэнки по плечу и заторопился в свой кабинет, расположенный на первом этаже. Эрнандес тем временем приоткрыл дверь в канцелярию и сказал:

– Мисколо, в туалете кончились бумажные полотенца.

– Ладно, я принесу, – бросил Мисколо, не отрывая взгляда от пишущей машинки. Но потом, как бы припомнив что-то, он развернулся на вертящемся кресле и добавил: – Послушай, Фрэнки, Стив говорил тебе насчет Мэй Риардон?

– Ага.

– Так ты как?

– Согласен.

– Вот и прекрасно, очень хорошо. А полотенца эти я занесу попозже.

Эрнандес вошел в дежурку. Не успел он усесться за свой стол, как тут же зазвонил телефон. Он вздохнул и взял трубку.

* * *

За запертой дверью с табличкой “Л-нт ПИТЕР БЕРНС” Карелла следил за поведением своего начальника.

Лейтенанту Бернсу явно не хотелось заводить этот неприятный разговор, что отражалось не только на его лице, но и во всем поведении: он нервничал, то сжимая, то разжимая кулаки.

– Послушай, – сказал Бернс, – неужто ты думаешь, что этого ублюдка я ненавижу меньше, чем ты?

– Да я это прекрасно знаю, Пит, – сказал Карелла. – И я сделаю все, что требуется...

– Ты думаешь, мне доставил удовольствие этот звонок лейтенанта Абернати из главного управления? Как только ты ушел, Стив, тут же раздался звонок, и дежурный объявил мне, что со мной желает разговаривать лейтенант Абернати из этого чертового заведения на Хай-стрит. Этот Абернати берет трубку и спрашивает, работает ли у меня некий Стив Карелла и известно ли мне о том, что он разослал фотографии убитого по всем газетам, за исключением одной-единственной. А еще предупредил, что если полиция хочет наладить плодотворное сотрудничество со средствами массовой информации, то она должна относиться одинаково благожелательно ко всем газетам города. А потом он потребовал, чтобы я объявил тебе замечание и немедленно отправил фотографии в газету Клиффа Сэведжа, сопроводив материал твоими извинениями в письменной форме. И к тому же, он хочет, чтобы перед отправкой я ему все это показал. Вот так вот, Стив.

– Хорошо, я все сделаю, – сказал Карелла.

– Ты же знаешь, как я ненавижу этого ублюдка Сэведжа.

– Конечно, знаю, – сказал Карелла. – Вообще, это была дурацкая затея, такие чисто ребяческие уколы никогда не приносят ничего хорошего.

– Ты на меня обиделся?

– С чего это ты взял? Ведь указание поступило сверху, разве не так?

– Конечно, так, – Бернс покачал своей похожей на пушечное ядро головой; лицо его при этом имело самое мрачное выражение. – Особо не расписывай там, Стив. Просто напиши, что, дескать, к сожалению, ваша газета выпала из списка адресатов или что-нибудь вроде этого. Уж лучше положить на стол полицейский жетон, чем унижаться перед таким мерзавцем.

– Хорошо, – сказал Карелла. – Я сразу же займусь этим.

– Ладно, иди, – сказал Бернс. – А кто-нибудь уже откликнулся на фотографии?

– Нет пока, – сказал Карелла, открывая дверь. – У тебя ко мне есть еще что-нибудь, Пит?

– Нет, нет, ничего, иди и занимайся работой. Давай.

Едва Карелла вошел в дежурку, к нему тут же подошел Эрнандес:

– Стив, пока ты разговаривал с лейтенантом, тебе тут звонили.

– Да? – отозвался Карелла.

– Ага. Звонил какой-то малый, который видел опубликованную в газете фотографию. Он утверждает, что опознал нашего покойника.

Глава 6

Человека, позвонившего в Восемьдесят седьмой участок и заявившего, что он опознал покойника, звали Кристофером Рэндомом. На вид ему было около шестидесяти с небольшим, и отличался он тем, что во рту у него сохранилось всего четыре зуба: два передних на верхней челюсти и два, тоже передних, – на нижней. Он сообщил детективу Эрнандесу, что его легко разыскать в баре под названием “Конец пути”, там Карелла с Эрнандесом и нашли его в половине двенадцатого в тот же день.

“Конец пути” просто удивительно оправдывал свое название, ибо для большинства его завсегдатаев он и вправду оказывался концом пути. Публика здесь была в помятых и засаленных костюмах неопределенного цвета. Почти все сидели в головных уборах, всем было за пятьдесят, и у всех были красные носы и слезящиеся глаза хронических алкоголиков.

Кристофер Рэндом тоже не представлял собой исключения. Он был обладателем именно такого носа и таких глаз, да еще, как уже сказано, четырех зубов. В целом же он производил впечатление экспоната, который долго хранился в банке со спиртом. Карелла осведомился у бармена, кто здесь Рэндом, и вместе с Эрнандесом направился в дальний конец бара. Карелла предъявил Рэндому свой жетон детектива. Тот сначала недоуменно уставился на него, а потом кивнул и привычным жестом опрокинул в глотку остаток стоявшего перед ним виски. Он рыгнул, и от него понесло таким перегаром, что Карелла с Эрнандесом едва устояли на ногах.

– Мистер Рэндом? – спросил Карелла.

– Он самый, – сказал Рэндом. – Кристофер Рэндом, Гроза Востока.

– Почему вы так себя называете? – спросил Карелла.

– Простите, что называю?