Узнаваемость иронически изображаемого героя отнюдь не единственный признак «сказок для умных». Они отмечены тонким искусством комедийного диалога и виртуозным использованием живой разговорной речи. Рассказчик в этих сказках не перестает едко и весело смеяться. Авторская издевка над газетной пошлостью и канцелярским дурновкусием, над наукообразным пустословием и официозным велемудрием не покидает страниц. Городской питерский жаргон двадцатых годов, язык объявлений и вывесок, стилизованных «сводок», «заяв», «справок», язык дворового фольклора, частушек, сентиментальных романсов, базарной рекламы и другие стилистические вариации отличают причудливый рисунок шефнеровской прозы.
И есть в этой прозе еще один колоритный — обязательный! — художественный слой, о котором нельзя не упомянуть. Это пародийные стихи, продукция многочисленных вымышленных стихоплетов. Какую бы повесть мы ни открыли, мы найдем в ней традиционную для Шефнера фигуру поэта-неудачника, поставщика рифмованных шуток и сентенций. В одном случае в этом амплуа выступает «высокопродуктивный поэт», выдающий ежемесячно не менее четырех погонных метров заздравных стихов. В другом случае наплыву пиитов-графоманов противостоит система агрегатов, выполняющих решительные редакторские функции. В рассказе «Когда я был русалкой» (1972) мы знакомимся с «гениальным поэтом-консультантом», чей образ доведен уже до абсолютного абсурда. И даже сам Павел Белобрысов в «Лачуге должника» страдает, как представляется рассказчику, «маниакальным тяготением к рифмачеству».
Словом, и в своей фантастической прозе Шефнер остается поэтом — и лириком, и озорным пародистом.
5 В октябре 1988 года, давая интервью «Литературной газете», Шефнер счел нужным вновь напомнить о своей родословной.
И вот в какой связи.
Дотошный читатель спрашивал в письме: не является ли его дальним предком забытый ныне немецкий поэт Иоганн Георг Шефнер, некогда друживший с самим Кантом? На что Вадим Сергеевич ответил: «Не думаю. По семейным данным, те фон Шефнеры, от которых мы ведем свой род, поселились на Руси при Алексее Тишайшем. И уж больше никакой другой родины, кроме России, не знали. Частичка «фон» употреблялась все реже, а потом и вовсе отпала. Традиционной профессией мужчин была флотская служба. Дед мой, Алексей Карлович Шефнер, командовал военным транспортом «Манджур» на Тихом океане и считается основателем города Владивостока. Об этом, впрочем, не раз уже писалось...»
Однако не только желание удовлетворить любопытство читателя руководило здесь Шефнером. Ему представился случай коснуться того момента своей биографии, который вместо заслуженной гордости с детства сулил тревогу и о котором распространяться открыто прежде не полагалось.
«Во всех анкетах, где был вопрос о социальном положении, — рассказывал Шефнер, — всегда писал: из дворян. И могу сказать, что чрезмерно больших неприятностей по этому пункту не имел, хотя и опасался их, ибо знал, что у родственников и знакомых они были, особенно после убийства Кирова в 1934 году. А меня, как говорится, Бог миловал...» Причина сей благодати, по словам писателя, была такая: «дворянский отпрыск» смолоду приобщился к физическому труду, работал и на заводе, и на стройке, в результате чего даже справку получил в 1933 году, подтверждающую, что гражданин Шефнер В. С. принадлежит к рабочему сословию и в списках лишенцев не состоит.
Но если с дворянским титулом как-то обошлось, Бог действительно миловал, то на пути литературном Шефнер быстро столкнулся и с подозрительностью, и с предвзятостью.
«Неприятности подстерегали меня, — продолжал он в интервью, — с другой стороны и в другое время: когда я был уже профессиональным литератором, человеком, прошедшим войну и блокаду. Кампания борьбы с «космополитизмом» каким-то образом коснулась и меня. Очевидно, из-за «иностранной» фамилии. Или кому-то померещилось какое-то иное ее происхождение. Сыграло свою роль и печально известное постановление 1946 года, ударившее отнюдь не только по тем, кто был в нем непосредственно поименован. Одна из газет с явным осуждением назвала меня подражателем Гейне (?!), Пастернака и Багрицкого. Другая писала, что мои стихи воспринимаются „как нечто чуждое и враждебное духу нашего народа и времени“».
Да, дорого доставалась Шефнеру верность родовому имени. Но эта же верность, унаследованные от предков постоянство характера и врожденное чувство собственного достоинства дали ему силы выстоять вопреки самым страшным историческим обстоятельствам.
«Быть самим собой, быть верным себе» — этот нравственный принцип, эту «позицию души» Шефнер отстаивал всегда — и в жизни, и в творчестве.
Игорь Кузьмичев 
1938
Детство
Ничего мы тогда не знали, Нас баюкала тишина, Мы цветы полевые рвали И давали им имена. А когда мы ложились поздно, Нам казалось, что лишь для нас Загорались на небе звезды В первый раз и в последний раз. ...Пусть не все нам сразу дается, Пусть дорога жизни крута, В нас до старости остается Первозданная простота. Ни во чьей (и не в нашей) власти Ощутить порою ее, Но в минуты большого счастья Обновляется бытие, И мы вглядываемся в звезды, Точно видим их в первый раз, Точно мир лишь сегодня создан И никем не открыт до нас. И таким он кажется новым И прекрасным не по летам, Что опять, как в детстве, готовы Мы дарить имена цветам. Цветные стекла
Покинул я простор зеленый И травы, росшие внизу, Чтобы с веранды застекленной Смотреть июльскую грозу. И, в рамы тонкие зажатый, Такой привычный, но иной, На разноцветные квадраты Распался мир передо мной. Там через поле шла корова, И сквозь стекло была она Сперва лилова и багрова, Потом желта и зелена. Но уж клубились вихри пыли, И ливень виден был вдали, И в пестром небе тучи плыли, Как боевые корабли. И, точно пламенем объята, Сосна, где с лесом слился сад, Вдруг из зеленого квадрата В багровый вдвинулась квадрат. И разбивались о карнизы Потоки крупного дождя, И пылью опускались книзу, Из цвета в цвет переходя. И тучи реяли, как флаги На древках молний, И во мгле Чертили молнии зигзаги И льнули к трепетной земле. Так, по земле, тоской объяты, Под ветра судорожный вой Они прошли Сквозь все квадраты — И цвет не изменили свой. «Вдали под солнцем золотились ели...»
* * * Вдали под солнцем золотились ели, А здесь, отвергнув животворный зной, Шуршал камыш и лилии горели Прозрачной, нездоровой белизной. И, на меня уставив изумруды Недвижных глаз, бездумных, как всегда, Лягушки, точно маленькие будды, На бревнышке сидели у пруда. Молчали все цветы на стеблях тонких, И тишина, казалось мне тогда, Давила на ушные перепонки, Как на пловца глубокая вода. Но слышалась мне в длительном молчанье Болотных трав, видневшихся вдали, Невидимая дрожь существованья, Корней шуршанье в глубине земли. Тревога
Тревожные взревут сирены — И сразу в город хлынет мгла, И в темноту уйдет мгновенно Адмиралтейская игла. Погаснут лампочки в витринах, Замглится невская вода, — Так, свет ненадобный отринув, Померкнет город, — и тогда Из высоты глухой и черной, Из поднебесной высоты Услышишь рев многомоторный, Нежданный шум услышишь ты. Не птиц ли то враждебных стая Летит сюда издалека, Туманом черным обрастая И прободая облака, Летит в тумане ядовитом, Летит, пощады не суля, Росою смертной — люизитом — Кропить асфальты и поля? Но, точно скальпель неподкупный В хирурга опытной руке, Прожектор луч отбросит крупный И вскроет мглу. И вдалеке Увидишь ты: светлей зарницы, Быстрей разящего клинка, Летят серебряные птицы, Расталкивая облака. И, как невянущие маки, На крылья им нанесены Опознавательные знаки Твоей единственной страны. Над городом и над тобою, Как нарастающий прибой, Они летят, готовы к бою. Кто знает — может, завтра бой. После дождя
Пробрались мы лохматым лугом Туда, под лиственный навес, Где капли стряхивал упруго И охорашивался лес. И запах луговых растений Теснил дыхание в груди, И наши сдвоенные тени Шагали молча впереди. И радуга из-за болота На дальний опиралась лес, Как триумфальные ворота Для нас открывшихся небес. Подражание английскому
«Скорее станет сушь водой И мгла сойдет за свет, Луна покажется звездой И утвержденьем «нет», На камне вырастут цветы И крылья обретут кроты, — Чем мы расстанемся с тобой» — Так говорила ты. На камне не растут цветы, В земле по-прежнему кроты — Не надо крыльев им. И только ты, И только ты Отчалила с другим. Вода — по-прежнему вода, Луной — луна, Звездой — звезда, И мглою — мгла, И светом — свет Остались навсегда. И лишь тебя со мною нет, И в этом вся беда. Обещание
В минуты длительных прощаний На склоне гаснущего дня Невыполнимых обещаний, Мой друг, не требуй от меня. Не оборвали годы странствий Сердца связующую нить, И лишь в излишнем постоянстве Меня ты можешь обвинить. Он близок, час иной разлуки, И я оставлю мирный труд, И мы пожмем друг другу руки, Как в песне неспроста поют. Я верю, что во всем мы правы И правотой своей сильны, — Да озарит нам солнце Славы Тропу тернистую Войны! Но, если пулей вероломной Жизнь будет прервана моя, О девушке, простой и скромной, В свой смертный час припомню Не путая тебя с другими, Средь дыма боевых полей Я повторю простое имя, Твое коротенькое имя, Как имя Родины своей. 1939
«Как якорю не выплыть из воды...»
* * * Как якорю не выплыть из воды, Как облаку не утонуть в воде, Как птице не подняться до звезды И как на землю не упасть звезде, — Так мне тебя не позабыть вовек; И клены, шелестящие листвой, И тишь озер, и шум тяжелых рек — Мне все напоминает голос твой. Я никогда, быть может, не пойму, Чему я рад в тебе, чему не рад, Но все дороги к дому твоему Ведут меня, и нет пути назад. «Я сожалею, что и ты...»
* * * Я сожалею, что и ты Когда-нибудь уйдешь навеки Из мира, где растут цветы И в берега стучатся реки. Вставать не будешь по утрам И, спать укладываясь поздно, Через стекло оконных рам Не будешь вглядываться в звезды. (Ведь, как и прежде, в темноте, В земные вглядываясь дали, Светиться будут звезды те, Что мы вдвоем с тобой видали.) Подсолнечник
Не знаю, что тому виною, Но был засушлив этот год, И пахло гарью торфяною От высыхающих болот. У обмелевшей переправы, Где обнажился дна кусок, Торчали высохшие травы, Как гвозди, вбитые в песок. Ничто не радовало взгляда. И он передо мной возник, Как солнца дальнего двойник, За пыльной изгородью сада. Он цвел, не ведая печали, Средь зноя, среди дымной мглы, И лепестки его торчали, Как зубья дисковой пилы. Он врос в земли тугую бездну Корней сцеплением тугим — И стало то ему полезно, Что было гибельно другим. А я стоял у той ограды, Молчали пыльные листы, И, не дающие прохлады, Склонялись чахлые кусты. И пот ручьями тек по коже, И было небо все в дыму, И душно было мне — и все же Я не завидовал ему. И никогда мне не мечталось Стоять, как желтые цветы, На трав смертельную усталость Бесцельно глядя с высоты. Утренний ветер
Я развел на поляне костер, И на землю прилег, и смотрел, Как багровые крылья огня Трепетали над сонной травой. Но сгущалась июльская ночь, И неслышно костер догорал, И когда я уснул, то во сне Неожиданно встретил тебя. Ты, смеясь, мне сказала: «Вставай», Ты сказала: «Я снова с тобой», — И прохладные губы твои Ощутив на горячих губах, Я проснулся — и вижу: заря Сквозь зеленую чащу видна, И роса на траве, и кругом Тишина, даже птицы молчат. А твоих не осталось следов — Только горечи вкус на губах. Это утренний ветер подул И золу мне бросает в лицо. Картина
В. А. Л.
В комиссионном магазине Висит картина на стене: Горят костры под небом синим, Котлы клокочут на огне, Костры струят прямое пламя, Сверкая искрами во мгле, А вдалеке, на заднем плане, Лежит повстанец на земле. Пускай он молодой и ловкий, Но кончены его пути: Ему пеньковые веревки Не разорвать и не уйти. Так он минуты ждет последней, Тоскою смертною томим, И с поднятой ногой передней Огромный слон застыл над ним. И молчаливые сипаи Зачем-то выстроились в ряд, И, тихо копоть осыпая, Костры смолистые горят. И я не смею отвернуться: Что, если отвернусь — и вдруг Глухие стены покачнутся И все изменится вокруг: Костров пошевельнется пламя, Замрут сипаи не дыша, И грузный слон на заднем плане Опустит ногу не спеша. Древняя крепость
А. Гитовичу
Вдали звенят бубенчики коров, Поет пастух, а здесь безлюдно, дико. Густая зелень затянула ров, И на валу алеет земляника. Потрескавшийся камень темно-бур, Изъела ржа чугунные засовы, И, вылетев из черных амбразур, По вечерам тревожно кычут совы. Пусть крепость неприступною была, Но время двинулось само на приступ, И мост подгнил, и бастиона выступ Мечтательная зелень оплела. Где ядра тратил понапрасну враг, Где воины не ведали измены, Теперь полынь и огнецветный мак Без боя взяли рухнувшие стены. Ты скажешь: вот — вонзались башни ввысь, Чернели рвы, — а что осталось ныне? Не у камней бессмертию учись, А у цветов и у стеблей полыни. Легенда о мертвых моряках Британии
На дне глубоком океана, Там, где безмолвствует вода, Не зная штормов и тумана, Лежат погибшие суда. Забыв и вымпелы, и флаги, Они лежат, погребены, Как бы в стеклянном саркофаге, Под синей толщей глубины. Без парусов, в заплатах пестрых, Там спят, от пристаней вдали, С резными девами на рострах Веков прошедших корабли. И рядом с ними, но сохранней, Лежат, как черная гора, Трансатлантических компаний Цельносварные стимера. И мы б там встретили — впервые В нелепой близости такой — Линкоров башни броневые И струги вольницы морской. И в той безжалостной могиле, На вечный мрак обречены, Твои, Британия, сыны Лежат. Живые их забыли. Вкруг мертвых шелест вод холодных, И дна уступчатый изгиб, И плавники глубоководных Флюоресцирующих рыб. Спокойно мертвым. Сны не снятся, И явь не манит — все равно Судам их с якоря не сняться, Их держит илистое дно. Спокойно мертвым. Ни страданья, Ни пенья птиц, ни желтых нив. Но раз в году, гласит преданье, Бывает праздник и для них. Негоциант встает, зевая, Считая прибыль и товар, И, паклей руки отирая, Встает, ругаясь, кочегар. Владельцы каперов отважных Встают — им надоело спать, — И прочность крючьев абордажных Интересует их опять. И, герметические люки Открыв, идут во тьму глубин Матросы мертвых субмарин, Во тьму протягивая руки. Стуча пустыми позвонками, Они бредут к лощине той, Где меж двумя материками Проложен кабель под водой. Завидев кабель, в тишине Они на дно плашмя ложатся, И каждый черепом прижаться К свинцовой хочет чешуе. И им становятся понятны Дела и помыслы живых — Депеш секретных код невнятный И цифры сводок биржевых. И сколько бушелей пшеницы, И что случилось в их стране, И чьи войска у чьей границы, И где готовятся к войне. И крепнут пусть иные страны, Но с каждым годом все ясней В свой праздник слышат капитаны Распад империи своей. И все: и шифр депеш невнятный, И цифры сводок биржевых, — Все мертвым в этот день понятно — И мертвым стыдно за живых. Вокзалы
Среди окраинных кварталов Немолчный раздается гул, — Здесь город пряжками вокзалов Дороги дальние стянул. Здесь полночь лезет на огни, Здесь семафор горит, алея, Здесь на груди земли ремни Путей легли, как портупея. Здесь ветер развевает, груб, И рвет для чьей-то пущей муки На древках паровозных труб Хоругви черные разлуки. А мне не привыкать смотреть Индустриальные пейзажи, И легкие мои на треть Забиты угольною сажей. Но я люблю почти до слез, Любовью пристальной и старой, Огни, вращение колес И рев разгневанного пара. Воин
Заплакала и встала у порога, А воин, сев на черного коня, Промолвил тихо: «Далека дорога, Но я вернусь. Не забывай меня». Минуя поражения и беды, Тропой войны судьба его вела, И шла война, и в день большой победы Его пронзила острая стрела. Средь боевых друзей — их вождь недавний — Он умирал, не веруя в беду, — И кто-то выбил на могильном камне Слова, произнесенные в бреду. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Чертополохом поросла могила, Забыты прежних воинов дела, И девушка сперва о нем забыла, Потом состарилась и умерла. Но, в сером камне выбитые, строго На склоне ослепительного дня Горят слова: «Пусть далека дорога, Но я вернусь. Не забывай меня». Неправильный сонет
Меня не надо спрашивать об этом — Я расскажу когда-нибудь потом О девушке, что медлила с ответом, О времени печальном и простом. А ныне лишь неправильным сонетом Отвечу я на заданный вопрос: Поверь, любовь мужских не стоит слез — Есть посерьезней вещи в мире этом. Есть в этом мире высшие тревоги, Война и труд, и дальние дороги, — Им посвящен неправильный сонет. И пусть порою дым воспоминаний О давних встречах, о разлуке ранней Нам ест глаза, — но мы не плачем, нет! 1940
Надпись на портрете
Тебя снимал любитель неумелый, И снег мешал. Но знаю: это ты. Я различаю за метелью белой Знакомые и милые черты. Пускай к былому сожжены мосты — Той девочки лукавой и несмелой Мне не вернуть ценою жизни целой, — Но на портрете неизменна ты. Портрет не вечен. Четкости в нем нет уж, Настанет год — и не поможет ретушь Восстановить забытые черты. Но если есть любовь на этом свете, То я любил. И ты живешь в сонете, Где я сказал, что неизменна ты. Петроград
Подворотен сырые своды И травинки между камней, Госпитальные пароходы — Петроград моих детских дней. Хитрой памятью упакован Этот город в цветной туман, В золотую фольгу былого, В сказок розовый целлофан. Но припомню дни голодовки, Холод, сгустки декабрьской мглы — Из рождественской упаковки Выпирают его углы. Выпирают событий ребра Сквозь уюта тонкий жирок... Петроград, ты был очень добрым, Но счастливым ты быть не мог. Трактат о бессмертии
Быть может, мы не умираем вовсе И выдумана смерть гробовщиками, А мы, простые люди, верим им. Быть может, смерть — болезнь такая просто. Ну, ляжешь, полежишь — и отлежишься, А встанешь — все по-старому пойдет. Так нет — чуть что, зовут твои родные Врачей, те зеркальце к губам подносят, Пульс щупают для вида и, конечно, Зовут гробовщиков, а те уж дело знают. Вот и меня когда-нибудь, наверно, Печально упакуют в ящик длинный И забросают глинистой землей. А я проснусь от холода, спросонья Рукой, от сна затекшей, потянусь К привычной пачке «Беломорканала» И к спичкам, что на столике ночном Всегда лежат, — ан нет, не тут-то было. ...Все это мной придумано. Я знаю, Что все мы смертны, и отлично знаю: Правы гробовщики и доктора. А я любил прозрачный холод сада, И пенье птиц, и капельки росы На чашечках цветов в часы рассвета, И дальнее гуденье поездов, И телеграфных проводов гуденье, И ветер, что раскачивал верхушки Упругих сосен... Я любил движенье, Я был влюблен в большие города — И в те, где был, и в те, в которых не был, Но больше всех я город свой любил, Где выбоину каждую в асфальте Я заучил на улице своей. Но верю я в бессмертие. Пускай Я двести раз истлеть в земле успею, И скалы станут кучами песка, И обмелеют реки, что при мне Своею полноводностью кичились, И очертанья берегов морских Изменятся, и новые светила Зажгутся в небе... Но настанет час, Когда придет Бессмертие. Недаром Огонь и суша, воздух и вода Подвластны нам. Я знаю: будет время, Когда и Вечность, пятая стихия, Нам покорится в день благословенный, И в белой тишине лабораторий Ученые свое закончат дело И формулу Бессмертия найдут. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Пройдут еще столетья, и о смерти Забудут люди. Даже слово «смерть» Для них понятьем станет отвлеченным, Таким же, как бессмертие для нас. Они забудут грустные обряды, Надгробные они забудут речи. Им будет некому носить к могилам Бескровные, сухие иммортели, И хризантемы, пахнущие тленом, И душную сирень, — отныне будут Лишь для живых цвести цветы земли. ...Тогда гробовщики Свою квалификацию изменят — Одни спортсменами быть захотят, другие, Быть может, даже критиками станут, А третии останутся верны Рубанку, но другое примененье Найдут ему и станут делать стулья, Столы, и табуреты, и другие В быту необходимые предметы, А также пианино и рояли. И скоро все забудут о гробах, И разве лишь влюбленные порою (Что с них возьмешь?) при встречах и разлуках, Как повелось до них веками, будут Друг другу клясться в верности до гроба, Не зная толком, что такое гроб. Так смерть покинет землю, и о ней Забудут люди. Города земли В один сольются город постепенно И крышей увенчаются одной, И в мире будет вечная весна — Ни слякоти, ни снега, ни мороза. (А чтобы лыжники не приуныли, Им выделят на вечное владенье Кусок пространства за Полярным кругом, И строить там не будут ничего.) И станет в мире жить совсем легко И радостно. Но все же я уверен, Что будущие жители планеты На жизненном пиру нас не забудут И учредят особый день в году — День траура, всемирный день печали По людям всем, что умерли до них. И в этот день не слышно будет песен На всей земле, и всюду будет тихо, И люди будут вспоминать о нас И навещать старинные могилы И колумбарии, чтобы цветами Украсить их. ...Пройдут еще года. И оскудеет старая планета, И тесно станет людям на земле, И вторгнутся в эфирные пустыни Армады межпланетных кораблей. Но перед тем как землю покидать, Наверно, будет каждый человек Подолгу размышлять, что взять на память О покидаемой навек планете. И, может быть, какой-нибудь чудак, Любитель языков давно забытых, Войдет в архив и, роясь в пыльном хламе, Случайно откопает эту книгу. И он тогда на выцветшей странице Прочтет, что я предвидел этот час. Лесной пожар
Забывчивый охотник на привале Не разметал, не растоптал костра. Он в лес ушел, а ветки догорали И нехотя чадили до утра. А утром ветер разогнал туманы, И ожил потухающий костер И, сыпля искры, посреди поляны Багровые лохмотья распростер. Он всю траву с цветами вместе выжег, Кусты спалил, в зеленый лес вошел. Как вспугнутая стая белок рыжих, Он заметался со ствола на ствол. И лес гудел от огненной метели, С морозным треском падали стволы. И, как снежинки, искры с них летели Над серыми сугробами золы. Огонь настиг охотника — и, мучась, Тот задыхался в огненном плену; Он сам себе готовил эту участь, — Но как он искупил свою вину!.. Не такова ли совесть? Временами Мне снится сон средь тишины ночной, Что где-то мной костер забыт, а пламя Уже гудит, уже идет за мной... «Нет, ночи с тобою мне даже не снятся...»
* * * Нет, ночи с тобою мне даже не снятся — Мне б только с тобою на карточке сняться, Мне б только пройти бы с тобою весною Лазоревым лугом, тропою лесною. С тобой не мечтаю я утром проснуться — Мне б только руки твоей тихо коснуться, Спросить: «Дорогая! скажи мне на милость, Спалось ли спокойно и снов ли не снилось?» Спросить: «Дорогая! за окнами ели Не слишком ли за полночь долго шумели, Не слишком ли часто автомобили На дальнем шоссе понапрасну трубили?.. Не слишком ли долго под вечер смеркалось, Не слишком ли громко рыба плескалась. Не слишком ли долго кукушка скучала, Не слишком ли громко сердце стучало?» «Уверенно стремится к цели сталь...»
* * * Уверенно стремится к цели сталь — Смотри, как рельсы убегают вдаль, Чтоб там, вдали, в одну стальную нить Пространство их могло соединить. И нам бы так. Но наш удел трудней. Чем дальше мы идем по шпалам дней С одною целью, с разною судьбой, — Тем больше мы расходимся с тобой. Дорожная элегия
Есть девушка, которая просила Забыть о ней (что может быть грустней?). Она была добра и некрасива, А я был глуп и тосковал о ней. О времени прекрасном и тревожном Твердит мне сердце — что ему года! На полустанке железнодорожном Мы с нею распрощались навсегда. Как все слова перед любовью мелки — Любовь ли стану ими обижать! — О, сколько раз задумчивые стрелки Свой светлый диск успели обежать! И лишь вчера в тяжелых клочьях дыма Грохочущая «Красная стрела», Стремясь в Москву, меня промчала мимо Знакомых мест, где юность протекла. Я был спокоен. Я смотрел покорно, Как промелькнула низкая платформа, Квасной киоск, рябина у плетня. Но мне на миг почудился в тумане Знакомый стан, и шелест светлой ткани, И голос, призывающий меня. В душе проснулась дремлющая рана, И мне хотелось, веря в эту ложь, Нажать на ручку тормозного крана. К чему, к чему? Ведь юность не вернешь. Банальная песенка
Когда сюда входила ты, То на оранжевых обоях, Как в поле, синие цветы Цвели в те дни для нас обоих. Но ныне облик их не схож С цветами подлинными в поле... Обои выгорели. Что ж, А мы-то лучше стали, что ли? Расстались мы давным-давно... Как говорится, песня спета... Я не снимаю все равно Стенного твоего портрета: Под ним, хранимы в темноте Тобой — от солнца и от пыли, Цветы не выгорели те И помнят всё, что мы забыли. 1941
«Сама весна бредет с тобою рядом...»
* * * Сама весна бредет с тобою рядом То в дождевой, то в солнечной пыли, И возникает радуга над садом, Где яблони сегодня зацвели. Сложи подзорной трубкою ладони, Смотри и верь хоть краешком души, Что там Весна на голубом картоне Цветные пробует карандаши. Всего мне мало... Пусть в мгновенье это Все семь цветов я вижу без труда, — Но все ж невольно жду восьмого цвета, Который в детстве снился иногда. Летние ночи
Мы в поздний час в июльский вечер любим Следить, как пар клубится над рекой, И ждать, когда в луны беззвучный бубен Ударит полночь смуглою рукой. А солнце тонет в розоватой пене, И с каждым мигом в мире все темней, И на луга от рощ ложатся тени, Сгибая травы тяжестью своей. И ночь, как башня черная, встает, Серебряным увенчанная кругом, Над спящим лесом, над туманным лугом, Над озером, над кочками болот. Дневных кустов, полдневную траву Нам не узнать в луны свеченье мутном — Как будто сны, прервавшиеся утром, Овладевают нами наяву. В такую ночь, устав кружиться в танце И возмущать серебряную гладь, Русалки на плотины гидростанций Садятся косы длинные чесать; Расплывчатые тени великанов Беспечно бродят в сумрачном лесу, И эльфы из фарфоровых стаканов На проводах ночную пьют росу. И нам в любое счастье верить можно, Как будто в этот безмятежный час От суеты и от печали ложной Сама природа охраняет нас. Счастливая бессонница
В твоем краю туман ползет по кочкам, Росой и тмином тянет от полей, И кошкою, свернувшейся клубочком, Спит облако над крышею твоей. И вспыхивают тихие зарницы, И зреет рожь, и отдыхает сад, И, словно утомившиеся птицы, На ветки сев, большие звезды спят. Мой поезд мчится, дождь по крыше хлещет, От скорости шатается вагон, И ночь, к стеклу прижатая, трепещет, Как черный исполинский махаон. Стучат колеса гулко и нестройно, Но и сквозь дождь, сквозь версты слышу я, Как ты спокойно дышишь. Спи спокойно, Счастливая бессонница моя. «Легки они, и участь их легка...»
* * * Легки они, и участь их легка, Тревоги нет в полете молчаливом, — Как мотыльки на пламя, облака Летели к солнцу над заливом. Как лепестки неведомых цветов, Развеянные бурей отдаленной, Они летели над водой зеленой, Чтобы упасть у дальних берегов. А здесь камыш цеплялся за весло, Безвольный руль петлял, чертил зигзаги... И нас к закату по усталой влаге Неверное течение несло. Верим в победу!
Против нас полки сосредоточив, Враг напал на мирную страну. Белой ночью, самой белой ночью Начал эту черную войну! Только хочет он или не хочет, А свое получит от войны: Скоро даже дни, не только ночи, Станут, станут для него черны! 23 июня, Ленинград Свой долг исполним!
Совсем недалеко от Ленинграда, Один, но в братском боевом строю, Я нынче на посту у огнесклада С винтовкою-драгункою стою. Передо мной, за земляною складкой, Лежит, похожа на обычный луг, Аэродрома Н-ского площадка, И «гнезда» самолетные вокруг. За летным полем — леса темный гребень. А дальше, в пламенеющей ночи, В опасном небе, в ленинградском небе, — Прожекторов широкие мечи. Мы знаем, враг сомкнул тиски осады... К подножью прочных ленинградских стен Сползлись моторизованные гады... Мы — в окруженье... Но оно — не плен! Мы знаем — враг свои обстрелы множит, В листовках нам погибелью грозит, Он сбрасывает бомбы и, быть может, Готовит и иприт, и люизит. Но есть у нас бензин и есть оружье — Его вручила нам Отчизна-Мать... Мы в верности клялись — и все, что нужно, Мы совершим, чтоб Питер отстоять! О други! В испытаньях предстоящих Да будет совесть каждого чиста! Пока не даст нам смены разводящий, Мы не покинем своего поста! Сентябрь, Ленфронт 1942
Семафор
На станции сойдя прифронтовой, Иной дороги к западу ищи ты; За семафором путь порос травой И рельсы тусклой ржавчиной покрыты. Недалеко отсюда враг залег — Здесь лес шумит встревоженно и дико. Как выпавший из топки уголек, Горит на шпалах алая гвоздика. Почти двенадцать месяцев прошло Со дня, когда кольцо блокады сжалось, И семафора белое крыло Ни разу с той поры не подымалось. Боец, суров и труден путь войны, Невмоготу бывает временами, Но все от нас зависит. Мы вольны Сполна вернуть утраченное нами. И знай, идя в кровопролитный бой Сквозь загражденья, выстрелы и взрывы, — Не только за тобой — и пред тобой Твоя земля, твои леса и нивы... Мы победим! Борись за день, когда Падут враги... Тогда на запад снова Пойдут по расписанью поезда И ржавчина сойдет с пути стального. Тогда пороховой осядет дым, И расточится полутьма седая, И семафор взмахнет крылом своим, Как птицы машут, клетку покидая. Весна в Ленинграде
И вот весна. И с моря влажный ветер, И легкий запах зелени лесной, И каждый день торжественен и светел, Как прошлой, невоенною весной. Но старого собора купол серый (А помнишь — он был ярко-золотой), И окна, ослепленные фанерой, И мрак ночей, зловещий и пустой, И всё — куда ни взглянем, где ни ступим, — Всё нам твердит о длящейся войне. Но Ленинград, как прежде, неприступен — Все испытавший, он сильней вдвойне. Еще гроза над ним не отшумела, Еще врагов не прорвано кольцо, Но дышит он весной и смотрит смело Великому грядущему в лицо. Победа
Длится пушек смертная беседа, Каплет кровь с отточенных штыков, Не в венке из роз идет Победа Впереди разгневанных полков. Гневом дышит лик ее суровый, Путь ее тревожен и далек, — На ее чело венец терновый Из колючей проволоки лег. Все неотвратимей, все суровей Воинов на бой она зовет, И черны от пороха и крови Руки, устремленные вперед. И, степными зыблемый ветрами, Пламенем пожаров озарен, Плащ ее колышется над нами Пурпуром простреленных знамен.
