Фантастика 1985

Началось совещание. Выступают ответственные товарищи, предлагают всевозможные меры, которые будут способствовать выполнению гвоздевого задания, и тут все замечают, что над директором поднимается легкий, почти невидимый дымок.

А через некоторое время стало заметно и пламя. Оно пробивалось не то из-за воротника, не то от ушей Иллариона Ильича. А сам директор сидел невозмутимо, выпятив изрядное свое брюшко, моргал светлыми ресничками и почесывал рыжеватую с сединой бородку. По всему было видно, что он не замечает огня, хотя голубоватые язычки пламени к тому времени уже показались из рукавов, в воздухе запахло паленой шерстью, а нейлоновый галстук Иллариона Ильича расплавился и начал стекать по пиджаку тоненькой вязкой струйкой.

Какое уж тут совещание, какие гвозди! Все вскочили с мест, забегали вокруг стола, а сам директор, увидев наконец, что происходит, сидел, боясь пошевелиться, и только глаза его вращались за каждым подчиненным, которые изо всех сил проявляли сочувствие к нему. Счетовод Жорка Хрустаков оказался более других подготовленным к неожиданностям, видимо, печальное происшествие, случившееся с ним самим, закалило его нервную систему. Он бросился в коридор, сорвал со стены красный баллон и, ворвавшись с ним в кабинет, ахнул предохранитель об пол. Когда из баллона ударила сильная пенистая струя, он бесстрашно направил ее прямо в лицо директору.

Тот закашлялся, рванулся, хотел было выбежать из кабинета, но участники совещания тут же сдернули со стола зеленое сукно, набросили его на Иллариона Ильича, завернули, закатали и, свалив на пол, сами уселись сверху. Директор, напоминающий в этот момент куколку шелкопряда, дернулся несколько раз и затих. Только глаза его молили о пощаде.

Все очень удивились, когда, развернув сукно, не обнаружили на Илларионе Ильиче никаких следов ожога. Правда, сильно воняло паленой шерстью — половина директорской бороды обгорела, ресницы тоже были опалены, на груди местами выгорела седоватая шерсть, как бывает по весне, когда мальчишки поджигают высохшую прошлогоднюю траву.

Через несколько месяцев, когда директора выписали из психиатрической лечебницы и он приступил к выполнению своих обязанностей, в заводоуправлении произошло еще одно событие, оказавшееся последним.

Был день зарплаты. Как обычно, все не столько работали, сколько смотрели в окна — не показалась ли Анжела Федоровна с толстым портфелем, не пора ли занимать очередь к маленькому зарешеченному окошку, откуда выдавались деньги. Управленцы были оживлены, шутили, рассказывали анекдоты на разные темы, намечали вечерние встречи и нетерпеливо поглядывали на часы. Кассирша запаздывала. С ней это случалось. И самые предусмотрительные уже занимали очередь к окошку.

Как потом выяснилось, уже получив в банке деньги, она забежала в какой-то магазин, где именно в этот час продавали нечто женское. Не то трусики, не то маечки, не то что-то еще более женское. Естественно, именно эта вещь Анжеле Федоровне нужна была позарез, и она больше часа простояла в очереди. А когда пришла, по своей глупости тут же похвасталась обновкой. На ее беду, уборщица в этот момент находилась в бухгалтерии — она торопилась и начала уборку, не дожидаясь конца рабочего дня. На покупку тетя Паша не смотрела, обновки ее давно не интересовали, но она уходила в отпуск, ей срочно нужны были деньги, и своим опозданием Анжела Федоровна довела уборщицу до крайней степени возмущения.

И вот открывает кассирша зарешеченное окошко, привычно покрикивает на столпившихся в коридоре метизников, выдвигает ящик стола, чтобы взять ведомость, и видит, что ее там нет. И ничего в ящике нет. Ни шариковой ручки, ни романа Сименона, ни губной помады, ничего. Ни пылинки.

Анжела Федоровна, женщина мужественная, привыкшая иметь дело с ценностями, сознания не потеряла. Но когда, выдвинув второй ящик, куда только что положила свою обновку, увидела, что он тоже пуст, побледнела.

— Так, — сказала она. — Из кассы я не выходила. И к нам никто не входил. Значит, кто-то из своих. — Анжела Федоровна тяжелым взглядом обвела бухгалтеров и счетоводов. Никто не дрогнул, не высказал намерения покаяться.

Кассирша поднялась и направилась к сейфу — не сунула ли она туда по рассеянности вместе с деньгами и обновку, и ведомость? Сейф был пуст. Анжела Федоровна с минуту молча смотрела в его железные внутренности и не увидела ни печати, ни поролоновой подушки, пропитанной чернилами, ни единой бумажки. Не было там и тугих денежных пачек, которые она сама запихнула в сейф полчаса назад. Потыкавшись вздрагивающей ладошкой в холодные железки, Анжела Федоровна без единого звука опрокинулась навзничь.

Заводоуправление бурлило, снова все были взбудоражены непонятным событием. Счетовод Жорка Хрустаков, главный герой первого происшествия, проявив завидное самообладание во время второго, и теперь хотел оказаться полезным. Он заглянул во все ящики стола Анжелы Федоровны и убедился, что в них ничего нет. Даже нижний ящик, в котором Ажела Федоровна хранила свои старые туфли и сапоги в ожидании осенней распутицы, был пугающе пуст. Жорка набрался духу и заглянул даже в сумочку кассирши — она оказалась настолько пуста, что, наверно, таковой не была даже во время ее приобретения.

Нигде не было ни документов, ни чековой книжки, не нашлось даже удостоверения личности.

Приехала милиция.

Допросы продолжались до глубокой ночи, все окна заводоуправления светились, управленцы ходили подавленные свалившимся несчастьем. Тщательный обыск всех помещений, включая чердаки, подвалы, архивы и даже закутки, куда тетя Паша прятала свои метлы, швабры, совки, даже такой обыск ничего не дал.

Жорка Хрустаков, возбужденный случившимся, попытался было рассказать милиционерам о том, как его пытались обмануть карточные шулеры, но те не стали его слушать. Милиция ехала ни с чем.

Анжелу Федоровну поместили в ту самую палату, в которой три месяца лечился Илларион Ильич. Иногда ей становилось лучше, она что-то бормотала, но разобрать удалось немного.

«Кто последний? — слабым голосом спрашивала в бреду Анжела Федоровна. И тут же добавляла: — Я за вами». Врачи не могли сказать ничего определенного, они не знали даже, как долго продлится это ее ужасное состояние.

Заводоуправлением метизников всерьез заинтересовались в институте психиатрии, и как-то в начале рабочего дня во двор въехал автобус с красным крестом и еще одна машина — черная легковушка. За два часа бригада психиатров выяснила, в чем дело. Но объяснять ничего не стали. Тетю Пашу увезли с собой. Да не просто увезли, под ручки к легковушке проводили, на переднее сиденье усадили, рядом с водителем. Больше всего метизников удивило поведение самой тети Паши, К этому немыслимому почету она отнеслась спокойно, как к чему-то вполне естественному, будто ничего другого она и не ожидала.

На прощание ученые в белых халатах успокоили метизников, что все их беды кончились, что больше никогда с ними не произойдет ничего подобного. От этого сообщения им стало немного грустно, потому что они уже стали привыкать к чудесам и жизнь без странных и загадочных происшествий сразу потускнела, сделалась какой-то беспросветной. Гвозди и даже гвоздодеры потеряли для них всякий интерес, и говорить на совещаниях о таких вещах всерьез метизники уже не могли. Добавили еще ученые люди, что всего сказать не могут, поскольку это тайна и она вполне может иметь стратегическое значение, особенно теперь, когда международная обстановка… В общем, сами понимаете.

Больше всех переживал счетовод Жорка Хрустаков. Он замкнулся, в курилке уже не слышно стало его уверенного сипловатого голоса. В обеденный перерыв Хрустакова часто видели одиноко бродящим по соседним улицам. Он вышагивал квартал за кварталом, не замечая знакомых, сумрачно и напряженно думая о чем-то. Видимо, происшествия в заводоуправлении что-то сдвинули в его душе, растревожили, пробудили что-то неспокойное, может быть, даже крамольное. Если он и заговаривал на работе, то это были слова о смысле жизни, о роли человека во Вселенной и его возможностях на родной Земле. Все сходились на том, что Жорке что-то открылось неведомое, что кратковременный отрыв от крашеного пола в курилке нарушил равновесие в его организме и вселил беспокойство. Хохот раздражал Жорку, анекдоты казались пустыми и никчемными.

Дело дошло до того, что как-то зимой его увидели смотрящим в ясное ночное небо.

— Что там? — спросили его.

— Звезды, — ответил Хрустаков. И столько печали, столько тревоги было в его голосе, что спрашивающий, а это был директор Илларион Ильич, содрогнулся от жалости и бессилия помочь своему подчиненному.

А еще повадился Хрустаков ходить к институту психиатрии.

Он и сам не мог объяснить, почему его туда тянет, что он надеется увидеть, узнать, но один только вид неприступных стеклянных дверей, святящихся окон, мелькавшие тени в белых шторах волновали Жорку, и что-то щемящей болью отзывалось в его душе. Возможно, та неведомая сила, которая однажды подняла его в курилке, все еще бродила в нем, рождая непонятные желания и опасные устремления.

Однажды через большое окно института он увидел тетю Пашу. На ней был белый халат, но работала она, похоже, как и прежде, уборщицей — подметала лестничный пролет, протирала окно, выгребала мусор из урны. Но теперь тетя Паша казалась ему сказочно недоступной. Даже когда она поздним вечером вышла из института и зашаркала к трамвайной остановке, Хрустаков не решился подойти к ней.

Зато он как-то познакомился с молодым парнем, который работал в институте. Хрустаков подошел к нему, попросил закурить, что-то сказал о Клухорском перевале и затащил в ближайшую пивную. Там он щедро угостил парня пивом, рассказал, как с шулерами в карты играл и всех их в дураках оставил, еще раз, но уже подробнее, поведал, как преодолевал Клухорский перевал. Однако рассказ его получился тусклым, не было в нем прежнего огня, не было восторга, задора и азарта, которыми он заражал метизников в курилке.

— Все это чепуха, старик, — сказал парень. — Знаешь, чего тебе не хватает? Убежденности.

— Ты так думаешь? — огорчился Хрустаков.

— Вот ты сейчас рассказываешь, а я тебе не верю. А если и верю, то мне на это плевать. Вяло. Уныло.

— Но мой рассказ — это правда, — попробовал было защититься Хрустаков.

— Ну и что? На кой черт мне твоя правда, если она скучна и бездарна? На кой она, если у меня от своей правды скулы сводит и пиво в горле останавливается! Вот у нас в институте работает одна бабуля…

— Кем? — успел вставить Жорка.

— Уборщицей. Понял? Уборщицей. Так вот стоит ей, — парень опасливо оглянулся по сторонам и приник к столику, — стоит ей выругаться как следует… — Парень опять оглянулся и, обдав ухо Хрустакова брызгами пива, закончил свистящим шепотом, — все сбывается. Понял? Однажды я торопился куда-то и на повороте урну нечаянно зацепил, урна упала и покатилась вниз по лестнице. А бабуля эта, уборщица, и говорит мне вслед… Наши слышали, они рядом стояли…

— И что же она сказала? — осевшим голосом спросил Хрустаков.

— Чтоб, говорит, тебя подняло и шмякнуло. Вот.

— И что же?

— А вот то! Чувствую, начало меня от земли отрывать. Будто сила какая-то схватила. И я не могу ни пошевелиться, ни закричать, ни на помощь позвать. Там решетка рядом оказалась железная, ограждение какое-то… Представляешь, я до решетки дотянулся, ухватился и…

— Ну? Ну?! — стонал от нетерпения Жорка.

— Из стены решетку вывернуло, а меня все-таки на метр от пола оторвало. А потом стал на бок заваливаться. Я быстрее эту решетку от себя отшвырнул, думаю, если падать придется, то чтоб не на железо. И только успел от решетки избавиться, тут меня об пол как шмякнет! Руку вывихнул, старик… Вот так.

— А тетя Паша?

— Откуда ты знаешь, что ее зовут тетя Паша? — подозрительно спросил парень.

— Да ты же сам сказал! — нашелся Хрустаков.

— Да? Не заметил даже… Ну ладно. Ей директор выговор объявил. Она, оказывается, подписку дала, что не будет злоупотреблять своей силой. Такая у человека убежденность, столько страсти, ненависти она в проклятие вкладывает, такая у нее уверенность в правоте, что возникает материальная сила. Приезжали как-то иностранцы, и решил наш директор показать им умение тети Паши. Но ничего не получилось. Конфуз. На сцене сила у нее не возникает. Только и удалось ей бумажку на расстоянии поджечь.

— Как?

— А, чепуха. Фокус-покус. Держит директор бумажку в руке, а тетя Паша в десяти метрах стоит. И говорит… Дескать, гореть тебе синим пламенем. Но ничего не вышло, бумажка только с уголков обуглилась, и все. Тогда директор и говорит иностранцам… Вы, говорит, станьте вон там на площадке на беломраморной и закурите, а окурки на пол бросайте, ногами их топчите, можете, говорит, для пользы дела даже плюнуть на пол пару раз. Иностранцы смущаются, отказываются, мол, нам такого никогда в жизни не суметь. Ничего, еще как сумели. А директор наш не будь дурак из-за угла тетю Пашу на них и выпустил. А мы уж тут наготове с магнитофонами, эксперимент все-таки. И я сам слышал… Как увидела наша бабуля беспорядок, тут у нее и вырвалось… А, говорит, чтоб вас громом разразило! Как сказала, старик, как сказала! Мы потом на магнитофоне ее слова прокручивали, и то маленькие электрические разряды возникали. А тогда!.. — Парень зажмурился и, обхватив лицо руками, начал раскачиваться из стороны в сторону.

— Что же произошло тогда? — спросил бледный от волнения Хрустаков.

— Громыхнуло так, что стекла не везде выдержали. Гром, старик, самый настоящий гром. Резкий, с треском, как раскололось что-то. И молния! Ветвистая, кривая молния от потолка в пол. Иностранцы в кружок стали, вот в центр кружка молния и ударила. В полу дыра, понял? В мраморном полу круглая дыра размером с хороший арбуз. А края оплавлены. Там под мрамором бетон, арматура железная — все оплавлено. Иностранцы в себя пришли, щупают, по-своему лопочут, понять ничего не могут. Спустились на этаж ниже — и там в полу дыра. Четыре этажа молния пробила и в землю ушла. Правда, внизу дыра уже поменьше, мой кулак еле проходил.

Хрустаков долго молчал, глядя горящими глазами на опустевшую кружку от пива, потом спросил:

— Слушай, а у нее нет такого проклятия… Чтоб тебе пусто было?

— Старик! — Парень похлопал его по плечу. — У нее столько этих проклятий… Трое докторские диссертации защитили, понял? Однажды у нее вырвалось… Чтоб тебе на том свете в смоле кипеть!

— И что?! — ужаснулся Хрустаков.

— Ничего. Представляешь, совершенно ничего не произошло. Но мы потом догадались — она же про тот свет говорила… Но человек, которому она это сказала… Был человек, и нет его. Сам-то он остался, но это уже бледная тень… Все о будущем думает, богословием увлекся, а однажды застали — в лаборатории в какой-то кружке смолу кипятит. И только она пузырями пошла, он туда, в эту смолу, палец и сунул.

— И что?

— Очень кричал. От боли. А недавно его в церкви видели… Вот так, старик. А ты говоришь, Клухорский перевал… Девочки в шортиках переходят этот перевал. Будь здоров, старик. Заболтался я с тобой. Пока.

Когда сошел снег и наступило лето, Хрустаков, говорят, ушел, ругаясь, на Клухорский перевал. Даже трудовую книжку в заводоуправлении не взял. Вроде кто-то из метизников видел его на перевале. Похудел, загорел, ходит в драных шортах, питается от туристов. Приятель звал его домой, говорил, что должность счетовода сохраняется за ним, но Хрустаков отказался.

Как-то он объяснял свое решение, но понять было трудно. Хочу, говорит, постичь, хочу проникнуться… Что за этим стоит — кто его знает. А в последнее время газеты сообщили о странных событиях в районе перевала — самопроизвольно сошла снежная лавина, причем там, где она никогда до этого не сходила.

И еще — на одной из отвесных вершин, куда и альпинист заберется далеко не каждый, оказался ишак, живой и невредимый.

Как он туда попал, до сих пор остается загадкой.

Александр Морозов

НЕСТАНДАРТНЫЙ ЕГОРЫЧ

I

Приморский городок.

Черные языки накаленного асфальта, белые стены двухэтажных домов, чересполосица света и тени. Я иду по улочке, подымающейся вверх, по этому сухому, но не душному миру, и сам становлюсь таким же, как он: тихим, теплым, спокойным. Справа от меня — зеленая стена акаций. Зелень наклеена на огромном голубом пятне, угадывающемся за обрывом. Море не шумит, оно присутствует еле слышным ворчанием, еле ощутимыми сотрясениями воздуха.

Какая-то особая приморская тоска.

Особая приморская элегантность.

В этом городке я ищу Александра Егоровича Войкина, или Егорыча, как называют его у нас в институте. Вернее, не в институте, а в отделе, а в институте его даже и не знают. Так же, впрочем, как и меня. Как не знают, наверное, и самого начальника отдела Петра Михайловича Лебедева. Дело в том, что институт, в который входит наш отдел, — это огромная семнадцатиэтажная коробка в центре Москвы, а сам отдел помещается в двух деревянных домишках в лесу, который начинается за парком Сокольники и трамвайной линией, идущей вдоль границы парка.

Существует отдел всего лишь около года, вот нам и не подобрали еще помещения попредставительнее. Тематика у нас полностью самостоятельная, в институт мы входим только организационно — никто особенно и не спешит с нашим благоустройством; Но ребята даже довольны. Работа на отшибе имеет свои плюсы и минусы. Основной из минусов, конечно, тот, что далековато ездить, но зато меньше опеки, регламентированности, нет напряженности, всегда сопутствующей работе большого научно-исследовательского центра.

Помню момент, когда я узнал о существовании отдела. Вернее, о том, что он имеет намерение существовать. На скоростном лифте я спустился с четырнадцатого этажа главного здания Московского университета на Ленинских горах и пошел к станции метро. Но пошел я не вдоль ограды университетского парка, а, чтобы сократить путь, наискосок, через самый парк. Тем более что в сентябре, а дело было именно тогда, парк застилает невообразимо пестрое покрывало опавших листьев. А это, согласитесь, красиво.

В одной из аудиторий четырнадцатого этажа я занимался комбинаторной логикой, удивительным созданием Карри и Фейса. Об этих занятиях можно написать роман, но так как в данном случае я пишу только рассказ, а к предмету этого рассказа комбинаторная логика никакого отношения не имеет, то сказанного по этому поводу вполне достаточно.

И вот, когда я уже выходил из парка, на одном из бетонных столбов (система освещения в парке, а проще говоря, фонари) я увидел плотно наклеенный прямоугольник бумаги. На нем был напечатан текст, гласящий, что математики, кибернетики, биологи и просто умные и знающие люди приглашаются во вновь организующийся отдел, который будет заниматься моделированием процессов самоорганизации биологических коллективов.

Точный текст я уже не помню, но меня сразу подкупил свободный, выдержанный несколько в студенческом духе стиль объявления ну и, уж разумеется, такие вещи, как самоорганизация, моделирование и биологические коллективы.

На следующий день я поехал по указанному в объявлении адресу и нашел те два деревянных домика, о которых уже говорил.

Коллектив только создавался, и вначале никто толком не представлял, как и над чем предстояло работать. Одно было очевидно: умные и знающие люди для этой работы действительно были необходимы.

И они приходили: кандидаты наук и инженеры, студенты и даже школьники. Пришел и Егорыч. Пришел, когда отдел существовал уже полгода, уже определились первые подходы к теме и выяснилось, что на данном этапе главную роль должны сыграть программисты.

Было предложено несколько очень интересных, но и очень сложных моделирующих алгоритмов. Чтобы их реализовать, надо было писать программы. Большие и громоздкие программы.

Мы этим и занимались.

Теоретические идеи на время оказались не в моде. Идей было высказано уже достаточно (по крайней мере, так казалось), и дело упиралось в их реализацию и проверку.

В это время и пришел к нам Егорыч. Нестандартный Егорыч. Уже немолодой — лет под сорок — с внешностью, про которую говорят «интересный мужчина». Трудовую книжку его можно было читать как сказки Шехерезады. Он пришел разговаривать к нам, уже уволившись с прежнего места работы, поэтому трудовая книжка и была при нем. Побеседовать с ним Лебедев поручил мне, и я имел возможность увидеть сей любопытный документ.

Достаточно сказать, что к нам Егорыч пришел из поликлиники, где работал шофером на «скорой помощи», а предпоследняя запись в его трудовой книжке выглядела так: «Ведущий инженер на предприятии по проектированию автоматизированных информационно-поисковых систем».

В работу он включился сразу по-настоящему, без полагающегося любому новому человеку периода проб и ошибок. Программировать? Ну что ж, надо так надо. Егорыч раньше уже занимался этим, но он программировал в кодах машины, а мы все перешли на алгоритмические языки.

Я знал, что люди в его возрасте уже знакомы с азбукой консерватизма и весьма неохотно расстаются с ранее приобретенными навыками работы. Но с Егорычем ничего подобного не произошло. Буквально за неделю он прекрасно освоил Алгэм и Фортран, так что в сомнительных случаях к нему приходили проконсультироваться. В Алгэме он нашел даже несколько «залепов» в трансляторе, о чем и сообщил в организацию, которая предоставила нам этот транслятор.

Словом, начал он как незаурядный, блестящий программист. Но дальше пошло все наоборот. С каждой неделей Егорыч становился все более особняком в нашем коллективе. Высказывал сомнения в тех идеях, которые мы с таким пылом старались реализовать, раздражался, когда ему возражали, опаздывал, а то и вовсе не являлся на работу. В коллективе его авторитет стоял очень высоко. При всем том, что он явно ударился в какую-то теоретическую меланхолию, его вклад в работу был немал. А это чувствуется всеми безошибочно.

Неделю назад Егорыч зашел вдруг ко мне и сообщил, что уезжает в командировку на юг, к морю. До сих пор никто из нашего отдела вообще ни в какие командировки не ездил: работа сугубо теоретическая, да к тому же совершенно новая — ни мы никому ничем не обязаны, ни нам никто. А тут вдруг командировка, да еще на юг, и в командировочном удостоверении стоит название крохотного приморского городка, в котором нет и быть не может никаких научно-исследовательских учреждений.

Однако Егорыч пришел ко мне явно не для того, чтобы что-то объяснять. Он пришел проститься и сообщить, что уезжает на три дня. Все бумаги у него были уже подписаны, хотя как удалось ему убедить Лебедева, а Лебедеву — центральную бухгалтерию в целесообразности такой поездки, так и осталось для меня загадкой.

Но вот прошло три дня, и четыре, и пять, а Егорыч на работе не появлялся. Позвонили ему домой, соседи ответили, что он не приезжал. Подождали еще пару дней. Запахло увольнением за прогулы или несчастным случаем. Я зашел к Лебедеву и выяснил, что речь может идти скорее о первом. Егорыч, когда выбивал командировку, говорил, оказывается, что ему нужны не три дня, а неделя-другая. Петр Михайлович резонно ему ответил, что и трехдневную поездку к морю провести через центральную бухгалтерию весьма трудно, так как договорных денег отдел не имеет, а тематика работ такие командировки не предусматривает.

Егорыч ничего толком Лебедеву не объяснил, но пообещал, что получит интересные результаты, которые якобы могут привести к пересмотру всех перспектив наших работ.

Лебедев посчитал это очередной экстравагантностью Егорыча, но решил проверить, что из всего этого выйдет. И вот выходило, что надо было «принимать меры».

Петр Михайлович предложил мне смотаться в городок, куда укатил Егорыч, и, разобравшись в ситуации на месте, привезти, как он выразился, «сумрачного кибернетика» в Москву.

Городок был совсем небольшой, я обошел его весь за два часа, но как найти в нем человека? Даже если это такой заметный человек, как Егорыч.

Неровный, очень неровный человек Александр Егорович Войкин. Женщин вокруг него я что-то не замечал, никаких особых увлечений у него нет, но вечером предпочитает пойти не в библиотеку, а на стадион — футбол посмотреть. И в то же время обладает удивительно богатым набором профессиональных навыков и теоретических знаний. Как говорится, откуда что берется.

Он очень сильный, уверенный, себе цену знает. Но одновременно простой, открытый, без всякого снобизма и вошедшей нынче в моду «гениальной рассеянности». Хороший человек Егорыч. Можно про него, правда, сказать, что вот, мол, человек — сам по себе. Но это его и единственный, пожалуй, недостаток.

Мне Егорыч нравится. Вот только где его разыскать?

Он нашелся сам. Окликнул меня с крыльца одноэтажного домика, стоящего в самом конце улочки, вернее, в самом ее верху. Он так вот и сидел на крыльце, сосредоточенно посасывая пустой мундштук, и, одетый в выцветшие полотняные порты, подвернутые до колен, и в видавшую виды красную в черную клетку ковбойку, казался частью окружающего его пейзажа.

Я уже было прошел мимо и направлялся к кустам, отделяющим подъем от резкого обрыва к морю, но он сам окликнул меня.

Я удивленно оглянулся и подошел к нему.

— А вот и ты, — удовлетворенно приветствовал меня Егорыч и затем, вытащив из кармана портов часы-луковицы, посмотрел на них и добавил: — Молодец, вовремя подоспел.

Будто мы с ним уговаривались о встрече именно здесь и яменно в это время.

— Что вы говорите, Александр Егорович, неужели вовремя? — сказал я, пытаясь за иронией скрыть свое раздражение.