Тысяча белых женщин: дневники Мэй Додд

– На природе…, – пробормотал капитан. – Безумие… весь чертов проект – чистой воды сумасшествие.

– Вы говорите это как знаток или от себя лично? – Я деланно рассмеялась. – Президент Улисс Грант собственной персоной отправил нас выполнять эту миссию, а вы окрестили ее безумием. Наверное, это и есть измена, на которую вы намекали.

Капитан отвернулся; руки его были скрещены за спиной, в пальцах правой он все еще держал дымящийся сигарный окурок. Его мужественный профиль с прямым длинным носом четко выделялся на фоне горизонта, иссиня-черные волосы ниспадали на ворот. Хотя сейчас, прямо скажем, не самое лучшее время для замечаний такого рода, вынуждена признать, что я снова обратила внимание, какой же он красавец: широкий в плечах, узкий в бедрах, с прямой осанкой… Мундир только подчеркивал его сложение в самом выгодном свете, и я ощутила укол чего-то, похожего на… желание; потом я спишу это на тот факт, что почти год провела в лечебнице, лишенная мужского внимания, кроме как со стороны моих отвратительных мучителей.

Теперь капитан Бёрк повернулся ко мне и посмотрел столь пристально, что кровь буквально прихлынула к моим щекам.

– Да, – кивнул он, – люди нашего президента отправили вас, женщин, сюда и организовали браки с индейцами в рамках нелепого политического эксперимента. На природе? Об этом вам стоит печься в последнюю очередь, мисс Додд, уверяю вас. Конечно, в Вашингтоне представления не имеют, что вам придется испытать – да и скорее всего, им все равно. Как обычно, они даже не удосужились обратиться за советом к знающим людям. Нам приказано лишь доставить вас на место в целости и сохранности – и вручить потенциальным мужьям, точно куп ленный товар. За лошадей! Позор! – Гнев капитана нарастал, точно лавина. – Стыдно! Богомерзко!»

– Лошадей? – слабым голосом переспросила я.

– Должно быть, вас не известили, что индейские мужья заплатили за белых невест лошадьми, – сказал капитан.

Ко мне вернулось самообладание. «Наверное, это даже лестно, – сказала я. – Мне известно, что индейцы очень ценят и берегут своих лошадей. Более того – вы, капитан, должны помнить: нас никто не принуждал к участию в программе. Мы – добровольцы. Если в нашей миссии и есть нечто постыдное, то частично оно относится к тем, кто добровольно согласился участвовать в ней».

Капитан испытующе посмотрел на меня, точно стараясь угадать мотив, подтолкнувший меня к такому выбору. Нахмурил густые брови – на глаза точно набежало облако:

– Я наблюдал за вами за столом, мисс Додд.

– Я заметила ваше внимание, капитан, – сказала я, снова чувствуя, как к щекам приливает кровь – странное щекочущее чувство.

– …и пытался понять, что заставило красивую молодую женщину участвовать в столь сомнительном мероприятии со столь разношерстными товарками, – продолжал он. – Про остальных… совершенно несложно понять, почему некоторые из них согласились; например, вашей британской подруге, мисс Флайт, нужно попасть в прерии из профессиональных интересов. А вот ирландки-близняшки, у них самый отъявленный вид – и я держу пари, что у них были неприятности с чикагской полицией. А эта крупная немка – что ж, ее шансы найти мужа среди наших соотечественников, полагаю, весьма ограниченны…

– Это некрасиво с вашей стороны, капитан, – отрезала я. – Вы меня разочаровываете. Я думала, что такой джентльмен, как вы, неспособен на подобные слова. На самом деле ни одна из нас ни капельки не лучше и не хуже других. Мы согласились участвовать в этом предприятии по личным причинам, и у каждой они свои. И совершенно точно вас не касаются.

Капитан выпрямился и щелкнул каблуками с военной четкостью. И слегка поклонился:

– Прошу принять мои извинения, мэм. Я вовсе не желал оскорбить ваших компаньонок. Лишь хотел сказать, что привлекательная, умная, остроумная и, очевидно, хорошо воспитанная молодая дама с трудом вписывается в компанию уличных хулиганок, одиноких и умственно отсталых женщин, которые, судя по официальным циркулярам, вероятнее всего, согласятся на участие в этом странном эксперименте!

– Понятно, – сказала я с усмешкой. – Значит, вот как окрестили нашу славную маленькую компанию; неудивительно, что все, кто нас видит, относится к нам столь презрительно. Наверное, это успокаивает совесть, капитан, – мысль о том, что вы отдаете индейцам не самых первосортных дам.

– Вовсе нет, – ответил капитан. – Я не имел в виду ничего подобного. – И тут капитан Бёрк сделал неожиданный жест: взял меня за локоть и деликатно, но твердо сжал мою руку. Жест был одновременно хозяйский и дружеский, точно прикосновение возлюбленного, и я снова почувствовала, как во мне пульсирует желание. Он сделал шаг ко мне, не выпуская моей руки, казавшись так близко, что я ощутила аромат сигарного дыма и его собственный запах – запах сильного мужчины. – В ваших силах отказаться, мэм.

Я посмотрела ему в глаза и, точно в ступоре, истолковала его слова в том смысле, что я еще могу отказаться от его ухаживаний.

– Как я могу это сделать, капитан? – сказала я. – Как я могу отказать вам?

Тогда-то настала очередь капитана смеяться, – он быстро отпустил мою руку и отстранился, явно ошарашенный моей ошибкой… или чем-то еще?

– Простите меня, мисс Додд. Я хотел сказать… я лишь хотел сказать, что вы можете отказаться от участия в программе «Невесты для индейцев».

Наверное, после этого я покраснела как рак. Извинившись, я удалилась к себе.

18 апреля 1875 года

Капитан Бёрк многозначительно отсутствовал на своем месте за обеденным столом, равно как и его невеста мисс Брэдли… Подозреваю, что они обедали наедине, должно быть, в комнате капитана… Ха! Мне пришло в голову, что страницы моего дневника – любовное томление последних суток – теперь смахивают на записки влюбленной школьницы. Я не могу не думать о добром капитане. Я точно спятила!.. Помолвлена с мужчиной, которого не видела, влюблена в мужчину, который никогда не станет моим. Господи! Может, моя семья и вправду не лукавила, окрестив меня «похотливой».

19 апреля 1875 года

Милая сестрица Гортензия!

Сейчас ночь, и я пишу тебе при тусклом свете свечи в нашей неуютной казарме в Форте-Ларами. Сегодня вечером произошла очень странная вещь, а я не могу ни словом обмолвиться о ней своим подругам по несчастью! Но мне надо кому-то открыться, и потому я выбираю тебя, сестренка… Помнишь, маленькими, когда мы еще были близки, я приходила в твою комнату поздно ночью, забиралась под одеяло, и мы хихикали и обсуждали самые сокровенные наши тайны… Как я скучаю по тебе, милая Гортензия… по тому, какими мы были… помнишь?

Вот мой секрет. Сегодня вечером меня снова – и на сей раз, думаю, не случайно, – посадили за стол с капитаном Джоном Бёрком, выбранным, чтобы сопровождать нас в индейские земли. Завтра мы выступаем в путь в лагерь Робинсон, Небраска, где нас будут ждать потенциальные мужья.

Хотя капитану всего двадцать семь, он весьма уважаемый офицер, уже герой войны, кавалер Медали Конгресса, врученной за кровопролитное сражение при Стоунс-Ривер, штат Теннесси. Родился он в добропорядочной семье среднего достатка в Филадельфии, получил отличное образование, в общем, настоящий джентльмен. У него потрясающее чувство юмора и к тому же он один из самых красивых мужчин, которых я видела – брюнет с умными, проницательными карими глазами, которые смотрят прямо в мое сердце. Что меня очень смущает. В сложившихся обстоятельствах ты можешь решить, что для нас, ягниц, которых везут на бойню, флиртовать и смеяться – нечто немыслимое, но это не так. Ужин особенно располагает к этому – мы отвлекаемся от скучной и бездеятельной жизни в форте, думаю, это свойственно молодым женщинам, – и все хотят заполучить толику внимания капитана. И зеленеют от зависти, что смотрит он только на меня.

Наша взаимная, и в силу обстоятельств, абсолютно невинная приязнь и добродушные шутки не ускользнули от внимания мисс Лидии Брэдли, хорошенькой, хотя и скучной, дочери коменданта форта, с которой капитан помолвлен и на которой летом намерен жениться. Она следит за нареченным, точно ястреб – будь я на ее месте, делала бы то же самое, – и не упускает возможности отвлечь его внимание от меня.

До боли очевидным способом она пытается выставить меня в глазах капитана в самом неблаговидном свете. К сожалению, она не особенно умна, и пока ее попытки не увенчались успехом. Вот, например, сегодня за ужином она сказала:

– Мисс Додд – вы ведь миссионер, к какой же конфессии вы принадлежите, мне очень, право, любопытно?

Ах, значит, первая уловка направлена на то, чтобы я призналась, что я протестант – ведь капитан только что рассказал, что он крещеный католик и учился в иезуитской школе.

– Вообще, мисс Брэдли, я не принадлежу к Миссионерскому обществу, – ответила я, – так что речь о конфессиях не идет. По правде говоря, я скорее агностик в том, что касается организованной религии. – Я поняла, что лучший, да и самый простой способ защиты своей веры, или отсутствия таковой – сказать правду. Я надеялась, что эти слова не породят у доброго капитана предубеждения в мой адрес, ну, и к тому же из личного опыта знала, что католик охотнее примет атеиста, чем протестанта.

– Да? – с притворным замешательством спросила девушка. – Я-то думала, что для того, чтобы ехать к язычникам и проповедовать, в первую очередь надо быть прихожанкой.

И снова я угадала намерение мисс Брэдли сбить меня с толку. Я уверена, что чувство долга и прозорливость капитана упредили его от обсуждений деловых вопросов со своей невестой, но она совершенно точно успела догадаться об истинных целях нашей миссии. Пора бы.

– Зависит, мисс Брэдли, – ответила я, – от характера миссии. Разумеется, мы не имеем права обсуждать нашу будущую работу среди дикарей, достаточно лишь будет сказать, что мы будем… в некотором роде… посланницами мира.

– Ясно, – ответила девушка, очевидно, разочарованная тем, что ей не удалось заставить меня выразить хоть намек на смущение тем, что я распутная женщина и еду совокупляться с язычниками. Проведя почти год в психиатрической клинике за, скажем так, тот же самый «грех», я совершенно не опасалась банальных расспросов недалекой женщины вроде мисс Брэдли. «Посланницами мира…», повторила она, изо всех сил пытаясь придать своему голосу саркастичные нотки.

– Именно, – ответила я и процитировала:

С победой мир одной природы, ибоПокорены тут обе стороны,А побежденных нет[3].

– «Генрих четвертый», часть вторая, акт четвертый, сцена вторая! – пророкотал капитан с широкой улыбкой. И затем процитировал сам:

– Ты знала – завоеван я тобой,Ослаб мой меч, опутанный любовью,И подчиняется во всем лишь ей[4].

– «Антоний и Клеопатра», акт третий, сцена одиннадцатая! – воскликнула я с не меньшим удовольствием.

– Прелестно! – сказал капитан. – Да вы, мисс Додд, знаток Барда!

Я искренне засмеялась.

– Как и вы, сэр!

И бедняжка мисс Брэдли, нечаянно приведшая нас, точно лошадей к воде, к еще одной общей теме, помрачнела и умолкла, а мы с капитаном пустились обсуждать Шекспира, и вскоре к нам с воодушевлением присоединилась Хелен Флайт. Капитан очень мил и весьма начитан – лучшей компании за ужином и не придумаешь, и вечер прошел весело, без дальнейших упоминаний об ожидавшей нас участи…

Да, да, я знаю, Гортензия. Я уже слышу твои возражения. Я полностью согласна, что не время заводить романтические привязанности, тем более и капитан, и я, скажем так, «обещаны» другим. С другой стороны – пожалуй, не придумать более подходящего момента для невинного флирта, – а большего и не будет. После страшных мучений в лечебнице, где я с полной уверенностью готовилась умереть, лежа на кровати в темной, лишенной солнца, комнате, ты не можешь себе представить, каково это – наслаждаться компанией блестящего офицера, который находит тебя… привлекательной. Тебе никогда этого не узнать, милая, но иногда запретная любовь слаще всего, и да… я прямо слышу, как ты говоришь «теперь она заговорила о любви, о Боже».

После ужина мисс Брэдли сказалась «нездоровой» – уже второй раз после ужина в нашей компании в форте она чувствовала недомогание. Капитан утверждает, что она попросту слишком хрупкая и не выносит казарменной жизни, но, как прекрасно известно нам, женщинам, притвориться больной – последнее прибежище тех, у кого нет воображения.

Я сидела на крыльце и ждала, пока капитан Бёрк проводит домой мисс Брэдли, и вот он вернулся, чтобы выкурить вечернюю сигару. Стоял чудный весенний вечер, теплый и мягкий. Дни стали длиннее, и сумрак только начал сгущаться, так что очертания голых каменистых холмов этого Богом забытого места смягчились. Там, где солнце только что село за западные холмы, небо все еще горело весенним огнем. Я стояла, не спуская глаз с тускнеющего солнца, когда ко мне подошел капитан.

– Не возражаете против прогулки по форту, мисс Додд? – спросил он, подойдя ближе, так что его рука легонько коснулась моей. Точно кожа к коже было это прикосновение; у меня подкосились колени.

– С удовольствием, – ответила я, не убирая руки… потому что не хотела и не могла. – А вы уверены, что ваша невеста одобрит, – в моих словах была лишь доля шутки, – ваши прогулки с посторонней дамой?

– Без сомнения, не одобрит, – ответил он. – Вы, боюсь, считаете ее совсем глупышкой, мисс Додд.

– Нет, вовсе нет, – ответила я. – Она прелесть. Может, еще не совсем повзрослела для своих лет… совсем девочка.

– Тем не менее – я не думаю, что она настолько моложе вас, мэм, – удивился он.

– Осторожнее, капитан! – предупредила я. – Женский возраст – опасная тема. Тем не менее, для своих лет я взрослая. Как и вы – для своих.

– В каком смысле – взрослая? – спросил он.

– В смысле жизненного опыта, капитан Бёрк, – ответила я. – Может, оттого мы с вами потому и способны так глубоко понять Шекспира, что пережили достаточно, чтобы до конца оценить правду и мудрость его слов.

– В моем случае неплохим учителем правды стала война, насчет мудрости не уверен, – ответил он. – Но как случилось, что молодая женщина вашего воспитания, а оно очевидно, уже успела познать жизнь?

– Капитан, нам не суждено знать друг друга долго, поэтому не думаю, чтобы моя личная история была так уж важна для вас, – ответила я.

– Она уже важна для меня, мисс Додд – сказал он. – И вы это знаете.

Я все еще смотрела на горизонт, но чувствовала на себе взгляд темных глаз капитана. Я быстро задышала, точно не могла набрать в легкие достаточно воздуха.

– Уже поздно, капитан, – лишь и смогла выдавить я. – Может, прогуляемся в следующий раз? – Он отнял руку, и мне почудилось, что от меня оторвали кусок плоти, до самой кости.

Свеча догорает, дорогая Гортензия, и я должна отложить перо.

Засим остаюсь,

твоя любящая сестра,

Мэй

21 апреля 1875

Наконец мы в пути. Мы едем в фургонах, запряженных мулами, в сопровождении щеголеватых всадников, во главе которых на резвой белой кобыле, с безупречной грацией кавалериста скачет капитан Джон Бёрк. В том, что армия выделила нам такую охрану, как сей отважный усмиритель краснокожих, я вижу истинную и несомненную заботу правительства о нашей безопасности.

Некоторые обитатели форта вышли проводить нашу процессию к воротам – среди них была и хорошенькая невеста капитана, мисс Лидия Брэдли, одетая в красивое весеннее платье бледно-лилового цвета и шляпку в тон (что показательно, без перьев) – она улыбалась своему капитану и махала ему белым платочком. Он галантно приподнял шляпу. Как же я завидую им, их будущей жизни… Какой же бесцветной кажусь я на ее фоне…

Мы выехали за ворота, миновали окрестности форта и – вот она, прерия, во всей своей красе. Тут дорога заканчивается – сначала от нее остаются лишь две колеи, потом исчезают и они. Едем жестко, сами фургоны какие-то нарочито неудобные. В полу широкие щели, и внутри постоянно стоит пыльное облако. Бедная Марта беспрестанно чихает с тех пор, как мы тронулись. А ведь осталось еще две недели до места назначения – так что бедняжке предстоит изматывающая дорога…

21 апреля 1875 года

Сегодня чудесный весенний денек – мы радуемся ему тем больше, что путь наш уныл. Я решила ехать на телеге с нашим погонщиком, грубоватым молодым человеком по имени Джимми. Ехать на открытом воздухе куда приятнее, нежели задыхаться в пыли в фургоне, к тому же я могу наслаждаться природой и весенними запахами.

Помимо превосходного вида, еще одним преимуществом езды на повозке стала возможность поболтать с Джимми, который охотно рассказывал мне о местах, которые мы проезжали. Хоть он и грубиян, но знает очень много и, полагаю, втайне наслаждается женским обществом.

В первый день пути окрестности являли собой унылую равнину безо всякой примечательной растительности, но сегодня пейзаж сделался живописнее – пологие холмы перемежались речками и протоками.

Весна выдалась дождливой, и трава была того чудного зеленого цвета, какая, по рассказам моей матери, росла в Шотландии в ее детстве; дикие цветы прерий только-только расцветали, птицы заливались, луговые жаворонки приветствовали нас радостными трелями. В каждой заполненной водой канаве, на каждой залитой равнине плескались дикие гуси и утки. Хелен Флайт пришла в восторг от такого птичьего изобилия и то и дело просит капитана задержаться, чтобы ей можно было подстрелить какую-нибудь – чтобы зарисовать, а потом ловко и умело снять шкурку для коллекции.

Капитан, сам отличный охотник, получает такое искреннее удовольствие, наблюдая, как ловко управляется с дробовиком мисс Флайт, что не возражает против частых остановок. Джимми-погонщик мулов, мой новый друг, тоже восхищен ловкостью Хелен и не упускает возможности остановить фургоны, чтобы полюбоваться меткостью нашей охотницы.

И она спрыгивает на землю, уверенная, деловитая; ее ноги твердо упираются в землю, слегка расставлены, носки врозь. Хелен заряжает дробовик с дула. Хотя погода теплеет с каждым днем, мисс Флайт не снимает костюма и особенно со спины больше смахивает на мужчину, нежели на женщину. Из фляги, которая хранится в кармане куртки, она насыпает порох в ствол, пропихивая его хлопчатым пыжом из старой нижней юбки. После чего делает блестящий выстрел – и затыкает дуло картонным пыжом. К чести мисс Флайт, она бьет только птицу на лету – считая, что иное «неспортивно».

Это относится не только к коллекционным образцам – она постоянно пополняет наши запасы разнообразной водоплавающей и прочей пернатой дичью – мы то и дело вспугиваем птиц в зарослях ирги или в заболоченных канавах. Утки, гуси, куропатки, бекасы и ржанки – свежатина вносила весьма приятное разнообразие в наш скудный армейский рацион.

Всего за два дня пути от Форта-Ларами мы заметили оленей, лосей, антилоп и небольшое стадо жирующих на траве бизонов, и, хотя капитан запретил солдатам охотиться, чтобы не привлечь выстрелами внимание враждебных индейцев, мяса у нас было достаточно.

Из-за весеннего половодья мы стараемся ехать по возвышенностям, хотя иногда приходится спускаться, чтобы переправиться через речки и протоки. Мулам, которые вовсе не в восторге от того, что приходится брести по густой грязи и мочить копыта, это не по нраву. «Старые мулы этого вообще не любят, – учит меня Джимми. – Когда приходится совать ноги в воду. В этом они совсем не как кони. Они до чертей не любят сырости, как старые бабы. Зато вот в остальном – я предпочту старого мула любому коню. Любому!» Странный и грубоватый парень этот Джимми, но, кажется, сердце у него доброе.

Переправляться через заболоченные канавы – значит окунуться в сырость и грязь, причем всем вместе. Уже пару раз за день нам приходилось спешиваться, чтобы облегчить мулам работу, и, подбирая юбки, пересекать вброд реки, отчего ноги промокали до костей.

И вот, однако же, низины – самые красивые места в округе – все живое или обитает по берегам рек, либо приходит напиться с широких безводных срединных равнин.

Ночью мы разбиваем лагерь, стараясь становиться на сухой земле, но как можно ближе к воде. Мулов стреноживают или привязывают на лугу, где роскошная зеленая трава уже выбрасывает сочные побеги. Это очень красиво! Когда-нибудь я вернусь и заберу своих детей, и мы вместе навестим эти чудные места… Поселимся в домике на берегу ручья, чтобы рядом луг, а вокруг него – тополя… Ах, только мечты придают мне сил!

А в реальности нам суждено жить в шалаше. Подумать только! Как кочевники или цыгане! На какую же авантюру мы согласились…

К моему большому огорчению, капитан Бёрк избегает моего взгляда и со дня отъезда из форта мы едва обмолвились парой слов. Я чувствую, что он нарочно избегает меня. Может, потому, что теперь он «на службе», и строгий командир вытеснил в нем галантного и обходительного светского льва. Признаюсь, я предпочитаю последнего.

Сегодня за ужином в палатке, которую наши военные конвоиры упорно называют «полевой кухней», разговор, как все чаще в последнее время, зашел о шайеннах. Капитан нехотя, но все же признался, что племя это принадлежит к очень развитой ветви американских индейцев – это красивые, гордые и независимые люди, которые стараются избегать общения с белыми настолько, насколько это возможно – они не жалуют ни миссионеров, ни коммерсантов и вообще стараются не торговать с бледнолицыми в том объеме, в каком это происходит с другими племенами. Что, по словам капитана, позволило им остаться менее «испорченными», чем другие.

– Я думаю, вы неверно выразились, капитан, – подала голос официальный представитель церкви, Нарцисса Уайт, – поскольку в ваших словах я слышу намек на то, что корни «испорченности» дикарей лежат в столкновении с христианской цивилизацией, тогда как она – суть лестница, по которой они поднимутся из нечистот язычества!

– Я полагаю себя добрым христианином, мэм, – ответил капитан, – но вместе с тем я человек военный. И история учит, что прежде, чем приступить к благородной миссии по расширению границ христианского мира, язычников сначала следует победить в бою. «Испортили» их, как я это разумею, «Подарки Краснокожим» – пайки и бесплатные продукты, которые не заработаны в поте лица. К сожалению, наше правительство никак не возьмет в толк, что они подобны собакам, которые ждут подачки со стола: будут просить лишь больше «благотворительных корзинок».

– И невест, – мягко поддакнула я. – Дай краснокожим тысячу белых женщин, и скоро они потребуют еще одну!

– Хотя я слышу в вашем голосе насмешку, мисс Додд, – ответил капитан, и в его глазах блеснули искры смеха, – но вы совершенно правы. Наши добрые намерения сделают их лишь жаднее. Убедить дикарей в преимуществах цивилизованного образа жизни можно, лишь доказав им наше превосходство на поле брани.

– Да, но не потому ли наше правительство посылает нас пожить среди них? – спросила я с деланной храбростью.

– Та, Мей, я тоже так тумаю, – сказала Гретхен Фатгауэр. – Уж они-то поймут, что такое «сила», когда с нами познакомятся! – И мы все рассмеялись. А что было делать?

22 апреля 1875 года

В этот вечер погонщик мулов Джимми зашел в палатку, которую я делила с Мартой и малюткой Сарой. Джимми попросил меня выйти на пару слов и, когда я выбралась наружу, сообщил, что капитан Бёрк ждет меня у себя. В нашем лагере в конце дня оставалось так мало места для уединения, что просьба напугала меня, в особенности в свете недавней холодности капитана. Парень отвел меня к нему. Странный он, этот Джимми. Что-то с ним не так, но я никак не возьму в толк, что именно…

Капитан приветствовал меня на входе в свой шатер-палатку и, кажется, искренне обрадовался моему появлению.

– Надеюсь, вы не сочтете мое приглашение слишком нахальным, мисс Додд, – сказал он, – но вечерние привалы в походах невыносимо скучны, особенно для такого старого вояки, как я, который порядком их навидался. Я всегда таскаю с собой любимый томик Шекспира и коротаю вечера за чтением. Думал: может, вы присоединитесь ко мне – гораздо приятнее читать вслух с таким же любителем.

– О, благодарю вас, капитан, с удовольствием! – ответила я. – Может, пригласим Хелен Флайт, чтобы кто-то мог читать третьи роли?

Эти слова я произнесла намеренно, чтобы посмотреть на то, как отреагирует капитан. И к радости моей, он слегка нахмурился с явной досадой. Но мгновенно овладел собой и тут же стал тем самым идеальным джентльменом:

– Да, да, конечно, мисс Додд, отличная мысль! Конечно, надо позвать мисс Флайт. Сказать Джимми, чтобы сходил за ней?