Помоги проекту - поделись книгой:
Мама не ответила. Она смотрела на череп у меня на кухонном столе и держала себя пальцами за подбородок, словно для того, чтобы не отвернуться.
– В смысле, все вместе, конечно. Но глаза особенно.
Череп лежал на разостланном полотенце, в котором провел пятьдесят лет, на дне коробки из-под «Олд кроу», под мамиными книжками и завернутыми в газету игрушечными лошадками. Полотенце, наверное, было когда-то белым, но от времени и влажности на нем появились бурые и рыжие потеки. Сзади прилип кусок плесени.
В бьющем через окно солнечном свете вещь на старом полотенце лучилась потусторонностью. Торчащие верхние резцы изгибались хищным клювом, черепная коробка принадлежала чудовищной плейстоценовой птице. Челюсти с ребристыми коренными зубами ухмылялись, как две расстегнутые ширинки. Носовая кость зверским рогом нависала над носовой полостью. А в глазницы бабушка вложила пресс-папье в технике миллефиори: разноцветные соты под куполом прозрачного стекла. Когда я был маленьким, такие пресс-папье (они у бабушки стояли повсюду) напоминали мне пригоршню ярких диковинных конфет. Впрочем, в роли глазных яблок они казались калейдоскопом самого безумия.
– Поверить не могу, что она думала, будто ты наденешь такое, – сказал я. – И как он должен был крепиться к шее?
– Понятия не имею.
– Но она сделала это для твоего костюма?
– Папа думал, что да.
– А ты нет?
– Если ты шьешь костюм лошади из ткани и палочек, так ли ты будешь делать голову?
– Нет. Но может, ей так виделось. Ее версия. Версия Ночной ведьмы.
Мама только отмахнулась:
– Она сшила мне чудесную курточку! В точности как на Элизабет Тейлор в кино. Без всяких там, не знаю, крыльев летучей мыши.
– Да, понятно.
– Курточка была замечательная, мне очень нравилась. Мама знала, как сделать мне Пая.
– А если череп был не для костюма, то для чего?
– Тогда я думала, что мама вроде как… У нее были рядом все эти брошюры и книги… Религиозные трактаты, католические открытки с молитвами, но и всякое про Атлантиду, религию майя и, как его, «переселение душ». Мне показалось, что это, – она махнула рукой в сторону черепа, – взялось из всякой мистической ерунды.
– Ты хочешь сказать, почти как если бы… она ему молилась? Что-то вроде идола?
– Нет. То есть не знаю. Мне было десять лет. Наверное, я думала…
– Ты думала, что она поклоняется лошадиному богу.
– Вряд ли я заходила в моих мыслях так далеко.
– А теперь?
– Теперь я об этом не думаю.
– Да, знаю.
– Ты меня осуждаешь. По-твоему, я должна была копаться в этом все время.
– Не все время. Примерно раз в десять лет.
Моя неуклюжая попытка пошутить не сработала. Мама пристально смотрела на череп, и я видел, что она его ненавидит.
– Мам, – сказал я, – забудь.
Она издала бабушкин французский звук, который трудно передать на письме, так что, думаю, это можно назвать «фыркнула». Женщина моего поколения, наверное, сказала бы: «Ага, щас».
– Понимаю.
– Вот как? Отлично.
– Это звучит свысока.
– Ты хочешь знать, что я про это думаю?
К моему изумлению, она схватила череп и двинула его в мою сторону, зубами вперед. Я отпрыгнул и уронил кухонный стул. Может быть, даже вскрикнул.
– Она не
– Ух ты. Мам. – Я поднял упавший стул. – Ты меня напугала.
– Верно, – сказала моя мама.
На деревянном полу в коридоре второго этажа, рядом с китайской ковровой дорожкой, дед заметил капельку, похожую на кровь. Он тронул ее пальцем (остался отпечаток) и попробовал на язык: соленая. У входа в ванную капелька краснела звездочкой на порожке. Четыре звездочки на черно-белой шахматной плитке ковшом Большой Медведицы указывали на кровавый Арктур между ванной и унитазом. У деда упало сердце. Он повернулся к ванне.
На вид она была пустая, сухая и чистая, но он заставил себя задержать на ней взгляд. Он чувствовал, что, если бы там лежало бабушкино тело в собственной крови, смешанной с балтиморской водопроводной водой, мозг мог бы не принять этот факт. Шок бывает подобием брони. Дед дал ужасу, боли, утрате время проникнуть сквозь эту броню. Однако перед ним по-прежнему был только белый фаянс и флакон бабушкиного масла для ванны «Эмерод» – в воздухе еще угадывался его бензойный аромат.
Дед поднял крышку унитаза. На краю ее внутренней стороны, слева, алела запятая, крохотная рыбка крови. Он скомкал туалетную бумагу, обмакнул в унитаз и стер рыбку. Намочил под краном тряпку, стер кровь с пола. Уставился на шахматную плитку и, почти не сознавая, что справляет давно уже настоятельную малую нужду, стал анализировать улики. Он перебрал все, что знал о бабушке и ее особенностях, и набросал несколько возможностей:
1. Кто-то напал на бабушку в ванной или в коридоре и утащил ее из дому. У нее внутренние повреждения, либо она отбивалась и ранила нападавшего. В отсутствие других свидетельств это представлялось маловероятным, но, даже обыскав все от подвала до чердака и не обнаружив никаких посторонних следов, дед не мог отделаться от чувства, что в доме кто-то побывал.
2. Бабушка покалечилась, нечаянно или нарочно. Вообще, ей почти не случалось порезаться или обжечься, но бывали времена, когда она обкусывала заусенцы или до крови расчесывала щиколотки. Как-то полностью выщипала брови, и, хотя крови при этом не было, деду это показалось самоистязанием или, вернее сказать, самовандализмом.
3. У нее не вовремя начались месячные или кровотечение оказалось сильнее обычного. Месячные, и особенно чересчур обильные, могли психологически объяснять и ее отсутствие в доме, и присутствие в швейной конского черепа со стеклянными глазами. Дед давно подозревал – впрочем, настолько подсознательно, что до наблюдений и подсчетов дело не доходило, – некую связь между менструальным циклом своей жены и ее душевным нездоровьем.
Рассматривая третью возможность, он смутно различил на горизонте сознания проблеск четвертой, но, как зарница, она исчезла, стоило глянуть в ее сторону. Тем временем в другой части сознания дедов пессимизм и то упрямое защитное отрицание, которое заменяло ему оптимизм, бились из-за вопроса, не делает ли он из мухи слона. Велика важность: несколько капелек крови, неудачная идея для костюма лошади, уход из дому в неурочное время, чему вполне может найтись объяснение, тем более что сегодня у бабушки передача…
Дед отбросил эту цепочку рассуждений и ее призыв к животному оптимизму. Что-то определенно было не так. Он понял это, как только увидел диск с волынками на радиоле. В целом бабушка, когда на нее накатывало, старалась забиться в уголок, отгородиться, свернуться калачиком. Но иногда что-то гнало ее из дому. В тот вечер, когда ее привела полиция, она бродила, разговаривая сама с собой, как типичная городская сумасшедшая: разутая, полуодетая, руки прижаты к бокам, корпус наклонен вперед, ведьминские космы плещут на ветру, словно стяг безумия.
Дед вернулся к маме. Она сидела на краю кровати и раскачивалась взад-вперед. В руках у нее была резная лошадка, которую он, работая после заката возле гаража, по ошибке покрасил в темно-синий цвет вместо черного. Дед тогда злился на себя за оплошность, и, естественно, в итоге лошадка оказалась самой любимой: мама объявила ее летающей. Девочка была для деда лабиринтом: до ее сердца он добирался лишь случайно и по ошибке.
Лицо у нее было опухшее, выражение – стоическое. Раскачивания напомнили деду о маленькой девочке, которая мерзла на скамейке перед Агавас-Шолом. Мужественно отбывала нечеловеческое наказание, которое сама себе назначила, путая послушание с бунтом, искупление со стойкостью.
– Вставай, – сказал он ей. – Надевай костюм. Разыщем твоих друзей, и пойдешь с ними.
Мама замотала головой.
– Мне надо ехать. – Он решил соврать. – Твоя мама на телестудии, она забыла книжку, из которой должна сегодня читать. Просит меня привезти.
– Я поеду с тобой.
– Э… понимаешь, сегодня дежурит Пэт, а ты знаешь, как он не любит детей.
– Я подожду в машине.
– Ты не хочешь идти собирать гостинцы?
– Не хочу.
– Ладно, слушай. Твое поведение в последнее время, твои манеры. Оценки. Я собирался тебе сказать. Ты молодец.
Говоря эти слова, он внезапно осознал, что похвала вполне заслуженна. Мама всегда была покладистой и воспитанной и, хотя он в последнее время мало ее видел, наверняка такой и осталась. В ее табеле за первую четверть, как всегда, стояли одни пятерки.
– И если ты решишь пойти к друзьям, то, поскольку ты была последнее время такой хорошей девочкой, я разрешаю тебе съесть все, что принесешь. Что бы это ни было. Столько сладкой дряни, сколько в тебя влезет. На завтрак, обед и ужин. Пока весь пакет не кончится.
До перелома шестидесятых, до того как массовая промышленность наводнила рынок сластями в индивидуальных упаковках с фирменными названиями, бóльшая часть гостинцев, которые дети приносили на Хеллоуин, была домашнего приготовления: шарики из попкорна, яблоки в карамели, печеньки, сахарные помадки. Они быстро черствели и теряли аппетитный вид, так что через неделю-две все, что ребенок не успел съесть, выбрасывалось в помойку. Поскольку моей маме строго запрещали съедать больше одной сласти в день, почти все, собранное ею на Хеллоуин, со временем оказывалось в мусорном ведре. Неслыханная щедрость деда была откровенной взяткой.
– Что с мамой? – спросила моя мама скорбным контральто.
– Ничего.
– Что-то очень плохое, я знаю.
– Ничего плохого. Она забыла книжку.
Мама кивнула, как будто успокоившись. Ее передернуло. Дед протянул ей платок. Она вытерла глаза, высморкалась и протянула сопливый платок обратно. Дед сунул его в карман.
– Я знаю, что ты мне врешь.
– Неужели?
– И я никуда не пойду.
– Точно?
– Я не хочу. И вообще, я терпеть не могу карамельные яблоки.
– Обменяешься с друзьями. Ты любишь шарики из попкорна.
– Они вредны для зубов. Слюни превращают сахар в кислоту, кислота растворяет эмаль, у тебя появляется дырка в зубе, и надо ставить пломбу. Будут колоть уколы и сверлить зуб. Не хочу.
– Надо просто чистить зубы.
Мама подняла синюю лошадку к лицу и повела ее в воздухе арками и дугами. Она полузакрыла глаза – дед помнил этот трюк по своему детству, – чтобы за счет оптического эффекта век и ресниц движения лошади выглядели более живыми.
– Послушай, солнышко. Мне надо ехать, и я не могу оставить тебя одну. Люди будут приходить, звонить в дверь. Неизвестно кто. Мало ли какие хулиганы? Помнишь, в прошлом году они разбили все тыквы в квартале.
Синяя лошадь взмывала и падала в воздухе между ними. Мама закончила разговор. В ситуациях, когда менее послушный ребенок закатил бы истерику или скандал, она замыкалась, без единого движения уходила со сцены конфликта[23]. Дед знал, что убеждать ее бесполезно. В таких случаях ее можно было либо сдвинуть с места силой, либо отступить. Дед любил мою маму и не без оснований надеялся, что она тоже его любит, но была в их отношениях некая контрактная сторона, которую он не вполне понимал. Его отцовство было грантом, полученным от нее, наймом, в котором она выступала арендодателем.
– Вообще-то, сахар съедают бактерии, живущие во рту, – не удержался он, прежде чем повернуться и выйти из комнаты. – И они выделяют кислоту, разъедающую зубы.
Он пошел на кухню и позвонил по семи телефонным номерам. Сначала на телестудию – там бабушку не видели со вторника, когда она вела кулинарную передачу. Потом дед набрал номер с визитной карточки, которую оставил на случай необходимости сержант Шарки, полицейский, одолживший бабушке свою пендлтоновскую куртку и отвезший ее домой вместо психлечебницы. У сержанта Шарки оказался выходной. Затем дед позвонил поочередно в бильярдную на востоке Балтимора, в бар в Феллс-Пойнте, домой женщине, которая ответила вдрызг пьяным голосом, домой женщине, которая ответила отвратительно трезвым голосом, и, благодаря последней, еще в одну бильярдную, в Данделке.
Стук в дверь, перезвон детских голосов на крыльце.
Конфеты по-прежнему лежали россыпью на полу швейной. Дед знал, что надо пойти туда и собрать их в миску, не хотел снова смотреть или стараться не смотреть на конский череп. Он порылся в кармане брюк. Монетки по двадцать пять центов закончились, остались три по десять и четыре по центу. Детей на крыльце оказалось четверо: ребятишки Грумманов, семьи, живущей через два дома по той же улице, наряженные пастухом и тремя его овечками. Клиффорда Груммана, самого хулиганистого, одели черной овцой. Дед убрал десятицентовики, вложил детям в ладошки монетки по центу и не стал всматриваться, довольны Грумманы или нет. В пятьдесят втором на цент можно было купить пластинку жвачки, карамельную сигарету или палочку лакрицы.
Он нашел в ящике кухонного стола три пятидесятицентовых столбика монет по центу, сунул их в карман пиджака, убедился, что бумажник и ключи от машины на месте, потом вышел на крыльцо ждать. Сел на металлический диван-качалку и закурил. Петли у дивана-качалки были ржавые и атмосферно поскрипывали в темноте.
В следующие полчаса на крыльцо поднялись три ковбоя, два индейца, Безумный Шляпник, Белый Кролик, Джесси и Фрэнк Джеймс{83} и несколько бродяг, а также пять матерей, двое отцов и пес в колпаке Пьеро. Оценив скорость прибытия гостей, дед увеличил плату до двух центов на гостя, отщелкивая их от стопки ногтем в каждую подставленную ладонь. Он не думал тогда об этом, но задним числом согласился, что его поведение и выделяемая сумма не способствовали хеллоуинской радости.
Дед как раз закурил пятую сигарету, когда к дому подкатил красный родстер (первый в долгой череде таких же красных и таких же ненадежных, сменявших друг друга в последующие годы), «Ягуар XK120». Водитель выключил мотор и остался сидеть, словно набираясь решимости или терпения.
Дядя Рэй к тому времени уже два года как бросил должность раввина, которая шла ему не больше, чем нынешняя одежда: что-то вроде английского охотничьего костюма, мешковатые твидовые брюки и твидовый пиджак со вставками из клетчатой шерстяной ткани на груди. Позже он переключился на автомобили «альфа-ромео» и стиль «кежуаль» в духе Мастроянни; на снимках начала пятидесятых он выглядит так, будто собирается выйти пострелять куропаток или заключить мир с Гитлером.
Дядя Рэй закурил и пошел к дому. Выражение лица и походка, непонятно почему избравшие этого человека своим орудием для завоевания мира или хотя бы полуострова Делмарва, достигли какого-то нового уровня невыносимости.
– Так где она? – спросил он, когда они с дедом пожали друг другу руки.
– Не знаю.
– Она не оставила записки?
Дед мотнул головой. Он встал, вытащил из кармана ключи от машины.
– Где ребенок?
– Наверху.
– Она готова выйти, добыть своему дядюшке сладенького?
– Сказала, что не хочет.
– Расстроилась. – Дядя Рэй открыл входную дверь. – Эй, Вельвет Браун! В седло!
– Рэй, мне надо ехать.
– Поезжай.
Тут к дому подошла очередная компания детей, а за ней другая. К тому времени, как дед раздал центы, его брат вернулся.
– Надевает костюм. – Дядя Рэй глянул на монетки. – Центы.
– Конфет нету.
Дядя Рэй забрал у него оставшиеся полстопки монет и две неначатых.
Поделиться книгой: