Месть базилевса

Девушка, наверное, не очень поняла его. А Любеня помнил – вся семья Пегого сгорела в собственном доме во время войны их ярла с кем-то из диких ярлов-норвегов. Именно после этого искусный лучник стал братом Миствельда.

Зара с гордостью прицепила к поясу кинжал-подарок, как воины напоказ носят меч, добытый в бою. Небольшой, не тяжелый клинок – как раз по ее руке.

«Дева-воительница!» – часто повторял себе Любеня, наблюдая за ней. Пробовал представить на ее месте Алексу – здесь, на боевом корабле, среди воинов… Нет, трудно представить… Зара же стала своей словно без усилий. Скоро многие воины братства кивали ей, как равной, заговаривали с ней, стараясь помедленнее произносить слова, чтоб поняла. Что ж, сестра Сьевнара Складного, брата острова, известного скальда и мастера меча, считай – всему братству сестра. И ведь такая же отчаянная, как брат Сьевнар…

Северяне не имели таких предубеждений против женщины на корабле, какие, Любеня знал, есть у южных народов. И то сказать – кто не слышал сказаний о женах и дочерях ярлов и знатных воинов, что сами водили на бой корабли и дружины? А вспомнить жен богов-асов, разве они не владеют оружием наравне с мужьями, разве они не сражались против великанов Утгарда?

Но – молодец девчонка…

Миновав устье реки, дружина двинулась вдоль побережья Крыма, по-ромейски – Тавриды. Берега теплого моря были населены густо – часто мелькали городки, деревни, поселки рыбаков, с натянутыми для просушки сетями. Красивые дома желтого и белого камня, крытые красно-коричневой черепицей из обожженной глины, синее море, голубое небо, зеленые мохнатые горы, тесным стадом стекающие к берегам…

Таврида Ромейская! Богатый край, благодатный, что говорить…

При приближении кораблей с полосатыми, бело-красными парусами и рядами круглых щитов, выставленных вдоль бортов, городки и поселки пустели – как ветром их выдувало. «Люди с топорами» идут к базилевсу Юстиниану, уже знали на берегу.

«Хоронись, православные, от новой погибели на наши головы!»

* * *

Базилевс Юстиниан встретил дружину Миствельда радушно. С удовольствием разглядывал черные остроносые корабли, хищные и узкие, как летящие стрелы, пристально смотрел в лица воинов, обветренные, загорелые, но все равно светлее, чем у греков.

Гуннар, который немного говорил по-гречески, приветствовал правителя от лица всей дружины. Воины братства, подтверждая его слова, ударили по щитам мечами и топорами. Базилевс удовлетворенно кивал.

Дружинники тоже разглядывали его без стеснения, переговариваясь в полный голос. Не как греки, что в присутствии правителя привыкли пригибать головы и понижать тон. Безносому, похоже, и это понравилось в северянах.

Все войско греков высыпало на берег смотреть на пришельцев из страны льдов. Ромеи все-таки мелковатый народ, отметил Любеня, по сравнению с ними северяне казались и ростом выше, и плечами шире. Почему-то особое удивление у греков вызывали боевые топоры, которыми многие дружинники сражались вместо мечей.

Здесь же, прямо на берегу, базилевс попросил конунга Гуннара показать, как воины севера сражаются на топорах.

– Покажем, Сьевнар? – оглянулся Косильщик к поличу.

– Можно…

Взяли топоры со щитами, вышли в круг. Как когда-то на острове Миствельд, где Косильщик до седьмого пота гонял юного скальда, беглеца из Ранг-фиорда. Сколько лет прошло? Вдуматься, не так уж и много. А вроде – целая жизнь…

Ромеи удивляются топорам… Что же удивительного? Ну, удар у топора сильнее, тяжелее падает, легче рубит доспехи, руки крепче нужны, двигаешься в схватке чуть по-другому. Но, в общем-то, все то же самое – атака, уход, уклон. «В бою думать и смотреть некогда – чувствовать нужно!» – учил его когда-то Косильщик.

Изобразить яростную, безжалостную схватку, на самом деле безопасную для обоих соперников, – это тоже искусство. Опытный взгляд, пожалуй, мог бы заметить, что воины не сражаются, а играют. Топоры сильно бухали о щиты, но ведь о щиты же, не куда-нибудь еще. Стремительные, неуловимые удары шли вроде бы в цель, но все-таки чуть-чуть мимо. Оба бойца хорошо видели, куда они бьют, и делали так, чтобы противник это тоже видел. Но скорость движений, которой отличались Косильщик и его бывший ученик – Сьевнар Складный, не давала зрителям понять этого.

Сам базилевс и окружающие его ромеи, увлекшись зрелищем, начали подбадривать бойцов криками. Воины дружины, лучше понимая, что происходит, хрипло смеялись и во весь голос славили богов-ассов.

Настоящий бой… Куда красивее, чем настоящий… Тела втянулись как в пляску в особый боевой ритм, а стук и лязг топоров были мелодией.

Потом щиты были отброшены, противники остались с одними секирами в руках. Схватка пошла еще быстрее, теперь защита бойцов – только скорость.

– Слушай, мне уже надоело, жарко все-таки! – быстро шепнул Любеня старшему брату, когда они сошлись почти вплотную, ударившись древками.

– Можешь падать, Сьевнар, – так же неслышно ответил Гуннар, когда снова сошлись.

– А почему я?

– Я же конунг! Политика, брат…

Он отпрянул в сторону, чуть присел и нанес длинный, загребающий удар снизу. Любеня, перепрыгивая его топор, сделал вид, что запнулся, перевернулся через голову, покатился. Гуннар кинулся на него.

– Руби его! Руби до конца! – в азарте выкрикнул Юстиниан.

Топор Гуннара обрушился. Прямо на голову лежащего, на миг показалось всем. Но – почти на голову! Топор воткнулся в прибрежную гальку в пальце от уха полича.

Косильщик подал руку младшему брату, помогая подняться. Обернулся к правителю, прищурил светлые, шальные глаза, виновато развел руками:

– Я промахнулся, базилевс. Извини меня…

Юстиниан молчал. Придворные и командиры тоже замерли за спиной, ожидая.

Автократор помолчал еще, воткнувшись темными, непроницаемыми глазами в главаря варваров. И вдруг хохотнул:

– Хорошо, конунг, ты развеселил меня… А я слышал, что воины севера всегда рады умереть в бою.

– Это так, базилевс, – Косильщик спокойно выдержал его взгляд. – Смерть в бою – удел доблести. Но даже воины севера не делают из смерти забаву.

Свита тоже, как по сигналу, оживилась и заговорила. Наперебой, громко, чтоб долетело до ушей базилевса, восхищались силой и быстротой северян и невиданными приемами боя.

– Хорошо, конунг, – повторил Риномет. – Я доволен! Сегодня в моем походном шатре будет накрыт стол для командиров дружины севера. Остальные воины получат мяса, хлеба и вина вволю. Пусть празднуют!

Он повернулся и пошел прочь. Свита предупредительно расступилась и снова сомкнулась за его спиной.

– Ну и как тебе показался правитель ромеев? – спросил Любеня старшего брата чуть погодя.

– Доволен. Как ребенок, который получил новую куклу.

– Только сдается мне, этот ребенок любит ломать свои куклы.

Косильщик задумчиво усмехнулся, почесывая большим пальцем щеку…

5

– Стратиг Григорс!

– Я здесь, базилевс!

– Слушай меня, стратиг. Ты – мореход, торговец, знаешь многие языки. Понимаешь ли ты язык северных варваров?

– Немного, базилевс.

Григорс запнулся, но все-таки побоялся уточнить, что это его «немного» очень близко примыкает к словам «почти ничего». А вдруг автократор решит, что стратиг флота из него никуда не годный? Без того в его должности нет пока смысла, кроме почета, кораблей-то у автократора почти нет. Вроде бы четыре драмона уже идут к Юстиниану от берегов Опсиниона, еще одна эскадра, из пяти кораблей, колеблется, но почти согласна поднять штандарт Ираклидов. Но поднимут ли… А большинство флота империи вообще в Средиземном море, собраны как кулак, нависший над землями арабов-мусульман. По слухам, флотские не собираются выступать на стороне ни одного из базилевсов, а просто выжидают, кто возьмет верх.

Словом, если стратиг Григорс может быть полезен правителю, значит, он расшибется как лбом о камень, но будет полезен! За спиной и так шепчутся злые языки – стратиг флота без кораблей, флотоводец из грязной портовой лужи…

– Ты – мореход, и северные воины – мореходы, – продолжил Юстиниан. – Я думаю, ты найдешь, о чем говорить с ними, стратиг. Мой тебе приказ – сблизься с ними. Пей с ними вино, это их вонючее пиво… Да хоть бычью мочу с ними пей! И докладывай мне об их мыслях и настроении, ты понял меня?

– Понял, автократор… – подтвердил Григорс. По привычке чуть не добавил: чтоб мне срать морскими ежами, но вовремя спохватился. Так ляпнешь, разгневаешь ненароком, потом придется и чем похуже… срать!

– Разреши спросить тебя, базилевс…

– Разрешаю.

– Я, конечно, все выполню, что ты приказал… Буду пить мочу и спать с ними в грязных лужах, раз это нужно… Но почему бы не подкупить кого-нибудь из северян? Золото способно на многое, трудно представить, на что оно не способно… Есть же среди солдат такие, которые регулярно докладывают о других тайной службе. Почему такое не может быть среди варваров?

– Ты правильно рассуждаешь, стратиг. Я доволен! – Базилевс милостиво, но больно хлопнул его по плечу костистой рукой. – Найди такого человека среди северян. Сделай это!

– Слава великому базилевсу! – отозвался стратиг.

Стратиг Григорс… Звучит торжественно, как гимн Вседержителю!

Евдаксион до сих пор привыкал к собственному возвышению, еще не мог выбрать нужный тон в общении с нижестоящими, балансируя от слишком фамильярного до надменного. Но страх уже появился. Липкий, холодный страх потерять все, от которого вскрикиваешь ночами…

Успокаивало одно: судьба… нет, конечно же, Господь Всемогущий знает, кто достоин взлета и почестей, даже если сам человек еще не знает этого про себя.

А он, Евдаксион Григорс, догадывался, между прочим! Шевелилось в глубине души смутное, подспудное чувство, что остальные люди перед ним, глыбой ума и достоинств, как суетливые муравьи перед гранитным утесом.

Эх, людишки, людишки…

6

Море набегало на берег, монотонно шуршало волнами, без конца облизывало кромку гальки, как собака, что никак не расстанется с дочиста обглоданной костью. Стемнело, но ночь все равно не освежала. Тепло, даже жарко. Любеня, пошатываясь, зашел по колено в воду, долго плескал в лицо, разгоряченное выпитым. Набегавшие волны тут же начали с ним заигрывать, тянули из-под подошв мелкие камешки, насмешливо плевались пеной.

Он подумал: надо бы сказать что-то доброе божеству здешнего моря, Понта Евксинского, по-ромейски. Только ничего в голову не приходило, кроме обычного – спасибо тебе. А кому? Северными морями правит подводный великан Эгир, что варит в огромном котле крепкие бури, в полноводных реках его родных земель хозяйничает Водяной Дед, своенравный и непредсказуемый. А здесь кто хозяин?

Кто-то другой, наверное. Как все здесь, в южных краях, другое. Ночь – темнее, вода – теплее, краски – ярче, а небо – выше. Пришло вдруг в голову: здешний бог без того один, а еще и забрался так высоко, что людские просьбы и жалобы наверняка не слышно. Надо полагать, поэтому ромеи и строят ему такие высокие и красивые храмы. Хоть так привлечь внимание божества. Докричаться…

Чудно, конечно! Будто на золоченые купола их православный бог охотнее и чаще обращает внимание, чем на черепичные крыши. А разве это по-божески – судить по богатству, не заглядывая в суть? Что-то напутали ромеи со своим богом, неторопливо думал Любеня. И сам он, рассуждая об этом, тоже запутался…

Отплевываясь от воды, соленой до горечи, он вышел на берег. Попробовал сесть на валун, но промахнулся неожиданно, тяжело шмякнулся задом на хрустящую гальку. Галька теплая, нагрелась за день.

Лицо высохло почти сразу, будто и не умывался. Нет прохлады в этом пахучем, сладком как брага воздухе.

– Брат Сьевнар, где ты там? – послышался голос Косильщика.

– Здесь. Сижу.

– Сидишь? Надо же… Я думал, это называется лежать.

Любеня вместо ответа звучно икнул.

– Вот видишь, правду говорю, – сказал, приближаясь, Гуннар. Он тоже шел не тверже, чем челнок на боковой волне. – Макнуться, что ли, чтоб в голове не шумело…

– Не поможет, я пробовал. Вода как парное молоко.

– Да, теплое море…

Любеня опять икнул. Вспоминает кто-то? Мать… Или – Алекса… Ждет…

– Пусть мне никогда не взяться за рукоять меча, это сладкое вино ромеев не слабее самого крепкого пива, хотя по вкусу не скажешь, – Косильщик шумно опустился рядом с ним. Глянул искоса, шутливо толкнул в плечо: – А ты что тоскуешь на берегу, распугивая икотой рыб? Перепил, поди?

– Провалиться мне в пасть великанши Хель – перепил и сам не заметил!

– Вот и я о том же – хорошее вино… Многих доблестных братьев сегодня придется оттаскивать от стола за ноги…

Любеня усмехнулся. Дружинники не привыкли стесняться где бы то ни было, они и за столом у ксаря ромеев пили и ели, как во время обычного пира в Миствельде. Жаркое, дичь и разные хитрые ромейские кушанья словно в колодец кидали, а вино лилось водопадом. Греческие военачальники от изумления на такую прожорливость выкатывали глаза.

Пусть знают.

– Базилевс говорил со мной, – вдруг сказал Косильщик уже другим голосом, собранным и почти трезвым.

Полич тоже внутренне подобрался, с силой сжал ладонью лицо, прогоняя плавающий в голове шум.

– О чем?

– О чем… Так сразу и не расскажешь… Говорил о том, что его подданные тупы и невежественны и, хуже того, лживы и лицемерны. Что полководцы продажны, солдаты не думают ни о чем, кроме вина и девок, чины гражданской администрации воруют все, до чего могут дотянуться, а простонародье готово жрать собственные испражнения, лишь бы не платить налоги…

– Вижу, базилевс знает и любит свой народ.

– Похоже на то, клянусь мечом Тюра-искусника… Как и народ его, видимо… Еще базилевс говорил, что не верит никому, что окружен предателями со всех сторон, а болгары-союзники заинтересованы лишь в наживе. Что, ложась спать, не знает, проснется ли следующим утром… Не поверишь, брат, признавался в собственных страхах, словно он не хозяин на своих землях, не мужчина и воин, а малец, впервые прицепивший на пояс деревянный меч.

– Почему тебе?

– Вот и я об этом! Базилевс говорил: дружина фиордов должна стать его гвардией, стеной щитов и мечей вокруг его священной особы. Говорил, что надеется на нас, потому что знает – воины севера верны своим клятвам… Долго выспрашивал меня, действительно ли верны.

– А ты?

– Я подтвердил.

– А он?

– Снова начал выспрашивать. Я сделал вид, что обижаюсь, мол, такие вопросы – как недоверие. У воина братства только одно слово, если он дал его, назад уже не берет. Это ему понравилось.

– Не слишком ли много он говорил? – Полич опять помял немеющее от выпитого лицо. – Знаешь, что я думаю, брат?

– Сдается мне, ты сейчас расскажешь об этом.

– Думаю, плохо ему живется. Путано все у ромеев… Оставив простоту честности ради своей политики, они сами увязли в ней, как мухи в паутине.

– Ты у нас известный мыслитель, скальд Сьевнар, – добродушно усмехнулся Гуннар.

Ответить Любеня не успел. Шаги по хрустящей гальке послышались совсем рядом. Они оглянулись. Невысокий, плотный грек, разряженный в яркое как птица-пава, подходил к ним, улыбаясь и кивая еще издали.

Да, вспомнил Любеня, кто-то называл его. Стратиг флота Евдаксион Григорс. Стратиг без флота, так, кажется, ему говорили… Стратиг есть, а флота нет…