Помоги проекту - поделись книгой:
– Ничего, Колима, не сомневайся. Как мыши в траве будем себя вести, как змеи в камнях молчать, – успокоил он.
Поличу показалось, дядька-то чем ближе к делу, тем больше трусит. Говорливости поубавилось, и руки от лица почти не убирает, мнет себя с усердием кожемяки.
На берегу действительно было многолюдно. Настоящее торжище с криками, спорами, смехом и суетой. Били по рукам, сговариваясь, в азарте кидали на землю высокие шапки с меховыми опушками, до хрипа и пены на губах отстаивали превосходство собственного товара или разумность предложенных цен. Здесь были не только бритоголовые россы, сразу видно, что торговать в град Вадьима прибыли из разных мест. Вон кучка вятичей в теплых тулупах, распахнутых по жаре, убеждают в чем-то дулебов в длинных, до колен, свитах из сермяги и войлока. Вон поляне в своих кожухах и смешных глазу северян плетеных лычиках разгружают что-то из такой же, как у них, неуклюжей ладьи. Плечистый народ. И упрямые, говорят, как любимые ими быки…
В общем-то, все славянские племена одеваются одинаково – порты, рубахи, из верхнего что-нибудь теплое или простой плащ вотола, перехваченный ближе к шее кольцом из металла или резной фибулой. На ногах – кожаные постолы или поршни с веревочными завязками, кто побогаче – сапоги до колен. Отличаются лишь по причудливости вышивки, разнообразию медных и серебряных украшений. И каждый род-племя немало гордится отличием. Тут, пожалуй, только дядька Колима и разберет – кто откуда. Сам хвастал недавно: я, мол, на любую вышивку гляну – сразу скажу, из каких земель человек будет. И всякий кузнечный узор узнаю, да.
Как водится в дневное время, ворота крепости были распахнуты, за воротами видна земляная улица, перемешанная до жижи копытами и ногами. «Хорошая земля, черная… И чего бы им улицу бревнами не замостить, как на севере делают? – мельком подумал Любеня. – И красиво, и чисто. А тут – не заметишь, как по шею утонешь… Россы!»
Кроме их каравана, у берега, рядом с причальными мостками, во множестве спускающимися в воду для удобства торговых гостей, скопилось четыре-пять десятков ладей. Вокруг них тоже суета и шум. Видя такой разгуляй-торг, дядька Колима и страхи свои забыл, похоже. Жеребцом стоялым затоптался на месте, засопел громко, накручивая на палец волосы, – до того ему не терпелось встрять в эту прибульную суету.
Ладьи косин подгребали к свободным причалам. На них уже обратили внимание…
5
В поруб Любеню столкнули так же небрежно, как вытряхивают из сумы залежалый мусор. В последний момент он все-таки извернулся, сумел упасть на ноги, спружинить бедрами. Ждал жесткого удара, но ноги ушли в землю почти по щиколотку, дно оказалось вязким, как каша. Не ударился, лишь измазался, как кабан в луже.
Вверху тяжело, с натугой, сдвинули на место крышку из тяжелых бревен. В порубе сразу стало темно. Пахло плесенью, землей и испражнениями.
Любеня зажмурился, посидел так, чтобы быстрей привыкнуть к темноте. Открыл – что-то начал различать. Яма глубокая, в три человеческих роста, не меньше, стены плотно выложены бревнами. Потому и называется – поруб. Подземная темница для самых неугомонных.
Сгоряча полич попробовал вскарабкаться наверх, но зацепиться за осклизлые, густо поросшие мхом бревна было трудно. Да и зачем? Бежать он все равно не собирается, не за тем шел.
Он на ощупь выбрал место посуше, устроился. Сидел и ждал, чувствуя, как подмокают порты и низ рубахи, как незаметно, исподволь, проникает в тело подземный холод. Ладно, холод и сырость – не самое страшное…
Глупо получилось. Только теперь в яме, успокоившись, он начал догадываться, что все было подстроено с самого начала. Выходит, заметили его. Узнали. А тот широкоплечий росс, что вдруг начал хватать Заринку, гогоча пьяно и ухмыляясь, появился не сам по себе. Девушка действительно уже схватилась за нож, и Любеня, опасаясь крови, сбил здоровяка с ног коротким ударом под челюсть. Тут и трое его дружков подоспели, пришлось драться всерьез… Теперь понятно – дружки неподалеку были. Но ведь и стража появилась почти мгновенно, словно ждали рядом. И сразу накинули сеть на полича, даже не спрашивая, кто зачинщик…
А все-таки хорошо он им дал, тем троим! Успел, пока стража не появилась… Кто-то точно не досчитается теперь зубов. Одному наверняка руку сломал, отчетливо помнит, как хрустнуло, когда он схватил ее на излом и дернул вниз…
Припоминая эту неожиданную, быструю схватку посреди рядов с товаром, Любеня улыбался, хоть разбитые губы отзывались болью и под глазом набухала весомая блямба. Когда-то Гуннар Косильщик учил его биться голыми руками против меча или топора, показывал, куда лучше бить кулаком, куда – локтем, как делать подсечки, сбивать с ног и перебрасывать через себя. Воины фиордов любят кулачные игры и знают в них толк, там ребятишки с малолетства забавляются рукопашной. А вот россы, похоже, этой науки не знают. Топтались, мешая друг другу, как глупые гуси, завидевшие хорька. И орали так же истошно. Запомнят теперь…
Губы, глаз – ерунда, это стражники приложили, когда тащили в яму.
Сам понимал, что зря улыбается – смешного мало. Поймали его как леща на наживку…
И ведь до последнего все было тихо, мирно. Вот и успокоился раньше времени. Косины расторговались с хорошей прибылью, здешние гости-купцы их меха знали, брали прямо тюками. Дядька Колима, несмотря на торговый азарт, все-таки выполнил свое обещание, кое-что разузнал у своих знакомцев. Рассказал – да, прошлым годом Вадьим с дружиной ходил в набег на северные земли, далеко ходили, долго их не было. И северный князь Хруль со своими свейскими ратниками действительно встретил соколов в засадном месте и посек крепко. Пришлось бросать добычу, уходить диким скоком – лишь бы голову унести. Так что вернулась из того набега едва половина, и те как бесы остервенелые – плюнь, зашипит. Всего прибытку – десяток девок-полонянок, да кое-какой недорогой скарб. А вот что было дальше с невольницами, никто не знает. В городище их нет, в княжьем тереме или в дружинных палатах – тоже не видели, иначе сказали бы, уверял Колима, теребя ладонями жидковатую бороду. Скорее всего, перепродали. Да хоть тем же хазарам или болгарам, а не то – еще дальше, ромеям. Большегрудых, крепкозадых дев из славянских земель с охотой покупают многие.
Выходит, про Алексу надо спрашивать у самого Храброго или у кого-то из его приближенных, вывел Любеня. Они должны знать.
Всезнающий Колима подтвердил, что так и выходит, только где же его взять, князя? Сейчас-то самого в граде нет, он вроде на охоту подался или еще куда. А когда будет – кто знает, его воля. Такие дела, да…
Любеня уже всерьез раздумывал, как ему повидаться с князем и где его искать, а тут – росс, хмелее самого хмеля…
А ведь что хотел полич, то и получил, снова усмехнулся Любеня. Вот теперь он князя точно увидит. Теперь ему – княжий суд за свару на торге, где по обычаю никаких драк и буйств не допускается. Стражники кричали, когда тащили, мол, отвечать будешь перед самим князем.
– Что ж, ответит! Ответит и спросит! – жестко повторял полич сам себе. Чувствовал, как разгорается в сердце то, что воины фиордов называют белой яростью. Решимость воина, идущего победить или умереть. Третьего не дано.
Положа руку на сердце, Любеня сам часто не понимал, от кого в нем больше – от родичей, неторопливо живущих по заветам предков, почитающих богов и древнюю Правь, или от неугомонных воинов фиордов, чья жизнь – бесконечный путь викинга, а смерть – начало новой дороги, небесной.
Странная выпала ему судьба – впитать в себя дух сразу двух народов, разных, как огонь и вода. Про это еще мамка Сельга ему говорила.
А разве могут соединиться огонь с водой? Соединить их – пар получается. Что-то третье. Новое…
Об этом у него было время подумать, сидя в зловонной яме. Как и о многом другом. Сокол явно не торопился возвращаться с охоты, два дня прошло, никак не меньше. Любеня понял это, потому что два раза в яме становилось темно, хоть глаз выколи. Значит, ночь наверху. И кормили его два раза, скидывали как собаке сверху хлебную лепешку и куски жилистого, припахивающего гнилью мяса.
Думали, не возьмет из грязи, побрезгует? Не знают они, что такое затеряться на драккаре в бескрайнем море, когда ни солнце, ни звезды не проглядывают через тучи, а берегов не видно уже много дней. И не такую дрянь приходилось жрать, запивая морской водой, которую приходится удерживать в желудке, сжимая челюсти. Любеня съел все, что ему кидали, – силы понадобятся.
Когда крышку поруба сволокли в сторону, а не отодвинули узкой щелью, как перед этим, полич на мгновение ослеп от яркого света и синевы неба. Пока проморгался, в яму спустили бревно с вырубленными ступенями.
– Эй, ты там не околел еще? – крикнули сверху. – Вылазь уже!
Он вылез.
Стражников было трое. Конные, при мечах, но без доспехов и шлемов.
Его отвели к колодцу, подождали, пока умоется. Негромко переговаривались о своем, посмеивались над кем-то, сторговавшим жеребца с запалом. Люди как люди. Хотя и россы. Спросить у них про Алексу?
– Ну, отмылся, что ли, буян? Пошли, князь ждет уже.
– Сильно ждет? Или может еще чуток потерпеть? – съехидничал полич.
Россы дружно заржали. Не обидно, без злости.
Любеня прикинул, что мог бы сдернуть одного за ногу, выхватить меч. Справился бы… А что потом? Где Заринка, где Колима с косинами?
– Пошли, – сказал он.
Князь творил суд на том самом холме, где высилась чура Перуна Среброголового. О том, что вот он – Вадьим, Любеня догадался лишь по алому, как заря, вотоле-плащу, застегнутому на груди под горлом массивной золотой фибулой в виде улыбающегося солнца. В остальном князь россов не выделялся среди остальных – такой же бритоголовый, со свисающим на глаза чубом, лицо загорелое, обветренное, а ростом, пожалуй, пониже многих из своих дружинников. Под плащом – такие же, как у всех, холщовые порты и рубаха с вышивкой, на ногах – сапоги тонкой кожи, обтягивающие мускулистые икры. Россы их называют по-своему – чирики или черевики, знал он.
Кроме молодых, сидящих широким кругом на камнях и бревнах, Любеня заметил нескольких старейшин. У тех – белые бороды и волосы длинные. Видимо, у россов бреют головы только воины, их отличие, пришло в голову.
Еще перед холмом его сопровождающие спешились, на подходе к сборищу вообще отстали, так что он пришел на суд вроде сам по себе. Поискал глазами – ни Колимы, ни Зары среди присутствующих не увидел. Может, хвала богам, у них хватило ума уйти…
Он подошел поближе. Остановился. На него почти не обратили внимания. Все смотрели на князя. Тот расхаживал в центре круга, ступая легко, порывисто, часто оборачиваясь к огромному, большеголовому воину, понуро стоящему в самом центре.
– Ты, Ватша, пил хмельное с Макотой, а потом с ним же задрался, – говорил князь. Негромко вроде, но жестко и отчетливо, его хорошо было слышно. – Тому есть свидетели.
– Не надо свидетелей, князь. Признаю, – пробасил Ватша.
– Так! Задравшись, вы с ним сначала лаялись, а потом взялись за мечи. Рубились, и ты убил его. Тому тоже есть свидетели.
– Не надо, князь. Признаю.
– Признаешь… Так! – Князь остановился перед большеголовым, глянул пристально: – Из-за чего была свара, Ватша?
Тот, хоть и без того стоял, склонив голову, понурился еще больше.
– Отвечай!
– Два дня пили брагу, князь… – глухо пробормотал он. – Вспоминали разное, много чего… Да, а свидетели-то?! Свидетели что говорят? – Виноватый с надеждой вскинул глаза на князя: – Они-то должны помнить, из-за чего мы задрались.
– Где уж им помнить, раз ты сам и в толк взять не можешь! – звонко выкрикнул кто-то из дружинников. Многие засмеялись.
– Так! – Князь тоже усмехнулся, разгладил ладонью длинные, свисающие ниже подбородка усы. Глянул в сторону седобородых: – Ну что ж, почтенные старики, дело ясное. Так, что ли?
– Убил, чего уж яснее…
– Сам признает…
– Пусть виру платит…
– За вину – вира, издавна заведено, – загудели оттуда.
Князь поднял руку. Смех и голоса смолкли.
– Так! – сказал он громче. – Перед ликом Перуна Защитника, перед судом человеческим признаю тебя, Ватша, виновным в убийстве Макоты! За вину – выплатишь родителям убитого три гривны серебра!
– Три?! – охнул большеголовый. – Да где ж я…
– Три гривны! – жестче повторил князь. – И еще тебе мой приговор – у Макоты, знаю я, есть три сестры, но братьев в их семье больше нет. Возьмешь одну из них себе в жены. Я, Вадьим Сокол, князь россов, так сказал! Теперь уйди с глаз!..
– Вот это истинно…
– Правильно сказал князь…
– Убил кормильца – пусть сам семью кормит… – неторопливо одобряли старейшины.
Молодые заинтересовались другим:
– А какую из сестер ему брать-то, а?
– Да какую родители не пожалеют, ту и возьмет!
– Из них, други, сказывают, рябая одна… Ее небось?!
– А что, дурной да рябая – хороша парочка! – веселились дружинники.
Увлекшись зрелищем княжьего суда, Любеня забыл, зачем он здесь. Впрочем, ему тут же напомнили. Князь, больше не обращая внимания на понурого Ватшу, вдруг глянул прямо на него. Глаза у Храброго темные, непроницаемые, взгляд – тяжелый и пристальный. Его сразу чувствуешь, как руку, положенную на плечо.
Толпа перед Любеней быстро расступилась. Он понял – зовут, чего ж непонятного…
Полич зябко дернул спиной и неторопливо зашагал в круг. Остановился, не дойдя до князя полдесятка шагов, расправил плечи, заложив за пояс большие пальцы.
Князь все еще смотрел и молчал. Любеня тоже не опускал глаз. Если Сокол решил напугать его взглядом – пусть попробует…
Глава 4. Северный ветер
Хотя, очевидно, мы народ новый и имя христиан действительно недавнее, только что узнанное всеми народами, но жизнь наша и весь наш образ поведения, согласный с догматами благочестия, не недавно придуманы нами, но были соблюдаемы с самого возникновения человечества; древние боголюбивые люди по естественному побуждению жили именно так.
1
С высоты Перунова холма далеко видно. Простор. Убегает за горизонт серебряная лента реки, изумрудная яркость весенних полей еще не высушена солнцем и зноем, над перелесками как будто зеленое марево – до того красива и нежна распускающаяся листва. И стены града отсюда хорошо видны, можно различить караульных на башнях…
А вершина холма лишь сверху обрывистая, ниже начинается пологая песчаная осыпь. Если оттолкнуться сильнее, сигануть сверху – на мягкое упадешь, дальше – в реку, на всякий случай отметил Любеня…
– Так ты слушаешь или нет, полич?
– Слушаю, – буркнул он.
Сам князь все еще молчал, говорил теперь один из его приближенных – широкоплечий воин с массивной золотой серьгой-кольцом и жгуче-красивыми глазами. Не молодой уже, но поджарый и крепкий.
Кого-то он напоминал, Любеня все пытался вспомнить – кого… Говорил воин многоречиво, но по-пустому. Вдуматься – так вообще ерунда выходит. Мол, полич Любеня, сын Кутри, затеял на торгу буйство, напал разом на четверых и всех четверых тем же разом сильно побил. Нарушил, таким образом, древний обычай мирной торговли. Этому есть свидетели тот-то и тот-то, а еще видели многие. Одному полич сломал руку, другому три зуба выбил, третьему разбил нос до крови, а у четвертого, Власка, скула до сих пор набок.
Даже сами россы посмеивались. «Эвон как – один сразу на четверых… – дурашливо протянул кто-то. – А те, значит, так и стояли, смотрели, как им зубы крошат да руки ломают… Не из християн ли будут терпельцы-то?»
Когда пожилой воин начал про скулу Власка, смех грянул уже откровенно. Даже князь улыбнулся.
– И скула сильно набок? – вдруг спросил он.
– Власк жалуется – жевать не может, только глотать способно, – серьезно ответил тот.
– А чего жалуется, пусть глотает себе и глотает!.. Он – любит… Да у Власка в избе жевать-то нечего, только жидким пробавляется, тем, что с хмелем… – гоготали в толпе.
– Передай жалобщику – я днями зайду, поправлю скулу-то. На другую сторону! – бросил Храбрый. – Ты, Асконь, дело говори, а выбитые зубы пусть они сами считают!
– Дело, князь? Есть и дело… – пожилой обвел мрачным взглядом развеселившихся родичей. Те быстро затихли, видимо, уважали его. – Вы все знаете меня, знаете, что я не люблю бросаться словами…
– Знаем, Асконь, как не знать!..
– Говори, все слушают…
– Я, Асконь, из рода соколов, обвиняю Любеню, полича, в убийстве своего сына Юрьеня! – Он возвысил голос. – И прошу в том твоего суда, князь!
«Конечно, вот почему показался знакомым!» – мелькнуло у Любени. Похож на сына-то. Точнее, тот на него.
Молодого, красивого росса, что пытал его на берегу Лаги, он хорошо запомнил. Странно, что сразу не догадался. Убийство, значит?! Так поворачиваете? Ладно…
Он без слов быстро распустил пояс, одним движением стянул рубаху, откинул в сторону.
– Ты что, полич, с глузду двинулся? – охнул кто-то. – Чего растелешился?
Любеня не обратил внимания на говорунов. Белая ярость снова подступила к самому горлу.
– Обвиняешь? Суда просишь? – громко спросил он, глядя прямо в глаза пожилому. – А это у меня откуда, скажи мне, Асконь? – Любеня ткнул себя в мускулистую грудь, где отчетливо виден свежий рубец от раны. – Разве не ваши воины налетели, сражались со мной, похитили мою женщину? И это ты называешь убийством, так, Асконь?
Россы примолкли. Краем глаза Любеня видел: многие хмурились. Помнили тот набег на север.
Поделиться книгой: