Прайд. Кольцо призрака

– Та, что из Таиланда зимой привезли. Она легкая, как раз сейчас бы носить. Я у тебя на дне рождении пиццу с помидорами на себя опрокинул. Так, наверное, рубашка и валяется, пока ты у меня жила. Посмотри! Может, отстирается.

– Пашенька, прости, плохо слышно, – растерянно проговорила Ирина. Она все слышала, но не могла ничего понять. – День рождения? Какой день рождения?

– Твой, твой, чей еще? – уже с раздражением, со скукой. – Что ты никак не врубишься? Мадам тебе орхидеи принесла. Слушай, я только сейчас сообразил. Это ей кто-то из клиентов преподнес. А она тебе. Точно, я с ней танцевал, а она мне рубашку салфеткой оттирала.

– Пицца… Орхидеи… – бессмысленно повторила Ирина, оттягивая время. – Ну да, ну да.

– Я ее в корзину для белья забросил, – уже торопясь, проговорил Павел. – Я бы ее завтра надел. Ну, пока, котенок, до вечера.

Положил трубку. Ирина стиснула виски. Ей захотелось диким криком отбросить от себя весь этот бесконечный день, все, в чем она до удушья запуталась. Изо всех сил обхватить Пашу за шею, прижаться к нему лицом и шептать без конца: «Я ничего не понимаю. Объясни мне все, твоей дурехе!

Для меня нет большего счастья, чем быть с тобой всегда, без конца, без края, только о том и мечтаю, раз тут, на земле, нет спокойного угла для нашей любви, ни в городе, ни в Таиланде, ни в Африке, так лучше нам найти могилу, глубокую и тесную, и мы с тобой обнимем друг друга крепче тисков, я спрячу голову у тебя на груди, а ты у меня, и никто никогда нас больше не найдет.

Я жила у Павла! Господи, какая пицца? Мой день рождения. До него еще целый месяц. Орхидеи. Как ты мог танцевать с Мадам? Она и не была у меня никогда. Ни разу. Этого не могло быть. Этого не было. Так с ума сойдешь».

Ирина с опаской прошла к корзине с бельем. Замерла, до боли прикусив губу. На самом верху лежала рубашка Павла, пестрой тропической расцветки, та, что она сама выбирала ему в Таиланде. Вся измазана бурыми застаревшими пятнами. «А это что под рубашкой? Чье-то платье. Не мое. Два тигра. Вместо глаз – алые бусины. Я бы такое сроду не купила. Это чужое платье. Откуда оно здесь? Орхидеи? Танцевал с Мадам?»

Ирина словно увидела тонкую руку. Мягкую, без костей, руку Аллы. Рука тянется, тянется, подает Ирине черное платье с тиграми.

Ирина с тоской обвела глазами комнату, пытаясь оживить намертво погасшую память, оживить эти призраки, заставить их дышать, двигаться в обнимку под музыку.

«День рождения. Мой день рождения. А кто приходил? Неужели и Алла была? Какое сегодня число? Я все перепутала».

Звонко шлепнула тапками, быстро сбежала по лестнице вниз к почтовому ящику. «О-о! Сколько рекламы скопилось. Счета, счета».

Вернулась. Упала в кресло. Сердце как будто кто-то ножницами стрижет. Вжик, вжик. «Июль, июль! На всех счетах равнодушными буквами АВГУСТ: тринадцатое, десятое, пятое. Но ведь я знаю точно: сегодня седьмое июля. Паша сказал «пятница», седьмое! Мне надо в офис. Горящие путевки зависли. Нет, я уже с работы. Что со мной? Больна? Нет! Я здорова. Розовые руки, паучок синяка выше локтя… Откуда синяк?»

Белые занавески, полные перегретого воздуха, туго надулись парусом и вплыли в комнату. Потом провисли, опадая.

Шевелясь, окутали кресло, чью-то голову, плечи, квадратные колени.

– Ай! – Ирина в испуге отскочила, прижав черное платье с тиграми к груди.

Там, в кресле, кто-то сидит. Вот две ноги в черных начищенных до блеска ботинках. «В такую жару ботинки!» Большая широкопалая рука появилась из-под занавески, с некоторой досадой отвела складки тюля в сторону.

Плоское лицо из чего-то мягкого, словно из воска. Желтоватое, отечное, расплывчатое. Волосы белесые, зачесаны назад.

– Простите великодушно. Дверь была открыта, вы бегали за почтой, а я поднялся на лифте. Позволил себе зайти. – Голос спокойный, гладкий, будничный. – Разрешите представиться, Николай Андреевич. Вот документик. Полюбопытствуйте!

Ирина судорожно проглотила сухое дыхание. «Кто он? Зачем? Остальное потом, потом…»

Николай Андреевич помял руками податливо мягкое лицо. Вылепил из него что-то поприличнее, интеллигентно-усталое. Открыл черно-синюю книжечку с твердыми уголками. Привычно вздохнул. Чуть помедлил, держа книжечку открытой. Убрал в карман. Все без спешки, без суеты, с любовью к самому действию.

Ирина, затаив дыхание, уставилась ему в лицо.

– К сожалению, заранее знаю: мой визит, так сказать, не вызовет радости. – Словно извиняясь, развел руками. Пальцы тупые, грубые, выпуклые ногти. – Но это не отнимет у вас много времени. У меня всего несколько вопросов – долго вас не задержу, Ирина Николаевна.

«Из органов, – обмерла Ирина. – Оттуда. Это только говорят, что там сейчас все по-другому, а на самом деле…»

– Мне поручено. Веду дело. Шестого июля… в пятницу…

Ирина слушала как в забытьи, будто над головой сомкнулась тяжелая вода и вкрадчиво-сонно качаются волны.

– Насколько я в курсе… – продолжал Николай Андреевич. – Да что вы так волнуетесь? Успокойтесь, пожалуйста! Пока ничего определенного… – Устойчивые, крепко поставленные слова. – Ирина… Позвольте мне вас так называть? – И в ответ на ее невнятный кивок. – Мне поручено дело Аллы Семеновны Таранец. Вы ведь с ней знакомы, не правда ли?

Ирина не ответила. Пальцы сцепились намертво, не разжать.

– Знакомы, знакомы. Насколько я информирован. Даже очень хорошо были знакомы.

– Почему были? – спросила, замерев, остановив дыхание и даже сердце, чтобы не прослушать ответ.

Николай Андреевич с сочувствием спросил:

– А ведь вы ушли из офиса Павла сразу после того, когда там стала появляться Алла Семеновна и у них пошли совместные сделки? Сейчас, как известно, вы работаете в турфирме, так сказать, поменяли недвижимость на что-то радикально другое.

– Н-ну… – нерешительно возразила Ирина.

– Именно «Ну!» – почему-то обрадовался Николай Андреевич. – Такое неопределенное и, главное, ни к чему не обязывающее. Маленькое «Ну». Но всегда оно. – Тут он неожиданно нахмурился. Лицо его обрело гипсовую твердость. – Видите ли, дорогая Ирина, дело в том, что шестого июля Алла Семеновна исчезла. Никого не предупредив, не оповестив. Так сказать, исчезла вполне таинственно и бесследно.

– Пропала…

Николай Андреевич бросил на нее быстрый испытующий взгляд.

– Вернее, шестого июля ее видели последний раз, по нашим сведениям. Пропала, как вы говорите, а не исключено, что ее… убили.

– Убили? – с трудом повторила Ирина, мучительно напрягая слух сквозь вибрирующий гул в голове. – Как вы сказали? Нет, как это? Вы что?

– А вот так. Сразу не хватились. Пятница, знаете ли. Но прошел уже месяц, тело не найдено, так что пока одни только предположения. Но в наше-то время! В ушках что-нибудь такое-этакое. Пирсинг на пупке с бриллиантиком. На пальчиках тоже. Уж сколько мы этих пальчиков находим: не могут снять колечко – по пальчикам вжик! – Он внимательно посмотрел на нее. – И вообще, мало ли что, мало ли что… Однако позволю себе продолжить. Тело пока не найдено. Это одновременно настораживает, но и ставит под сомнение предполагаемый нами прискорбный исход. Словом, соображений тут много. И поверьте, скрывать от вас я ничего не собираюсь. В ответ же надеюсь на взаимную откровенность. Посему… Я постараюсь…

– А мне ничего не надо…

Николай Андреевич нетерпеливо махнул перед собой своей толстой ладонью.

– Ну, давайте скажем честно. Отношения с Аллой Семеновной у вас сложились не простые. Прав я или нет?

«Вот не могу дышать, и все. На горле чья-то железная рука. Сдавила. Сейчас задохнусь».

– Да, ситуация деликатная. Алла Семеновна и вы…

Сидящий в кресле вроде даже засмущался. Сдвинулся на самый край, наклонился вперед, вроде бы извиняясь. Заторопился, обкусывая фразы:

– Не смею касаться. Павел Евгеньевич… Вторгаться тем более. Сфера интимности. Однако вернемся к нашей проблеме. Ну, проблема – это громко сказано. Так, скажем, проблемка.

Свет торшера блеснул на лаковом носке ботинка, когда Николай Андреевич сдвинул ноги вместе. «Когда я только успела включить торшер? Они там что, все носят такие ботинки? Старомодные. Как и сам Николай Андреевич. С тех еще времен. Говорят, там у них внизу подземные ходы, камеры, подвалы. Один подвал забит такими ботинками и протоколами старых допросов…»

– Для начала я хотел бы знать…

Она вскинула на него глаза. Он с прищуром посмотрел на нее. «Какие у него странные глаза. Жидкие, тусклые, затянутые радужной, болотной пленкой. А веки толстые, словно на подкладке».

– Когда вы в последний раз видели Аллу Семеновну? Это существенно. Чрезвычайно важно. Не волнуйтесь. Поверьте! Мы всех спрашиваем. Не вас одну. Отнюдь. Если вас не затруднит, расскажите подробнее о вашей последней встречи. Где? Когда? Вы не думайте, мы спрашиваем всех, всех, всех…

– Я что-то сегодня… – Ирина слабой и влажной рукой провела по лбу.

– Побольше воздуха, воздуха! – встревоженно воскликнул Николай Андреевич, ловко подскочил к балкону и, резким движением распахнув шторы, открыл дверь. Шторы, подхваченные переспелым горячим воздухом, потянулись через комнату к Ирине. – Так вы сказали, что виделись шестого июля? – легко, как бы между прочим, уронил Николай Андреевич. – Душно вам, Ириночка, душно, такая жарища, – добавил он заботливо, как бы извиняясь, что не в его власти прекратить эту жару, – Такая напасть! Все страдают. Весь город поголовно.

– Да, – едва слышно прошептала Ирина.

«Зеркало плывет, плывет. Кто это оттуда глядит? А, это я и Наталья, нас Павел фотографировал у пирамид в Египте. Наклонились друг к другу, срослись висками. А Паша хохочет: «За вами мумии встают».

– Седьмого июля? – переспросила Ирина. Ей стало на миг страшно. Будто шагнула, а под ногой провал, гулкая пустота. – Нет! Это вы сказали шестого июля. Я не говорила. Вы сами откуда-то взяли. Она мне звонила, это да… Я плохо помню.

– Именно, именно! – как подарку обрадовался Николай Андреевич. – Все всё плохо помнят. Особенно в это лето. Но, к сожалению, впрочем, это требует еще проверки, видимо, вы все-таки последняя, кто видел Аллу Семеновну перед ее, так сказать… – Он деликатно вздохнул и умолк.

– Последняя?! – Что-то насторожило Ирину в этом слове. Ей почудилось: опасное кольцо, шевелясь, по-змеиному стягивается вокруг нее. – Почему последняя? Что вы хотите сказать?

– Отнюдь! – вытянул вперед ладони Николай Андреевич, прикрываясь от напора Ирины, но тут же опустил руки. Ирина успела заметить, что ладони у него странно гладкие, без складок, без живых линий. Плоскостопие на ладонях. – Сколько книг! Буддизм, ведизм, Индия… Детективы! – с восхищением воскликнул Николай Андреевич, скользя взглядом вдоль книжных полок.

– Я в институте по Индии специализировалась.

– Какие страшные маски! Из Африки привезли?

– С Гаити.

– Ну да, ну да!

Зазвенел телефон. Ирина неуверенно посмотрела на Николая Андреевича, словно спрашивая разрешения. Он по-хозяйски, благосклонно кивнул.

– Слушаю.

– Это я, котенок. Скажи мне быстренько телефон Мадам. Я ее визитку куда-то сунул. Не могу найти.

– Телефон Мадам?! – Она удивленно посмотрела на Николая Андреевича, как будто он смог бы ей помочь понять слова Павла, но тот лишь улыбнулся доброй улыбкой.

– Ну да, ну да!

– Ты что? Откуда я его знаю? Я его не знаю.

Ирина не отводила глаз от Николая Андреевича, а он, продолжая улыбаться, только ближе пододвинулся к ней.

– Что ты плетешь? Мне это уже надоело… – начал Павел с досадой, с раздражением и вдруг насторожился. – Почему у тебя такой голос? Ты что? Не одна?

– Да, – с трудом выговорила Ирина, продолжая глядеть на Николая Андреевича, а он словно совершая некий ритуальный танец, вытянул руки, делая успокоительные жесты и так же улыбаясь, мол, продолжайте, продолжайте.

– Кто у тебя? – насмешливо-едко спросил Павел.

– Потом, – с мольбой проговорила Ирина. – Сейчас не могу. Потом я тебе все…

– Постой! Это оттуда? – На том конце повисла напряженная пауза, а потом скороговоркой. – Молчи! Не называй меня по имени. Не говори, что это я. Назови кого-нибудь другого. Скажи: друг. Кто-то другой. Василий. Я тебе потом все объясню. – И сразу гудки в трубке.

– Павел Евгеньевич звонил. Понимаю, – теперь улыбка Николая Андреевича перешла в откровенный радостный смех. Не переставая смеяться, Николай Андреевич кивал головой. – А я у вас тем временем преинтереснейшую книжечку откопал. Можно сказать – раритет, «Все о ядах». Тут вам и Гаити, и Персия, Мадагаскар, Индия, Венеция, Флоренция, Медичи… Любой криминалист обзавидуется. Ах, детективы, детективы. – протянул Николай Андреевич, переходя на печальный, скорбный тон. – Сам, признаюсь, любитель, да все некогда. Устаю до чертиков. Почему только они у вас такие трепаные, рваные? Зачитываете до дыр? Ах да, вы же их у Лолиты берете. А ей дарит супруга Стефана Ивановича. В прошлом подруги. Сейчас… Как говорится, изменились обстоятельства, а по большому-то счету принципиально ничто никогда в корне своем не меняется. Да-с, Стефан Иванович большой талант. Всегда внимательно слежу за его произведениями.

«Только что говорил: времени нет, устает до чертиков, а сам следит все время. Запутывает. Играет со мной, как кошка с мышкой. Все, все он знает. Откуда? – тихо ужаснулась Ирина. – Стефан Иванович – муж Мадам. Только я его тысячу лет не видела».

Ирине показалось, что зеркало, растягиваясь, поплыло по стене. Похоже, что он раздвоился. Один Николай Андреевич стоит перед ней, а другой сидит в кресле.

– Ирина, Ириночка, вам и вправду плохо? – донеслось до нее издалека. Николай Иванович испуганно засуетился вокруг нее. – Вот вода, глоточек, еще глоточек. Вот так хорошо. Я ухожу, ухожу, вижу, утомил вас пустяками всякими. Вы тут пока отдохните, может быть, что-то вспомните. Главное, детали, подробности. В них все дело. Иногда, знаете ли, маленькая зацепочка… Все, все. Напоследок для проформы. Уж, знаю я, какая вы любительница по миру разъезжать. Попрошу вас, никуда ближайшее время не пропадать – из города не выезжать. Жара, знаю. Но тут ничего не поделаешь. Придется потерпеть! Как говорится, Бог терпел и нам велел. За сим позвольте откланяться, любезная Ирина Николаевна. Все, все. А меня уже нет…

«И правда, его нет. Дышать стало легче. Ушел. Испарился. В передней кто-то щелкнул пальцами – захлопнулся замок. Господи… Виски в стальных тисках. Сдавило.

На что он намекал, этот Николай Андреевич? Кажется, пятое июля. Пропала Алла. Алла пропал-ла».

Глава 3. Поиск

«Потеряла этот месяц. Где я его потеряла? Где я была? Ведь все-таки где-то я была? Нельзя же нигде не быть! Может, в больнице, уколы там разные? Память напрочь отшибло. Нет, я была дома. Но откуда столько пыли? День рождения, говорят, был. Приходила Мадам. Такого быть не может. Ходила голая! День рождения! Нет, это сущий бред. Паша сошел с ума. Сегодня со мной в постели…. Странные вещи. Вспомнить не могу. Я жила, но кто-то перерезал нить моей жизни. Я только помню… или мне это кажется… Алла… помню сон. Да, да, приснилось…

Прозрачные в прозрачном. Другие… их много, бесчисленно много. На чугунных крыльях. А сами темнее темного. Окружили, тянут когтистые лапы, теснятся, кривляются, дразнят: знаем, знаем, что ты хочешь!

И все оборвалось. Надо же, что может присниться…

А сегодня – чудно. Я Аллу вспомнила, а мне вроде все равно. Но я боюсь, боюсь этого Николая Андреевича. Говорит все с подвохом, с каким-то намеком. Подталкивает меня так незаметно к какой-то яме. Под ногами глина, что-то скользкое, мерзкое, я сползаю…

Хватит, хватит, позвоню Наталье. Пусть обругает, сколько ей угодно. Но я, может, пойму наконец, что со мной происходит».

– Наташа, только не бросай трубку. Погоди, ну я прошу! Мне так плохо.

– Это тебе плохо?

Какой голос! Переламывается, надколото звенит. Вдруг зашипела, как бешеная:

– Еще смеешь мне звонить! Плохо ей, как же. Вы ее только послушайте. Это тебе плохо? Ах ты гадина, дрянь! Как ловко все подстроила. И еще смеешь звонить после того, что ты…

– Что я? После чего?

Нет, бросила трубку. Злые короткие гудки. Ту-ту-ту! В телефоне опять чей-то чужой разговор:

– Конечно, с вашей помощью, а то как же! – пищит уксусно-едко чей-то женский голос. Голосишко отлетает и гул какой-то. А эхо возвращается. – Ну попросила, взмолилась прямо-таки, а вы тут как тут! Воспользовались. Чужое хапнули. А я до сих пор в синяках. Это как по-вашему?

Опять гул холодного пространства. Какой-то огромный зал:

– Так и не скажете ни словечка? Не удостаиваете? Эх, а я-то уж все помаленечку. Ничего такого себе не позволяю. Думаю – успею. А вы… Ведь, если вдуматься, кто она на самом деле?

Ту-ту-ту…

«Что я как дура слушаю чужие разговоры? О чем они там? Их дела. Может, Шурке «Грибной» позвонить? Вдруг на работе задержалась, пока бумажки свои Паше готовит. Любит потрепаться, не заткнешь. Хотя последнее время осторожничает. Но вдруг проболтается о том, чего я не могу вспомнить?»

– Алло! Шурочка, это я.