Прайд. Кольцо призрака

– Так их и не осталось вовсе… Горячих. Расхватывают все. Даже на Мадагаскар. Народ бежит из города куда угодно. В авиакассах очереди, как в старые времена.

Еще недавно она сидела за столом в пусто-просторном кабинете. Двойная дверь, глотающая шум. Там, за дверью, такой недосягаемый, и для нее тоже – Павел. Ее все мучило, что из-за этой двери никогда нельзя было услышать, о чем и, главное, с кем он говорит по телефону. Подслушивать с параллельного было страшно, опять же из-за него, из-за Паши. Крупное агентство недвижимости.

– Подождите, пожалуйста. Павел Евгеньевич занят. Сейчас не может. Посидите пока. Подождите! Присядьте! Подождите! Присядьте, пожалуйста…

Мимо топ-топ-топ пробегала грибная Шурочка. Мордашка круглая, хорошенькая, на щечках розовый пушок.

Видно, лечилась от чего-то мужскими гормонами. В глазах невесть как туда попавшая небесная лазурь. С низкой посадкой, ноги крепкие, сырые, в грибной шелухе, в мягких завитушках. Носит Паше бумажки, контракты и домашние пирожки с капустой. Гремит фольгой.

«Я его ревновала ко всем девкам без разбора. Сходила с ума. Вены хотела вскрыть. Сторожила в подъезде, пряталась.

Бросишь меня. Уйдешь к рыжей Вальке с ее сдобной, хорошо пропеченной грудью. Смеется, раскачивая груди, прикрыв рот ладонью – все никак не может выпавший зуб вставить.

Элка. Под девочку-подростка работает. Высокий топик. Голый плоский живот с пирсингом в пупке. Лепечет свой сленг, будто вчера говорить научилась.

Пашка смеется: до чего ты ревнючая.

Все началось после их поездки в Таиланд. Обычный вроде бы день. Только в окна летел тополиный пух, скатываясь по углам на полу живыми рыхлыми комочками. А у Ирины от аллергии слезились глаза, лицо опухло, зудело везде, першило в горле и гудело в голове. Пробежала Шурочка. К сочным ногам прилипли пушинки. Возле двери наклонилась, ловко смахнула пух с крепких ног. А вот за ней вошла Алла. Как гром с ясного неба».

Не спрашивая Ирину, уселась на мягкий стул. Закинула ногу на ногу.

Ирина, едва сдерживая внезапно охватившую ее тревогу, сглотнула густую слюну и кивнула. Алла равнодушно кивнула в ответ. Не узнает. Ирина попыталась напомнить:

– Таиланд?… Мы там встречались.

– А. Ну, да. Может быть. – холодно произнесла Алла и отвернулась к окну.

Теперь у Ирины было больше времени рассмотреть ее, чем тогда ночью в Таиланде.

Волосы одной волной мрака обливают плечо. Вжик – по волосам прокатывается колючая звездная искра. Глаза задернуты черным бархатом.

Изящная модильяновская шея, как будто прозрачная. Рука так и тянется к ее шее, то ли для того, чтобы ласкать, то ли чтобы придушить.

Ирина только теперь разглядела тонкий розовый шрам, витой шнурок вокруг шеи. Впрочем, он был старательно спрятан под серебряными цепочками и шарфиком с люрексом.

Даже не думая спросить Ирину, сразу закурила длинную тонкую сигарету. Запахло ментолом и еще чем-то.

Ирина проглотила комок в горле.

– Простите, Павел Евгеньевич сейчас занят. Что у вас?

– Новый контракт.

Ирина не сдержалась:

– Он сейчас не может.

Алла не обратила на нее никакого внимания. Будто не слышала.

«Нет, он может, может. Еще как может! Сам вышел, наклонился, сейчас лизнет ей руку. Шурочка примчалась. Две чашечки кофе и конфеты. Тоже разволновалась. Идиотка, уставилась прямо на нее, с окаменевшим лицом, из круглого ставшего вдруг квадратным, и стояла оцепенев, пока Павел не сбагрил ее».

Ирина отвернулась, опустила потяжелевшую голову, густая кровь пятнами выступила на лице, но спиной чувствовала еще больше, чем видела глазами. «У Паши красивые зубы, надкусывает конфету, а сам смотрит не отрываясь на эту сучку с головой, облитой нефтью».

И вот теперь Ирина в турагентстве продает горящие путевки во все концы света.

«Как быстро доехали! Ну да, Павлушин дом. Привез меня к себе. Даже не спросил, куда мне надо».

В квартире Павла старинный черный рояль, оставшийся еще от деда. Даже когда рояль закрыт, все равно слышен слабый гул натянутых струн. Испанская гитара в углу – детское увлечение Павла.

Окна и широкая дверь на балкон завешаны белыми шторами из тонкого тюля. Белая пелена висит омертвело, не шелохнется – ни ветерка, ни сквознячка, ни дуновения. На стене голова антилопы и африканские маски – это Ирина сама привезла ему из Кении.

«Там есть национальный парк Суренгети. В жаре, по раскаленной саванне несутся стада антилоп, поднимая облака пыли, тяжело топают свирепые носороги, ревут слоны, мечутся, припадая к земле, львицы и приносят льву куски разорванной антилопы, а он себе прохлаждается, развалившись в тени под деревом. Почему же так?»

Ирина вздрогнула от резкого голоса Павла:

– Жрать хочу! Что в пакете?

– В пакете?… Персики.

Павел нетерпеливо раздвинул пластик и по-хозяйски запустил руку в глубь пакета.

– О! И папайя!

– Откуда там взялась папайя?!

– Это для меня. Это я люблю папайю. Ты мой котенок! – Он заметил ее удивленный взгляд. – Ты сама меня приучила к ней в Таиланде, мол, потенцию повышает. Молодец, что не забыла! Помнишь!

– Не забыла. Помню, – тупо повторила за ним Ирина.

Косо, хитро глянул на Ирину, смачно надкусил плод, вытер сок с подбородка. Оглядел свои руки, словно готовя их к какой-то драгоценной работе.

– Ну! – нетерпеливо оглянулся на Ирину. Солнце уронило ему в глаз острый осколок. Он смахнул его, и осколок со звоном разлетелся вдребезги.

«Это у меня в голове звенит…»

Он протянул к ней руки. Она попятилась.

– Ты знаешь, последнее время я стала вспоминать странные вещи. То, что было недавно… ну, в этот месяц, как-то не очень помню, будто черное пятно. А все остальное… как если бы в голове сто прожекторов включили, кроме этого пятна, все перед глазами ярко, отчетливо, как запах грозы.

Он повалил ее на кровать, начал стягивать трусики. Ирина попыталась удержать его руку.

– Самое радостное – это о нашем лете в Крыму. В Коктебеле был летний кинотеатр. Представляешь? Летний кинотеатр в жаркую южную ночь. Меня родители не пускали туда одну, но и сами в кино не ходили – мать почему-то считала это чем-то плебейским.

– Да уж! Помню твою мамашу! – ухмыльнулся Павел.

Ирина ласково прижала палец к его губам.

– Зато во время киносеансов они любили прогуливать в парке и, конечно, я с ними…

Павел начал расстегивать ей лифчик. Она попыталась его удержать:

– Прости! Мне плохо!

– Тебе плохо!? Ах ты, притвора! Сама говорила, что это всегда можешь и для этого дела тебе никогда не бывает и не может быть плохо! Весь месяц напролет, даже когда другие бабы скисают.

– Я так говорила?

Он с искаженным лицом начал копаться в одежде, как собака ища чего-то в своем и в ее теле, и тупо вошел в нее. Проникая все глубже и глубже в ее безвольное распластанное тело, он властно улыбался, нависнув над ней. Начались ритмичные движения вглубь. «Эта властная ухмылка. Он таким никогда не был! Я не выдержу! Потолок над головой. Теперь нет потолка… Еще, еще…»

Наконец с блаженным стоном он отвалился с нее, откинулся на спину, с хрустом в лопатках вытянулся. Лениво лизнул ее в щеку.

– Люблю когда ты мокрая. Вон капельки как ртуть. Грудки скрипят. Знаешь, твоя покорность меня возбуждает. В твоей показной безвольности скрыта какая-то другая воля. В сущности, ты развратна до предела. Я только не сразу разгадал.

Он приблизил к ней лицо, зрачки растеклись. Ирине показалось, что лицо Павла сделано из чего-то сочно-хрупкого, как мякоть арбуза.

Ирина испуганно вскинула на него глаза.

– Ты моя кошечка. Знаю, знаю: все твои игрушки мне одному. А вот своей изюминки в конце ты меня сегодня лишила. Пожадничала!

– Чего?

– Самого того – маслины в мартини. На самом донышке. В глубине. Самое вкусное. Ладно, ладно, не смотри на меня так! На этот раз прощаю.

Ирина натянула на себя уголок простыни. Вся мокрая.

«Жара, жара…

Что с ним такое? Всегда был нежный. А сегодня просто изнасиловал. Как будто это не он, а кто-то чужой».

Павел повернулся к ней спиной, и по его дыханию, ставшему тихим и ровным, она поняла: он уснул. «Какие у него острые лопатки, совсем как у мальчика. Можно прижаться к нему. Нет, жарко… Буду просто так смотреть на него. Такой любимый, такой родной».

Мягкая усталость потянула ее в сон. Волна за волной. Они накатываются на нее, еще и еще, одна за другой. И на каждой волне покачивается улыбка, страшная, беспощадная улыбка ее матери…

Ирина открыла глаза. «Приснится же такое! Мать в больнице перед самой смертью улыбалась одной половиной рта… Но тоже улыбка.

А тогда летом в Коктебеле они жили в старинном особняке. Мать всегда мучительно долго собиралась на вечернюю прогулку. Кто ее мог там оценить, в темных аллеях? Ночью! Прихорашивалась, привычно любовалась собой перед зеркалом в неге своей ослепительной красоты, предвкушая эффект разрешенного ожидания. Это тянулось бесконечно долго, нарочито бесшумно, без извинений и пояснений – сплошная пытка для Ирины. В это время они с отцом сидели на белой мраморной скамейке. А время тянулось так невыносимо медленно и больно, раздавливая сердце маленькой девочки, страшное как сама вечность, страшно, как это бывает в детстве.

Собственно, тем мать пытала, наверное, не Ирину, а отца, но больно было именно ей. Она с раннего утра узнавала от горничных название фильма для этой ночи: «Унесенные ветром», и в своих фантазиях по одному названию уже представляла себе скрытую от нее тайну этого фильма. И теперь поздним вечером, словно сидя на иголках, беспрестанно оборачивалась на старинный, обветшалый в морском воздухе белый особняк и со страданием в глазах смотрела на окна их комнат, там, где должна была быть ее мать. Сеанс уже начался, над деревьями плыло облако чарующей музыки.

Зато отец ее, напротив, сидел мечтательно и тихо, как блаженный. Он безумно, до смерти любил мать и даже после того, как уже много лет делил с ней постель, каждый вечер, как в первый раз, ждал ее снисходительного согласия.

И вот ее выход. Открывались двери старинного особняка. В проеме, освещенная теплым желтым светом из вестибюля, появлялась мать. И с ее появлением даже сам старинный особняк менялся на глазах, он уже не казался таким ветхим, а превращался в волшебный замок. Морской бриз освежал воздух вокруг. Она пестрым крылом шелковой шали укрывала плечи. Отец брал ее под руку, а Ирина плелась за ними следом.

Они все ближе подходили к полукруглому амфитеатру, и тогда для нее начиналось настоящее чудо: из амфитеатра, а может быть прямо с неба, на нее изливалась волшебная музыка, выстрелы, конский топот и голоса прекрасных мужчин и женщин.

– Что с твоими волосами? Тебя надо остричь наголо, – со своей страшной, обольстительной и леденящей улыбкой говорила мать.

– Не надо… – до дрожи пугалась Ирина.

Она боялась взять отца за руку, чтобы, не дай бог не помешать его с матерью ритуальному променанду, и от этого страха еще с большей жадностью прислушивалась к голосам этих героев из темноты.

Она слышала голос той прекрасной женщины. Ирина не видела ее, но чувствовала, как она прекрасна, как эта серебряная луна у нее над головой, с черными волосами ночи, усыпанными звездами.

А здесь внизу, с ветвей деревьев вокруг белых стен амфитеатра, как стайка диких обезьянок свисали мальчишки, которые на могли купить билеты. Смуглые, худые, в одних трусах, выгоревшие на солнце волосы. Некоторых из мальчишек она видела раньше – крымские татарчата из соседней деревни. Все они с жадностью, замерев, во все свои раскосые глаза смотрели через забор на экран. Ирина иногда завидовала им, что не может залезть на дерево, без разрешения родителей, и увидеть эту прекрасную женщину.

Когда, согласно точно рассчитанному матерью времени, они возвращались назад, зрители уже покидали кинотеатр. Навстречу им попадались знакомые из старинного особняка. Они вежливо, некоторые, как казалось Ирине, даже заискивающе здоровались с матерью. Она в ответ слегка кивала им.

Мальчишки сыпались с веток деревьев и из-за стволов строили Ирине рожи.

А она была полна грез и ярчайших впечатлений от всего того, что она так и не видела на экране.

Толпа зрителей редела, растворяясь в черных переулках, ведущих к их домам. Став взрослой, она никогда не пыталась посмотреть этот фильм. Ее фантазия давала ей гораздо больше, чем любой гениальный режиссер. И эта женщина, унесенная ветром, всегда была с Ириной.

«… Незавершенность! Пробуждает воображение. Пробуждает воспоминание! Именно незавершенность!»

Павел вдруг глубоко вздохнул, зашевелился и повернулся к Ирине.

– Как я крепко уснул! Как провалился.

Она, приподнявшись на подушке, застегнула лифчик, дотянулась до сумочки, скомкав, спрятала туда трусики и снова легла на спину.

– Я тоже уснула. Видела сон…

Павел дотянулся до пакета, достал персик, с наслаждением надкусил. Не вытирая мокрые от сока губы, наклонился над ней, поцеловал.

– Ты мой персик!.. Я же тебя просил не подбриваться.

– Я никогда не подбриваюсь. О чем ты говоришь?

Павел рассмеялся, давясь смехом, спросил:

– А кто же тогда это делает? Точно, не я – я бы такое запомнил! Ты моя секс-машина.

– Я не знаю, как это принимать.

Ирина поднялась на подушках.

– Что с тобой сегодня? Пятница? Просто тебя не узнаю. Из-за той старухи, что ли? Да пусть они там все передохнут… – Павел откинулся на подушку. – Все равно я тебя люблю. Потому что ты все чувствуешь. Я ничего от тебя не скрываю. Знаю, ты поймешь. Что мне делать, если я такой? Скажешь: эгоист. У вас одна песня. Всю жизнь такой. Только, думаешь, мне легко? Натура такая проклятая. А ты все поняла, отказалась от себя, смогла. Думаешь, я не ценю? – Он широко зевнул. – Что-то в сон потянуло. Может, поспать еще?

Зазвонил телефон. Павел приподнялся, обреченно вздохнул, перекатился через ее голое тело.

– Алло! – сел в кресло вялый, расслабленный. – Да. Привет. Возьмите бумаги на столе. Да нет, все нормально. Устал что-то. Хорошо. До завтра…

– Алла?! – задохнулась Ирина. Почувствовала на голом бедре горячий лоскут солнца. Защищаясь, натянула на себя простыню.

– А-а? – приподняв брови, с холодным недоумением посмотрел на нее Павел. – Не понял.

Она, обмирая, повторила шепотом: