Прайд. Кольцо призрака

– Правда, кто звонит?

– Не знаю.

– Может, не отвечать? Не надо.

– Почему?

Его руки упали, выпустили Ирину. Она встала, вытирая влажную щеку и поправляя подол халатика. Подошла к телефону.

– Алло!

– Вот видишь! Вот видишь! – Счастливый, сытый голос Мадам. – Подожди минутку. – Сейчас она удержит улыбку, чтоб не появились морщины, сдвинет уголки губ, разгладит холеными пальцами цельнокроенное лицо. – Я же тебе говорила: все обойдется!

– Мадам? – шепнул, наклонив голову, Павел.

«Как он догадался?»

– Нет, ты слушай! – Изобилие беличьего щелканья все нарастало. Сыплется как из дупла. – Я всегда знала, была уверена, киска моя, обойдется! Но беспокоилась: затаскают, задергают тебя. Я даже Лолитке звонила. А теперь ничего не надо.

– Знаю, – тихо сказала Ирина, понуро кивнув. – Лолита говорила, ты звонила. Спасибо.

Оглянулась на Павла.

«Почему в глазах такое напряжение? Уперся обеими руками в подушки дивана. Весь вытянулся. Слушает, замер, не дышит».

– Мы с Женькой сегодня у Паши… – Мадам хихикнула. – Он ничего, твой Пашка. Он мне нравится. Только почему у него так грибами пахнет? И плед и подушка. Ты бы и его пропылесосила. Он уехал какую-то квартиру смотреть в центре. Женька от меня теперь не отвяжется, а я… так! А Паша славный. Ты чего молчишь?

– Я не молчу, – проговорила Ирина, опять взглянув на Павла.

«Что с ним? Что-то его корежит, словно руки выворачивает. Морщится. Зуб болит, что ли? Кажется, раньше никогда не болел».

– Значит, подаю я утром Стеше кофе. Со сливками… Подожди минутку. – Сколько счастливого упоения в голосе. Непритворного. – Стеша мне и рассказал. Я просто обалдела от радости. Даже сахар забыла ему положить. Ну, ты все знаешь.

– Я не знаю. Ничего я не знаю.

Ирина краем глаза заметила, что Павел судорожно повернулся на диване.

– Как не знаешь?! Паша еще не пришел? Ну, не важно. В общем, Стеша приятелю звонил с Петровки. Там его любят. Книги его читают. Ценят. Вот приятель его и рассказал про записку. Паша как узнал, сразу к тебе. Я так рада.

– Какая записка?

– Да ничего особенного, так все пишут, которые сами себя… Соображаешь? «Прошу в моей смерти никого не винить. В здравом уме и памяти…» И все такое, как водится. А тут еще выяснилось, что раньше она уже вешалась, но тогда спасли. Алла эту записку на своем компьютере оставила, сразу и не заметили. Записку. Я прямо ошалела. Стеше сахар положила, и сразу тебе звонить. Твой телефон был отключен. Тогда я Паше позвонила. Про записку сказать.

– Записку? Нашли записку? – Ирина задохнулась от волнения.

«Значит… Неужели теперь уже точно все кончилось? Николай Андреевич больше не придет. Не придет, не сядет в это кресло. Правда, о чем нам с ним теперь говорить? Вроде не о чем».

– А я тут у Паши валяюсь, грибы нюхаю. Киска моя, жду тебя завтра к обеду. Целую. – В трубку посыпались беличьи, цокающие поцелуи. – И Женька рад до чертиков. Только платье с тиграми надень. Я тебя в нем обожаю.

«А-а… Как хорошо дышать, я, кажется, уже и разучилась. Камни завалили сердце, скатываются. Ничего не было. И больше не будет. Пусть смог, жара, сумрак, пусть».

Ирина совсем забыла про Павла, повернулась к нему. Он странным, испытующим взглядом смотрел на нее.

«Какая настороженность в серых глазах».

– Ну, знал я про записку, и что? Думаешь, все так просто? Мадам позвонила, и я поэтому прибежал? Я все равно бы сегодня пришел.

– Да, да. – Ирина ощущала только обесцвеченную, серую пустоту. Паша пришел. Но радость от его прихода была погасшей, тусклой, без блеска. Халатик на ней уже успел высохнуть.

Павел потянул ее за безвольно повисшие руки, заботливо усадил рядом с собой на диван, подоткнул под спину подушку.

Вдруг с какой-то неловкой поспешностью опустился перед ней на колени.

– Радость моя! – Он ловил ртом ее пальцы, целуя их. – Мы поженимся. Ты любишь меня, я знаю. Я же сказал тебе: все будет, как ты захочешь. Помнишь, помнишь? Я сказал это еще до всякой записки, до всего!

«Как он осунулся, как впали виски, провалились глаза. Пот на лице. Как его измучил этот чертов контракт и все это. И Алла!»

– Если я виноват, прости!

Он тесно прижался к ней, обхватив руками.

«Если бы он мог, он бы сейчас забрался в меня, лишь бы где-нибудь укрыться, спрятаться, – мелькнуло в голове Ирины. – Что его так пугает? Боится? Чего? Нет, это все Алла!»

– Ночью не могу один. Сам не знаю, что со мной. Жду, вдруг что-то… Смотрю на шторы – шевелятся. Почему шевелятся? В такую тухлую жару! Вот я и впустил сдуру эту идиотку. Ты не думай, клянусь, ничего не было. Просто сидели, ее грибной чай со льдом пили. Гадость ужасная. А тут еще Мадам привязалась: негде ей с Женькой перепихнуться. Я какой-то не свой, разваливаюсь на куски. Надо было просто позвонить тебе, позвать. Но ведь ты не бросишь меня, я же ни в чем не виноват.

По его лицу пробежали частые мелкие судороги, капельки пота на лбу. Глаза стали совсем темные, так расширились, разлились его зрачки.

– Она не придет. Нет, – вдруг сказал потерянным голосом.

– Кто… она? – холодея, прошептала Ирина. Попробовала освободиться, но его руки намертво окольцевали ее бедра.

– Не может прийти. Это чушь, абсурд. Я знаю. – Он убеждал себя изо всех сил, но не мог справиться. – Покойники не приходят. Ее же сожгли уже, наверное. Она уже на пожаре обгорела. Конечно, сожгли. Это бредни деревенские, бабьи выдумки. Не верю. Но я прошу тебя. Я не смогу без тебя.

Ирина отодвинулась от него, сжалась, уклоняясь от его рук.

«Жара. Вся в поту…» – вдруг подумала она.

Павел легко поднялся, чуть разочарованно улыбнулся.

«Другого ждал? Или теперь стыдится, что разоткровенничался. Самолюбивый, малодушный мой Пашка!»

Он увидел – взгляд ее смягчился.

– Котенок, я знал, мы любим друг друга. Бывают недоразумения, но это все мелочи, мелочи. Главное, мы вместе.

Странные пустые слова, высушенные до звона, до потери смысла.

Он прильнул лицом к ее груди. Заговорил с открытой нежностью:

– Ну ладно, котенок. Откуда этот холод в тебе? Это не ты. Ну не надо.

– Сразу слишком много всего. – Ирина почувствовала себя виноватой. Что она, право?

– Последнее слово за тобой, конечно. Но для себя я решил. И уж ясно, не из-за этой записки. – Он мельком глянул в повисшие, пропитавшиеся смогом шторы. – Я шел к этому нелегко. Но зато честно. Согласись. Зато все окончательно. Я не хочу откладывать, рисковать.

Он взял в ладони ее лицо с особой осторожностью. Свое надо беречь.

– Только представь себе. Всегда быть вместе. Все так просто и ясно.

Ирина вдруг устыдилась сама не зная чего, опустила глаза.

– Что-то я не пойму тебя, а, котенок? – Павел чуть встряхнул ее за плечи.

– Просто устала. – Ирина ласково высвободилась. – В голове какая-то дурь.

– Отдыхай, родная. Конечно, ты измучена. Выпотрошили тебя. Ну, поцелуй меня!.. И все? Ну, ладно. Еще успеем.

«Ушел. Как тихо. Значит, все позади. Они нашли записку. Она сама убила себя. Почему? Кто знает. Чужая душа – потемки. А моя? Каждая душа – потемки. Но как можно себя не знать? Будто у меня в душе тайны, и я сама от себя что-то прячу. Скрываю. Так не бывает. Тогда почему я сейчас не рада? Нет, я рада. Я должна быть рада. Пусть только все это отойдет от меня, забудется. И не такое забывается. Какая я соленая, сто потов сошло. В душ!»

Ирина прошла в ванную, заперла задвижку. Голубые пластиковые шторы. Обычно прохладные, но и они теперь нагрелись от вездесущей жары. «Живые. Они умеют нашептывать, шептаться с водой. Вода все смывает. Как хорошо».

Ирина запрокинула лицо. Вода хлынула изо рта. «Я похожа на тот дурацкий фонтан в Коктебеле, – подумала Ирина. – Вымыть бы себя изнутри. Все тоскливое, чужое, темное. Если бы месяц назад Паша сказал бы мне: поженимся, сдохла бы от счастья. А сейчас? Весь этот месяц. Что же в нем такое было?»

Ирина не стала вытираться. Накинула на мокрое тело халатик. Замерла, стиснув халатик. Шелк облепил все тело, как вторая кожа.

«Вот он! Сидит в кресле».

Угол кружевной занавески уютно свернулся у него на коленях. Гладит тюль. Тюль сыто, по-кошачьи мурлычет. Застарелой погребной сыростью, смрадом пахнуло на Ирину.

– Ириночка, у вас дверь нараспашку. Павел Евгеньевич второпях, э, да нет, от приятного волнения дверь за собой не захлопнул. Смотрю – в двери щелочка. Простите великодушно, воспользовался, зашел. Знаете ли, Ириночка, люблю я щелочки. Щелочка вещь тонкая, извините за каламбур. Не удержался, захотелось зайти к вам на минуточку, лично поздравить. Ну, вот и все! Дело закрыто. В архив, в архив… – Николай Андреевич открыто улыбнулся, без затайки. – Хотя, скажу вам, с самого начала что-то подсказывало мне, нет, не может быть. Не вы, не вы. С вашими-то глазками. Да накиньте на себя что-нибудь сухое. Прохватит сквознячком, тут вам и простуда, и воспаление легких, и бронхит, и менингит. Хотя в это лето и сквознячка нигде не найти. Дефицит. Разве что на лесных пожарах, где нашу покойницу нашли.

Ирина выскочила из комнаты. Бегом обратно в ванную. Стала сдирать с себя мокрый халат, липнет к телу, прирос. Еле стянула. Надела другой, махровый. Посмотрела в зеркало, не видя там ничего, кроме уходящей в бесконечность туманной пустоты. Схватила с полки губную помаду, жирно мазнула по губам. Прикрыться маской. Запустила расческу в волосы, выдрала. В голове нестерпимый гул. Сердце стучит, бьется в горле. Сглотнула. Проглотила сердце. Опять бьется в горле.

– Ириночка! – ласково позвал из комнаты Николай Андреевич. – Где вы, золотце? Я уже соскучился.

Нашарила ногами тапочки. «Все, все. Дело закрыто. Надо собраться с духом, войти с улыбкой».

– Вот славно! – обрадовался Николай Андреевич. Вроде бы искренне. – Приятно посмотреть на счастливого человека. Редко, редко доводится нашему брату видеть счастливых людей. Вообще-то с вас причитается, а? Отпраздновать бы. – Он хитро и весело подмигнул. – Ну, это я так, к слову. Устаю, знаете ли. Искалеченные судьбы. Совсем юные, но уже безнадежно загубленные. Тяжело смотреть. К тому же, если по правде, устаешь подозревать. По долгу службы обязан, обязан. Просто изнашивает всего, но куда денешься? Потому так радуюсь, на вас глядя. Счастье, так сказать, в незамутненном виде. Особенно пленяет безоблачность. – Николай Андреевич сбросил прилипчивый тюль с колен и откинулся на спинку кресла, с какой-то доверчивой радостью глядя на Ирину. – Ведь я вам в отцы гожусь, Ириночка. Вот уж, простите великодушно, растрогался я. Глазки-то у вас сияют! В архив, в архив…

«Чуть перебирает, пожалуй, уговаривая меня, как я счастлива. Да нет, все открыто, без притворства, без подвоха».

– Выходите-ка вы замуж за Павла Евгеньевича, мой вам совет, и все забудьте. Отдохните и, главное, забудьте. Да, собственно, и забывать-то нечего, если вдуматься.

– Вот и Паша как вы: «отдохни, забудь», – постаралась улыбнуться в ответ Ирина.

«Надо соглашаться, кивать, поддакивать. Тогда он скорее уйдет. Лишь бы он ушел».

В открытые ладони Ирины упал заплетенный косичкой лунный луч. Она крепко сжала пальцы, чтоб удержать хоть ненадолго серебряные волосы луны.

– Но… замуж, замуж пренепременно. – Плоское лицо его лоснится. Жарко ему, воротник рубашки врезался в шею. Ослабил узел галстука, вертит головой. Давит под мышками пиджак. В такое пекло – пиджак! Отскочила пуговица. Стук! – закатилась под кресло.

Ирина с тоской глядела на него. «Господи, когда же он уйдет наконец!»

Она вдруг не сдержалась:

– Оставьте Пашу в покое! – Сказала и тут же пожалела.

– Павла Евгеньевича? А что у нас с Павлом Евгеньевичем? Ситуация у него, прямо скажем, непростая. – Николай Андреевич потер сухо шуршащие руки. – Контракт, то да се…

Ирина с удивлением вскинула на него глаза. О чем он говорит? Что ему надо?

– Был у него конфликт с Аллой Семеновной…

– Опять Алла? Но ведь была записка! Теперь все.

Николай Андреевич плавно провел рукой перед собой.

– Ну, допустим, была какая-то там записка. Умеючи-то я вам и за Пушкина предсмертную записку напишу. – Николай Андреевич неожиданно коснулся голого колена Ирины. – Не о том вам надо думать, Ириночка. Семейное счастье, как известно, все залечивает… Уют, то да се… Детки пойдут. А мне главное, дело закрыть. Начальство, знаете, требует, в архив, в архив…

Прозвенев мухой, погасла последняя лампочка в люстре, и сквозь ажур оконных штор луна наполнила комнату бледным точечным светом.

Он щелкнул пальцами, зажав потный скользкий щелчок между большим и средним пальцем. Зазвенел телефон.

Ирина, не двигаясь, тупо уставилась на аппарат.

– Трубку, трубку возьмите! – почти приказал Николай Андреевич.

Ирина очнулась. Пьяный голос Павла.

– Ты сама виновата!

«Это он, Павлик. Павлуша. Что с ним? Задыхается, глотает слюну. Сорванный голос».

– Не догадалась? Ха! Ведь я проверить тебя хотел. Порыв, безоглядность – это не для тебя! – Он вдруг рассмеялся странным незнакомым голосом. – Вернулась моя красавица. Слышишь? Вернулась. Пошутила. К тетке в Минск ездила. Вон она лежит уютненько, клубочком свернулась. Алла, Аллочка, красавица моя. Одним глазком глядит, смеется. Паленым пахнет от волос.

Ирина услышала ее голос:

– Иди ко мне, ну иди же…

Не выдержав, Ирина выронила налитую до краев голосом Павла трубку.

Ту-ту-ту!..

Николай Андреевич подхватил телефонную трубку. В лицо Ирине дохнуло чем-то удушливо-гнилостным. Она увидела близко его лицо, он наклонился над ней, уперся ладонями в ручки ее кресла.

– Что, больно? Сердчишко-то жмет? Ревнуешь? До смерти?

Ирина прижалась к спинке кресла, отстраняясь от его едкого дыхания. Он попятился к окну, застилая дырявый лунный свет. Шторы льнули к нему, вытягиваясь дымными столбами.