Помоги проекту - поделись книгой:
Лиза вышла замуж за очень любезного молодого человека с порядочным состоянием, сына управляющего старой графини.
Отрывки из повести «Пиковая дама»
Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.
– Прикажи, Лизанька, – сказала она, – карету закладывать, и поедем прогуляться.
Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу.
– Что ты, мать моя! глуха, что ли! – закричала графиня. – Вели скорей закладывать карету.
– Сейчас! – отвечала тихо барышня и побежала в переднюю.
Слуга вошел и подал графине книги от князя Павла Александровича.
– Хорошо! Благодарить, – сказала графиня. – Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?
– Одеваться.
– Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух…
Барышня взяла книгу и прочла несколько строк.
– Громче! – сказала графиня. – Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе… ну!
Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.
– Брось эту книгу, – сказала она, – что за вздор! Отошли это князю Павлу и вели благодарить… Да что ж карета?
– Карета готова, – сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.
– Что ж ты не одета? – сказала графиня, – всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно.
Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.
– Что это вас не докличешься? – сказала им графиня. – Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду.
Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.
– Наконец, мать моя! – сказала графиня. – Что за наряды! Зачем это?.. кого прельщать?.. А какова погода? – кажется, ветер.
– Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! – отвечал камердинер.
– Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем: нечего было наряжаться.
«И вот моя жизнь!» – подумала Лизавета Ивановна.
В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи? Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо. Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею. Она разливала чай и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали; а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали и никто не замечал; на балах она танцевала только тогда, как недоставало vis-à-vis[3], и дамы брали ее под руку всякий раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде. Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение и глядела кругом себя, – с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать и где сальная свеча темно горела в медном шандале!
Германн пошел за ширмы. За ними стояла маленькая железная кровать; справа находилась дверь, ведущая в кабинет; слева, другая – в коридор. Германн ее отворил, увидел узкую, витую лестницу, которая вела в комнату бедной воспитанницы… Но он воротился и вошел в темный кабинет.
Время шло медленно. Все было тихо. В гостиной пробило двенадцать; по всем комнатам часы одни за другими прозвонили двенадцать, – все умолкло опять. Германн стоял, прислонясь к холодной печке. Он был спокоен; сердце его билось ровно, как у человека, решившегося на что-нибудь опасное, но необходимое. Часы пробили первый и второй час утра, – и он услышал дальний стук кареты. Невольное волнение овладело им. Карета подъехала и остановилась. Он услышал стук опускаемой подножки. В доме засуетились. Люди побежали, раздались голоса, и дом осветился. В спальню вбежали три старые горничные, и графиня, чуть живая, вошла и опустилась в вольтеровы кресла. Германн глядел в щелку: Лизавета Ивановна прошла мимо его. Германн услышал ее торопливые шаги по ступеням ее лестницы. В сердце его отозвалось нечто похожее на угрызение совести и снова умолкло. Он окаменел.
Графиня стала раздеваться перед зеркалом. Откололи с нее чепец, украшенный розами; сняли напудренный парик с ее седой и плотно остриженной головы. Булавки дождем сыпались около нее. Желтое платье, шитое серебром, упало к ее распухлым ногам. Германн был свидетелем отвратительных таинств ее туалета; наконец графиня осталась в спальной кофте и ночном чепце: в этом наряде, более свойственном ее старости, она казалась менее ужасна и безобразна.
Как и все старые люди вообще, графиня страдала бессонницею. Раздевшись, она села у окна в вольтеровы кресла и отослала горничных. Свечи вынесли, комната опять осветилась одною лампадою. Графиня сидела вся желтая, шевеля отвислыми губами, качаясь направо и налево. В мутных глазах ее изображалось совершенное отсутствие мысли; смотря на нее, можно было бы подумать, что качание страшной старухи происходило не от ее воли, но по действию скрытого гальванизма.
Вдруг это мертвое лицо изменилось неизъяснимо. Губы перестали шевелиться, глаза оживились: перед графинею стоял незнакомый мужчина.
– Не пугайтесь, ради бога, не пугайтесь! – сказал он внятным и тихим голосом. – Я не имею намерения вредить вам; я пришел умолять вас об одной милости.
Старуха молча смотрела на него и, казалось, его не слыхала. Германн вообразил, что она глуха, и, наклонясь над самым ее ухом, повторил ей то же самое. Старуха молчала по-прежнему.
– Вы можете, – продолжал Германн, – составить счастие моей жизни, и оно ничего не будет вам стоить: я знаю, что вы можете угадать три карты сряду…
Германн остановился. Графиня, казалось, поняла, чего от нее требовали; казалось, она искала слов для своего ответа.
– Это была шутка, – сказала она наконец, – клянусь вам! это была шутка!
– Этим нечего шутить, – возразил сердито Германн. – Вспомните Чаплицкого, которому помогли вы отыграться.
Графиня видимо смутилась. Черты ее изобразили сильное движение души, но она скоро впала в прежнюю бесчувственность.
– Можете ли вы, – продолжал Германн, – назначить мне эти три верные карты?
Графиня молчала; Германн продолжал:
– Для кого вам беречь вашу тайну? Для внуков? Они богаты и без того; они же не знают и цены деньгам. Моту не помогут ваши три карты. Кто не умеет беречь отцовское наследство, тот все-таки умрет в нищете, несмотря ни на какие демонские усилия. Я не мот; я знаю цену деньгам. Ваши три карты для меня не пропадут. Ну!..
Он остановился и с трепетом ожидал ее ответа. Графиня молчала; Германн стал на колени.
– Если когда-нибудь, – сказал он, – сердце ваше знало чувство любви, если вы помните ее восторги, если вы хоть раз улыбнулись при плаче новорожденного сына, если что-нибудь человеческое билось когда-нибудь в груди вашей, то умоляю вас чувствами супруги, любовницы, матери, – всем, что ни есть святого в жизни, – не откажите мне в моей просьбе! – откройте мне вашу тайну! – что вам в ней?.. Может быть, она сопряжена с ужасным грехом, с пагубою вечного блаженства, с дьявольским договором… Подумайте: вы стары; жить вам уж недолго, – я готов взять грех ваш на свою душу. Откройте мне только вашу тайну. Подумайте, что счастие человека находится в ваших руках; что не только я, но дети мои, внуки и правнуки благословят вашу память и будут ее чтить, как святыню…
Старуха не отвечала ни слова.
Германн встал.
– Старая ведьма! – сказал он, стиснув зубы, – так я ж заставлю тебя отвечать…
С этим словом он вынул из кармана пистолет. При виде пистолета графиня во второй раз оказала сильное чувство. Она закивала головою и подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела… Потом покатилась навзничь… и осталась недвижима.
– Перестаньте ребячиться, – сказал Германн, взяв ее руку. – Спрашиваю в последний раз: хотите ли назначить мне ваши три карты? – да или нет?
Графиня не отвечала. Германн увидел, что она умерла.
Каждое новое произведение Пушкина обязательно подвергалось цензуре, что удлиняло издательский процесс и немало беспокоило Пушкина, ведь писательство было единственным источником его дохода. Содержание семьи, материальная помощь родителям, сестре и беспомощному в денежных вопросах брату требовали постоянно денег. К 1836 году общий долг Пушкина правительству накопился до 45000 рублей.
Поэту не по силам нести расходы на жизнь в Петербурге. После того как в мае 1835 г. Пушкин провел 4 дня в селах Михайловском и Тригорском, он подает Бенкендорфу прошение об отъезде с семьей в деревню на 3-4 года, чтобы заняться литературным трудом и ограничить расходы в столице. В ответ на просьбу ему была выдана ссуда в размере 30000 рублей и разрешен четырехмесячный отпуск.
Этот отпуск не помог Пушкину преодолеть подавленное настроение и прийти в спокойное состояние. Два неполных месяца провел он в Михайловском. Самое известное стихотворение этого периода – «…Вновь я посетил».
Вновь я посетил… (1835)
Это задумчивое стихотворение знаменует переломный момент в судьбе поэта. Удалившись от света, он смог обдумать свое положение и поразмышлять о будущем.
Эпиграммы и вольнолюбивые стихи постоянно обостряли его отношения с власть имущими. Поэт всю свою недолгую жизнь находился под надзором – и тайным, и явным. Сам государь, конечно, неодобрительно относился к чересчур смелым взглядам поэта, хоть и ценил его талант. Незадолго до поездки в Михайловское он пожаловал Пушкину титул камер-юнкера, который по возрасту больше подошел бы 20-летнему юноше. Новое звание позволяло Пушкину сопровождать в выходах в свет жену, признанную красавицу. Наталья обожала светские увеселения и посещала все балы, даже несмотря на то, что все пять лет супружества с Пушкиным была постоянно беременна: четверо детей появились на свет один за одним.
Пожалование нового титула поэт воспринял как насмешку, и это тоже была одна из причин удаления в родовое поместье. Пушкин мечтал удалиться от света и провести в Михайловском остаток своей жизни. Но не прошло и полутора лет, как он погиб на дуэли, и мечта осталась жить лишь в поэтических строках.
Так, данное произведение является не только подведением итогов, но и прощанием с прекрасной природой родных мест. Михайловское и вообще – жизнь на лоне природы – символизирует для Пушкина отказ от светских условностей, пороков. Устав от оков – надзора, цензуры, бремени долгов – поэт мечтал об истинной свободе и возвращении в лоно природы. Всю свою жизнь он черпает силы для творчества именно в Михайловском, поэтому принимает окончательное решение поселиться в «родных пенатах», которому, к сожалению, так и не суждено будет реализоваться.
В конце 1835 года Пушкин обратился к Бенкендорфу с просьбой об издании собственного журнала «Современник», первый том которого вышел уже 11 апреля 1836 г. Расширяя свои литературные горизонты научной и журналистской деятельностью, Пушкин рос как профессионал, в то время как современники недооценивали этот момент, считая, что Пушкин оставил творчество и занимается журналистикой для заработка.
Упреки критики, потеря контакта с читателем не могли не подавлять поэта, внутренняя жизнь которого была часто непонятна даже близким друзьям. Лишь смерть, открывшая доступ к его рукописям, показала, что среди них «есть красоты удивительной, вовсе новых и духом, и формою. Все последние пиесы отличаются… силою и глубиною! Он только что созревал» (
Последним крупным произведением Пушкина была повесть «Капитанская дочка» – «нечто вроде «Онегина» в прозе» (
«Капитанская дочка» (1833-1836)
Повесть «Капитанская дочка» является историческим описанием пугачевского восстания 1773-1775 годов, когда возглавляемые Емельяном Пугачевым (Лжецарем Петром Фёдоровичем) яицкие казаки, усилив свои ряды беглыми каторжниками и преступниками, начали крестьянскую войну.
Повесть написана в жанре дневника, который главный герой Петр Гринев сделал спустя годы после восстания, в годы которого он был молодым дворянином. В более зрелом возрасте он переосмыслил пережитое. В те годы юношеский максимализм и слепая верность своей императрице не позволяли ему смотреть на бунтовщиков иначе как на жестоких дикарей, воюющих против своего народа; а самым бессердечным из всех разбойников казался сам атаман Пугачев. Но судьба сводит героев в разных обстоятельствах, и со временем атаман приобретает в глазах и в сердце Гринева совсем другую оценку…
Краткое содержание по главам
В этой главе мы знакомимся с Петром Гриневым. Он один выжил из девятерых детей в семье. Отец Петра – отставной военный. Самого Петра записали до его рождения в Семеновский полк. Пока мальчик рос и ждал отправки в полк, его воспитанием занимался дядька Савельич. Он научил мальчика грамоте и письму. Следующий наставник, который должен был дать Пете домашнее воспитание, был француз Бопре. Однако француз сразу отличился безнравственным поведением, за что его и выгнали. В 17 лет отец отправил Петра служить в Оренбург. Отцовское наставление перед отъездом было таково: беречь платье снову, а честь смолоду[4]. Петр, а с ним верный Савельич выезжают к месту службы. Оставив дом, Петя пускается в разгул: пьет, играет на бильярде с первым встречным, ротмистром Зуриным, проигрывает 100 рублей. Савельич очень недоволен.
Гринев просит прощения у Савельича за глупое поведение. Следует новое испытание: во время бури путешественники сбились с пути. Тут они заметили человека, которого попросили проводить их до ближайшего жилища. Это был человек «…
Проводив заблудившихся, мужик с черной бородой (вожатый) разговаривает с хозяином постоялого двора на иносказательном языке: «В огород летал, конопли клевал; швырнула бабушка камешком, да мимо». Гринев дарит в благодарность провожатому заячий тулуп, чем вновь вызывает негодование Савельича. Из Оренбурга куда прибыли путники, друг отца отправляет Петра служить еще дальше – в Белгорскую крепость (40 верст от Оренбурга).
Гринев прибывает в крепость, похожую на небольшую деревушку. В ней всем заправляет жена коменданта крепости Василиса Егоровна. Петр познакомился с молодым офицером Алексеем Швабриным, который вводит его в курс дел и рассказывает о семье коменданта крепости. Гринев узнал, что Швабрин попал в крепость из-за дуэли. Швабрина и Гринева пригласили на обед в дом коменданта Ивана Кузьмича Миронова. Молодые люди приняли приглашение. На улице Гринев увидел военные учения: взводом инвалидов командовал сам комендант. Он был «
Гриневу понравилась семья коменданта, и в особенности Маша. Он посвятил ей стихи о любви. Петр стал офицером. Со Швабриным у них сначала установились дружеские отношения, но колкие замечания в адрес Маши очень раздражали Гринева. Петр имел неосторожность показать свои любовные стихи Алексею, и тот вновь высказал резкие замечания, коснувшись Маши. Гринев назвал Швабрина лжецом и получил от Швабрина вызов на дуэль. Узнав о дуэли, Василиса Егоровна приказала арестовать молодых офицеров и забрать у них шпаги. А позже тайна поведения Швабрина разъяснилась: Швабрин некогда сватался к Маше, но она ему отказала. Спустя некоторое время дуэль возобновилась: Швабрин ранил в ней Гринева.
Савельич и Маша ухаживают за раненым. Гринев признается Маше в своих чувствах и делает ей предложение. Маша согласна. Гринев в письме просит отца благословить его на брак с дочерью коменданта крепости. Ответ пришел, но он отрицательный, благословенья отец не дает, да еще и откуда-то узнал про дуэль… Кто доносчик – неизвестно. Возможно, это Швабрин. С виду он осознал свою вину и даже пришел просить у Петра прощения. Маша не желает выходить замуж без благословения отца, возникла неловкая ситуация, и молодые люди стали избегать друг друга.
Комендант получает приказ укрепить крепость ввиду того, что сбежавший донской казак Емельян Пугачев собирает большую шайку. Пугачеву уже удалось разграбить несколько крепостей, а офицеров повесить. Военная тайна держалась недолго: через Василису Егоровну вскоре новости распространились по всей крепости. Пугачев подсылал лазутчиков в селения казаков с листовками, где были угрозы повесить тех, кто не признает Емельяна государем и не примкнет к его шайке. Удалось поймать одного из таких лазутчиков, изувеченного башкирца. У бедного пленного не было носа, языка и ушей. По всему было видно, что бунтует не впервые и знаком с пытками. Иван Кузьмич по предложению Гринева решил утром отправить Машу из крепости в Оренбург. Гринев и Маша простились. Василиса Егоровна решает остаться с супругом в крепости.
Маша не успела уехать в безопасное место. Под покровом ночи казаки покинули Белогорскую крепость и перешли на сторону Пугачева. В крепости осталось совсем немного защитников, они не смогли отстоять крепость, и Пугачев захватил ее. Многие тут же присягнули разбойнику, который провозгласил себя царем. Он казнил коменданта и Ивана Игнатьевича. Следующим должны были казнить Гринева, но Савельич бросился в ноги Пугачеву и умолял оставить его в живых, обещая за жизнь молодого барина выкуп. Пугачев согласился, но потребовал от Гринева поцеловать руку. Гринев отказался: он предпочел бы такому унижению смерть. Но Пугачев все равно помиловал Петра. Оставшиеся в живых солдаты и жители крепости также перешли на сторону разбойников и все целовали руку «государя» Пугачева, который для этой цели уселся в кресло на крыльце комендантского дома. Разбойники грабили дом коменданта, вытаскивая из сундуков и шкафов посуду, перины… Старую Василису Егоровну не пожалели и вытащили на крыльцо раздетую: один из бандитов позарился на ее душегрейку. Боевой дух жены коменданта не был сломлен: она проклинала бандитов до тех пор, пока не была убита. Пугачев уезжает на белом коне.
Гринев переживает, успела ли спрятаться Маша. В разграбленном доме коменданта он находит Палашу и от нее узнает, что маша – в доме попадьи. Ужаснувшись (в доме попадьи пируют разбойники!) Петр бросается туда. Попадья рассказывает, что Швабрин уже успел присягнуть разбойнику, остригся в кружок и пирует с Пугачевым, а Маша лежит в горячке. Пугачеву попадья заявила, что девушка приходится ей племянницей. К счастью Швабрин не выдал правды Пугачеву.
В разговоре Савельич напоминает Гриневу, что Пугачев – их бывший провожатый, которому Петр подарил заячий тулуп.
Пугачев требует Гринева к себе. Явившись на пирушку, Петр отмечает, что сообщники общаются между собой на равных, споря с предводителем. Когда гости разошлись окончательно, Пугачев попросил Гринева остаться, и между ними произошел разговор. Пугачев предложил Гриневу остаться при нем и служить ему. Петр был предельно честен и заявил Пугачеву, что не считает его государем и не может служить ему, т. к. уже присягнул государыне. Обещать Пугачеву, что не будет воевать против него, он также не может, так как он офицер и будет действовать, как приказано. Честность и откровенность Гринева поразили Пугачева. Он пообещал отпустить Гринева в Оренбург, но просил прийти утром проститься с ним.
Пугачев при прощании просит Гринева в Оренбурге посетить губернатора и передать ему, что уже через неделю государь Пугачев будет в городе. Он назначил комендантом Белогорской крепости Швабрина, так как сам должен уехать. Савельич, надеясь извлечь из хороших отношений молодого барина и мятежника пользу, составил список разграбленного барского добра и подал его Пугачеву. Пугачев разгневался на «пустяки», с которыми к нему обращаются. Он уезжает, а Гринев остается в осажденной крепости, где в горячке, не узнавая никого, лежит беспомощная Маша, а комендант – Швабрин.
Гринев, приехав в Оренбург, был отправлен к генералу Андрею Карловичу. Гринев просил дать ему солдат и позволить напасть на Белгородскую крепость. Генерал, узнав об участи семьи Мироновых и о том, что капитанская дочка осталась в руках разбойников, выразил сочувствие, но солдат дать отказался, ссылаясь на предстоящий военный совет. На этом военном совете «
Поделиться книгой: