Помоги проекту - поделись книгой:
А «веселова», на мой взгляд, было немало. Точнее – заманчивого, зовущего в дальние края, говорящего о бескрайности мира. Особенно, в те времена, в эпоху Екатерины Великой, когда была еще масса неоткрытых земель.
Я хорошо представляю себе бледного городского мальчонку в паричке с косицей, в тесном шелковом камзольчике и кружевах, который с капризным лицом сперва сидит в сторонке, когда его двоюродные братья заняты азартной географической викториной. Потом незаметно придвигается ближе. Еще… Ну, мальчишка же, как и все, хотя и немало избалованный в своем столичном доме. Потрескивают свечи. А листы с тонко оттиснутой гравировкой морей, заливов, островов и гор шелестят притягательно, таинственно… Что же в них
Интересно, что за карты у них были? Может быть, и Атлас Балтийского моря, что составил в середине восемнадцатого века капитан-лейтенант российского флота Алексей Иванович Нагаев (кстати, будущий адмирал и директор морского кадетского корпуса). Одна такая карта – с побережьем Карелии, где сейчас нынешний Выборг, – есть и у меня. Голубовато-серая шероховатая бумага, паутинчатые линии береговых контуров, россыпи мелких букв. Узорчатый картуш с завитками – овальная рамка с подробной записью о содержании карты и о том, что составлена она «по поручению Адмиралтейской коллегiи въ 747 году» (единица по обычаю того времени опущена). Меридианов и параллелей нет, вместо них – лучи старинной компасной системы координат. В давние времена карты с такой системой назывались портуланами…
Приходящие ко мне в гости мальчишки, когда видят эту карту, недоверчиво спрашивают:
– Неужели настоящая?
Настоящая. Как и многие другие. Например, карты северо-западных берегов Америки «съ означенiемъ путеплаванiевъ на судахъ бывшихъ при исполненiи Экспедицiи подъ Начальствомъ Флота Капитана Биллингса», которые составил «Флота Капитанъ Сарычевъ» (кстати, тоже будущий адмирал). Или карты из книги о кругосветном плавании британского лорда адмирала Ансона, изданной у нас два с половиной века назад, в 1751 году…
Неведомыми путями они попадали в букинистические лавки Москвы и Петербурга, а оттуда в мои дрожащие от волнения руки. Благо, было время, когда стоили такие раритеты не столь уж дорого, а я получал за книги не столь уж мало…
Думаю, Константину Георгиевичу эти карты тоже понравились бы. В них есть свойство раздвигать мир не только во всю ширину морей и океанов, но и в глубину времен. Немного воображения, и ты уносишься в ту пору, когда Земля была молода, сотни островов были неведомы европейцам, а над синими водами скользили, как облака, высокие паруса фрегатов… Мне кажется, на таких картах есть неразличимые на первый взгляд тайные письмена, которые при внимательном чтении и расшифровке завораживают душу желанием новых открытий и разгадок – на просторах все еще безлюдных территорий, в сумраке древних подземелий, в космосе и в тех параллельных пространствах, которые придумали фантасты, но теперь уже, кажется, признают и ученые.
Эти письмена похожи на таинственные знаки, которые время от времени находят археологи на укрытых джунглями скалах и в храмах, что построили давно исчезнувшие народы.
О таких письменах я впервые прочитал более полувека назад.
Лет двадцать назад я рассказал про это в статье о своем друге Евгении Ивановиче Пинаеве, которую писал для «Уральского следопыта». Журнал у меня не сохранился, но недавно я нашел рукописный черновик и у видел, что первая главка так и называется – «Тайные письмена». Вот она…
«В моей комнате висит старая штурманская карта Канарских островов. Эту карту подарил мне Евгений Пинаев, он привез ее из своих плаваний. В центре карты остров Тенерифе (или, как писали раньше, – Тенериф). Он похож на топор без рукоятки. По берегам – россыпь экзотических названий городов, поселков и маяков. Посреди острова знаменитый тенерифский пик. Изображенный гравированными линиями рельефа, он выглядит выпуклым, как на ландшафтной модели.
Я как-то спросил:
– Женя, ты видел этот пик?
– Видел. Правда, он чаще всего закрыт облаками…
Я завидую. На Канарских островах я никогда не был. Знаменитую гору – белый конус, поднявшийся выше туч, – я видел, кажется, только на литографии старинной книги о плавании российского транспорта «Або» вокруг света («Два года изъ жизни русскаго моряка. Сочиненiе Г.К.Блока. Санктпетербургъ. Въ типографiи Императорской Академiи Наукъ. 1854). И скорее всего, никогда не увижу в натуре – ни в облаках, ни без. Но все же у меня с тенерифским пиком кое-что связано в жизни.
Это было в давнем послевоенном детстве. Я, девятилетний, читал книгу «Навстречу гибели» о плавании Лаперуза…»
…В очерке я написал неправильно. Мне было всего семь лет. Я – первоклассник. Январь сорок шестого года. За окном, над марлевой занавеской-задергушкой – похожая на круглый мячик луна. Лампочку на липком, засиженном мухами шнуре я опустил низко к столу, стою коленками на табурете, грудью навалился на край столешницы. Он давит мне ребра, но я не прерываю чтение. Такая книжка… Я взял ее у соседа-четвероклассника Лешки Шалимова (он же Пашка Шаклин, он же просто Павлик из разных моих книг). Книжка растрепанная, в обшарпанном коленкоровом переплете песочного цвета. «Лаперуз» пишется «ла Перуз». Наверно, довоенное издание. Уже будучи взрослым, я сообразил, что это была часть большой книги Николая Чуковского «Водители фрегатов»…
Итак, дальше.
«В самом начале этой повести рассказывалось, как члены научной экспедиции прибыли на остров Тенериф и решили подняться на пик. Раньше там не бывал ни один европеец.
Проводники из местных жителей довели путешественников до половины пути и дальше идти отказались. Они не могли пересилить страх! Они говорили, что выше, на отвесных скалах сохранились тайные древние письмена. Кто их увидит – обязательно погибнет.
Путешественники двинулись вверх одни. Они не верили в эти письмена.
Но письмена были.
Я отчетливо помню эту фразу: «Но письмена были»!. Она ударила по мне с силой неожиданного и радостного открытия».
Да, это было так. Луна в окошке засияла с удвоенной силой. Занавеска вздулась парусом. Ветер прошелестел по комнате. Помню, что я даже вскрикнул.
Мама, которая у плиты жарила на трескучем масле картошку, оглянулась:
– Что с тобой? Ногу отсидел?
– Мама, тут написано: они были!
Мама едва ли вникла в суть. Но поняла: у меня открытие. Ладонью провела по моему стриженному затылку.
– Вот и чудесно. Я рада…
А я весь вечер жил с ощущением чуда. С ним и уснул…
Мне кажется, что такие же тайные письмена можно различить на старых картах. Если сможешь увидеть их – удача. Если сумеешь хоть что-то разгадать – приблизишься к чуду. Конечно, не всякий умеет это. Но среди детей умеют многие. И я умел. Мне явно слышался в картах Голос Дороги.
Еще не зная толком очертаний материков, не представляя, где какая страна, я – вечно голодный дошколенок – рисовал карты огрызками цветных карандашей. На оборотах каких-то старых ведомостей, которые приносила с работы мама. Рисовал наугад, наивно полагая, что какая-то «географическая» интуиция, особые силы природы помогут моим пальцам (кстати распухающими от ревматизма) провести нужные линии. То есть такими словами я тогда, конечно, не думал, но надежда была.
Разноцветными штрихами я закрашивал территории разных земель, а потом шел к маме. Спрашивать: где что. Помню, что маме нездоровилось, у нее была температура. Через несколько дней ее увезут в больницу с рожистым воспалением. Но сейчас мама делала усилие и объясняла, что «это у тебя похоже на Францию, а здесь вот, на берегу моря – Одесса, где учатся Миля и Сережа». Это были мои старшие сестра и брат. Упоминание о них прибавляло мне уверенности, что карты правильны. И я шел разрисовывать их дальше.
Яркость карт, их декоративная «оснастка» в детскую пору мне казалась не менее важной, чем сугубо географические данные. Я разглядывал в книгах копии портуланов, где по берегам толпились воинственные туземцы с луками и копьями, среди волн вздымали фонтаны чудовищные киты и разбухали круглые паруса каравелл и галеонов, а компасные карт
Однажды, после четвертого класса, я вздумал сам смастерить такую карту. Именно смастерить, поскольку речь шла не о бумаге, а о мозаике.
Толчком послужила случайная находка.
В то давнее время, длинным жарким летом сорок девятого года, я жил в окраинном районе Тюмени, который называется Затюменка. Наша улица Нагорная тянулась по краю глубоченного лога. Про этот лог рассказывали, что в старину он служил крепостным рвом. По дну лога текла речка Тюменка. По правде говоря, не речка, а простой ручей. Лишь весной Тюменка разливалась так, что по ней можно было даже плавать на лодке.
Наше семейство – мама, я, маленький братишка Олег и отчим – снимали две комнатки в столетнем бревенчатом доме, у хозяйки тети Поли. При доме был садик и огород. Грядки огорода нависали над логом, не было даже изгороди.
Пробравшись меж картофельной ботвы, я оказывался на крутом откосе. Здесь было царство бурьяна, полыни, конопли и осота. Душные запахи трав слоями висели в прогретом воздухе. На рыжих проплешинах шуршали струйки сухой глины – ее сталкивали вниз красно-черные узорчатые жуки-пожарники и громадные пауки, которых я называл тарантулами. Мохнатых «тарантулов» я отчаянно боялся. И все же я долгие часы проводил в логу. Строил плотины на Тюменке, где стрекотали прозрачными крыльями стрекозы. Лазал среди высоких травяных зарослей на склонах и представлял, что это африканские джунгли. Искал подземные ходы и клады.
О кладах и подземельях я стал мечтать, когда услышал рассказ дядюшки, что в давние-давние времена, еще до основания Тюмени, в этих местах лежала столица татарского ханства – с крепостью и богатыми базарами. Недаром один из участков здешней земли сохранил название «Царское городище». Позже Царское городище было перерыто, сглажено, занято постройками и городским стадионом. А тогда это был квадратный островок, со всех сторон окруженный логом. На островке не было ничего, кроме травы (даже разбивать огороды там не разрешалось). А мне под глинистой толщей этого островка чудились тайны и сокровища.
Древних сокровищ я там ни разу не нашел. Но вообще-то интересных находок было немало. Особенно на свалках мусора, который хозяйки сбрасывали в лог со дворов. Здесь можно было обнаружить фигурные подсвечники, медные узорчатые ручки от дверей, разбитые статуэтки, мятые граммофонные трубы, ржавые жестяные таблички страховых обществ со скрещенными якорями и старинными буквами «ять» и много других интересных вещей. Однажды я нашел изъеденные ржавчиной останки револьвера «Наган». Это был барабан в рамке, от которой тянулись два изогнутых отростка – то, что осталось от рукоятки.
Револьвер я подверг тщательной реставрации. Сделал новую деревянную рукоять, вставил ствол из медной трубки, отчистил барабан так, что он стал свободно вертеться в рамке. Приспособил курок из толстого гвоздя – он оттягивался и щелкал благодаря тугой резинке. Теперь я ходил в лог с оружием. Засовывал его за ремень, который специально надевал поверх майки. Револьвер не стрелял, но вид у него был грозный. Злоумышленников (если таковые вдруг повстречаются) можно было взять на испуг. А отвратительного тарантула можно было огреть рукояткой – если, конечно, хватит храбрости дотянуться, а не драпать сразу сломя голову…
Но моя история связана не с этой находкой. С другой.
Однажды среди мусора я заметил плоский осколок с картинкой. Осколок был с мою ладонь, а на картинке – зеленовато-синий кораблик. Он занимал всю площадь неровной фаянсовой плитки. Старинный кораблик – с надутыми, как пузыри, парусами, длинными флагами и высокой кормой. Как я думаю теперь, это был кусочек старинного блюда из Голландии или Германии.
Откололся от блюда кораблик так удачно, что уцелел почти полностью. Не было лишь кусочка кормы и уголка заднего треугольного паруса.
Естественно, я увидел в этой находке особый смысл. Намек на будущие приключения и путешествия. И понял, что грешно будет просто полюбоваться на кораблик и спрятать в ящик со всякими мелкими игрушками.
А что делать? Первая мысль была – заключить в рамку и повесить на стену. А вторая – кораблику требуется простор…
Был кораблик похож на те, что я видел в книжках по Колумба и Магеллана, которые брал в ближней детской библиотеке на улице Луначарского. Были в тех книжках и карты – с такими же корабликами и с лучистыми компасными звездами…
Ура! Я сделаю такую вот карту, а кораблик станет ее главной деталью!
Поскольку нарисован кораблик на фаянсе, я и всю карту сделаю фаянсовой. Выложу ее из кусочков битой посуды! Я слышал про мозаики из разноцветных камней, украшавшие стены музеев и станций метро. Вот и у меня будет такая же, только поменьше.
Опыт создания мозаичных картин у меня уже был. Правда, очень давний, дошкольный. Он был тоже связан со свалкой. Вернее, с помойкой, которую я любовно описал однажды в своем литературном дневнике, когда повествовал о родной улице Герцена. Вот он, этот отрывок. При нынешней технике это очень удобно – нажал пару кнопок, и нужный текст перескакивает из старого файла в новый…
«…В дальнем углу двора, поодаль от дощатой уборной находилась помойка. Этакий большущий ящик, похожий на домик, у которого снят один скат крыши. Но помои туда лили редко, обычно выбрасывали всякий сухой мусор. Так что правильнее это сооружение было именовать мусорным ящиком. Но все говорили “помойка”.
Место это для нас, ребятишек, было крайне притягательное. На помойке можно было найти массу интересных вещей. Разбитые патефонные пластинки, которые так интересно запускать в воздух. Треугольные флаконы от одеколона “Даиси” с кавказской красавицей на этикетке. Пузырьки и ампулы из-под лекарств. Этикетки от шоколадок, которые кое-кто из жильцов получал в “литерных” пайках. Разные пуговицы, пряжки, ложки со сломанными черенками, рюмки без ножек (девчонки ставили их как медицинские банки, когда играли в больницу), рваные грелки (резина годилась для рогаток), разломанные будильники, перегоревшие лампочки (гранаты!) и еще множество всяких неожиданных предметов.
Особенно много было битой фаянсовой посуды.
Среди дошкольного населения двора (когда мне было лет пять) началось однажды увлечение посудными осколками. Мы собирали на помойке кусочки тарелок, чашек и блюдец с золотыми и разноцветными ободками, с рисунками цветов, с пестрыми узорами. Тут имели место своего рода эстетические критерии: чем богаче, ярче рисунок, тем больше ценился осколок.
Девочки этими осколками играли, как кукольной посудой, мальчишки составляли из них коллекции. Шел азартный торг и обмен.
Я собрал довольно богатую коллекцию, держал ее под крыльцом в большой железной коробке (ржавой форме для выпечки хлеба). Почему не дома, а в тайнике, не знаю, не помню. Возможно, ради пущей романтики.
Коварная Галка Петрова (сестра рыжего Тольки, которая была старше его на год) разнюхала тайник и похитила мои сокровища. Причем после этого из своего окна на втором этаже дразнила меня и показывала самые красивые осколки.
Я безутешно ревел. Мама меня утешала. Она говорила, что принесет мне с работы, из военкоматского «женотдела», красивые зеленые осколки от абажура настольной лампы, которая разбилась в кабинете военкома. Этот подполковник по фамилии Панченко якобы так грохнул кулаком по столу, рассердившись на подчиненных, что лампа со звоном полетела на пол.
Я утешился. Сообразил, что зеленые осколки (каких еще ни у кого не было) можно будет обменять на всякие другие.
Но мама осколки почему-то не принесла, а я про них вскоре забыл: увлечение “посудными” коллекциями стремительно пошло на убыль и сменилось другим – воздушными змеями…»
В дневнике я поленился написать, что любимым моим занятием было складывать картины из разноцветных осколков. Потому я так и горевал, когда Галка сперла коллекцию.
И вот теперь, с корабликом в руках, я снова думал о фаянсовых мозаиках.
Прикинув масштаб работ, я понял, что одному управиться будет нелегко. И решил привлечь своего приятеля, одноклассника Альку Головкина. Алька был большим любителем книг, вроде меня, и человеком с воображением.
Услыхав про мои планы, он тут же загорелся «карточной» идеей. Но внес нотку практицизма:
– Сделаем карту, и куда ее потом?
Я понял, что у Альки в этом деле должен быть свой интерес.
– Пусть висит у нас на стенке по очереди! Неделю у тебя, неделю у меня.
– А потом отнесем в школу! Будет выставка летних заданий, Вера Ивановна говорила! Может первое место займем! Или хоть пятерки по географии заработаем!.
Я одобрил эту мысль. Алька сбегал домой и скоро вернулся с большущим железным противнем. Он тащил его, выгнувшись назад и стукая коленками по гулкой жести.
– Во! Нашел в кладовке! На нем будем карту складывать!
– А дома тебе разрешили?
– Да бабушка про эту штуку и не помнит!
– Ой… – усомнился я.
Алькина бабушка была еще крепка умом и здоровьем. По-моему, она ничего не забывала. Была она Альке не родная, а какая-то троюродная или даже просто соседка, но родители вручили ей все полномочия для Алькиного воспитания и с этим следовало считаться.
– Да ни фига, – сказал мой интеллигентный приятель.
Ну и ладно. В конце концов, это его проблемы…
Усевшись на теплом от солнца крылечке, мы принялись разглядывать карты из новенького учебника географии для пятого класса – такие нам недавно продали в школьной библиотеке. Какую карту выбрать для мозаики? Карта полушарий, конечно, не годилось, много с ней возни. И я, и Алька понимали, что главное в нашей работе – не географическая, а декоративная часть: кораблик, пестрые розы ветров и все такое прочее. А что там будет на карте, не столь уж важно. Потолковали, поспорили и выбрали Черное море. Мы недавно прочитали книгу Сергея Григорьева «Малахов курган» (я – уже второй раз) и романтика первой Севастопольской обороны крепко сидела в нас. Тем более, что героем книги был мальчик Венька, наш ровесник…
Но для моря надо было много синих осколков, а на свалках попадались в основном белые или пестрые. К счастью, однажды мы наткнулись в логу на большой синий кувшин с пробитым донышком. Его должно был хватить, особенно, если сделать обрамление моря из белых осколков, которые должны были изобразить береговой прибой.
Для морских берегов и окружающей суши годились осколки от горшков и кринок разных коричневых оттенков (не фаянс, но тоже блестят). На лесные массивы мы собирались пустить осколки большой зеленой кружки (ее мы тоже нашли на свалке) и старой сахарницы, которую я раскокал дома, бессовестно свалив вину на двухлетнего брата…
Для подготовки к работе мы собирались на втором этаже тети-Полиного сарая. Раньше здесь располагался сеновал, но в ту пору коровы у тети Поли не было и от сена сохранился лишь запах теплой травяной трухи. Мне он, конечно же, казался запахом заморских земель. По углам валялись гнутые стулья с тисненой кожей рваных сидений, висели на стене мятые абажуры и рамы от картин, блестел никелированный ободок на диске граммофона (кстати, вполне исправного), торчало из хлама колесо древней прялки, похожее на штурвал. В общем, обстановка была самая подходящая, романтичная. Солнце врез
Мы наметили мелом на железе контуры карты и для начала выложили в верхнем левом углу разноцветную компасную звезду с восемью лучами. Мы ошибочно считали, что это роза ветров. Рисунок мы скопировали с книжки про Севастополь.
Полюбовавшись звездой, стали думать, как закрепить кусочки мозаики на железе. Попробовали сырой глиной, но она высыхала и отваливалась.
– Нужен вар, – сообразил Алька.
Мы отправились через мост на левый, низкий берег Туры, в район, который называется «З
Побродив по песку и среди штабелей сырых сосновых бревен, мы нашли подходящую перевернутую лодку. Начали ползать по днищу на четвереньках и отдирать ленты засохшего вара. Но очень скоро кто-то бдительный (с перепугу мы не поняли кто) заорал на нас, пришлось уносить ноги.
Но в конце концов нам повезло. В одном дворе мы увидели щетинистого седого дядьку, который конопатил новую лодку и заливал конопатку разогретым на керосинке варом. Подкатились к нему с вежливой просьбой. Дядька оказался хороший. Предложил отлить для нас порцию вара в консервную банку. Но мы предпочли взять «сухим пайком». Завернули в лопух несколько твердых, похожих на каменный уголь комков. Вежливо сказали «большое спасибо» и двинулись дугой, далеко обходя место, где едва не были пойманы при пиратских действиях.
Через мост шли не торопясь. Доски настила были горячими от солнца. Сквозь щели далеко внизу была видна желтоватая вода. Старый деревянный мост поскрипывал всеми сваями и балками, когда по нему шли груженые «ЗИСы» и полуторки. Казалось, он может рассыпаться в любой миг, но мы верили, что это случится потом, когда нас тут не будет.
…Мост и в самом деле рассыпался, но гораздо позже, в семидесятых годах. Развалился он сам по себе, будучи почти пустым. По словам очевидцев, по нему в тот момент проезжал только одинокий мотоциклист. Говорят, он уцелел…
С моста открывался вид на зеленые откосы правого берега и на соборы старинного монастыря. Эта картина вдруг сделала поворот в моих мыслях о карте.
– Алька! А если на выставке скажут: «Почему у вас Черное море? Вы что, плавали по нему?» Давай лучше сделаем карту нашего города!
– Чокнулся, да? Сколько улиц надо выкладывать! Запутаемся на фиг!
– А мы не нынешний город сделаем, а тот, когда его только начали! Выложим Туру, лог и крепость с башнями и стенами. Из коричневых осколков получится во как!
– А кораблик тогда зачем? По Туре корабли на плавали.
– Еще как плавали! Купцы всякие. Аж до самого Ледовитого океана и даже в Англию. Мне дядя Боря рассказывал!
Мой дядюшка и правда не раз просвещал меня на предмет тюменского прошлого.
Поделиться книгой: