Помоги проекту - поделись книгой:
Даже еще мрачнее и волосатее.
Он окинул меня с ног до головы блестящими глазами, исчерченными малиновой сеточкой, и не подал руки. Вместо этого на прощание еще раз обменялся рукопожатием с Торпом.
«Они – сами по себе, мы – сами по себе».
– Я смотрю, вы большие друзья, – саркастически прокомментировал я через несколько шагов, – с этим… голомордым.
Торп пожал плечами и ничего не ответил. А я угодил ногой в невидимую колдобину, чуть было не свернул голеностопный сустав и потерял всякую охоту к беседам. Предстоял обратный путь, и в моих интересах было пустить в рот как можно меньше пыли.
И всю дорогу я без помех размышлял об аварийном руднике, о напарнике, о стратегии собственных действий. А между делом – и о непостижимой психологии женщин, готовых разделить пожизненную ссылку с такими вот мужьями.
– Ну так скажи, Эл: что, по-твоему… делает человека… ик… человеком? – ни с того ни с сего ляпнул Торп вечером в каптерке. Я чуть не опрокинул бутыль технического спирта.
Похоже, что закладывать за воротник здесь было принято после каждого рабочего дня. Без всякого повода. Не в моих правилах, – но можно привыкнуть. Тем более что никто особенно не следил, как часто я наполняю свою рюмку.
Старший инженер нетерпеливо повторил вопрос.
Пожалуй, стоило отослать Торпа к миллионнолетней истории вселенской философской мысли, располагавшей массой разнообразных ответов. Лично я подобными проблемами никогда не задавался. Другой профиль, извините. Так что мое мнение лучше всего выражалось идиотской гримасой с поднятыми бровями.
– Человека делает человеком собственность, – наставительно изрек пьяный инженер на одном дыхании.
– Собственность? Интересно, – мне совершенно не было интересно.
– И поэтому, – мой собутыльник едва ворочал языком, но эмоции били через край, – поэтому я всегда подам руку человеку… Да, человеку! Который сумел… ик… сумел отстоять свою собс-с-ственность, несмотря ни на что. Да, подам! И, если ты мой др-руг, не смей называть… Хгара… голомордым!
Он опрокинул очередную стопку и потянулся за бутылью. Я тоже вежливо пригубил техническую гадость и кивнул.
– Договорились.
По зрелом размышлении я все-таки написал рапорт по поводу аварийного Второго-лямбда. Но, разумеется, не Бобу, а прямиком в Центр. Я на испытательном сроке, а потому не обязан соблюдать субординацию. Впрочем, создавалось впечатление, что на этой планете никто не считает себя обязанным делать хоть что-нибудь.
Сегодняшний день я решил посвятить обходу рудников нашего участка. Наверняка удастся обнаружить немало столь же вопиющих нарушений, как и на Втором, – и мешкать с этим не стоит.
Когда я снимал со стены план участка, Торп почему-то хмыкнул. Но его скептицизм был мне до одного места. Рудники располагались на карте красивой полукруглой цепочкой, и я был намерен обойти практически все, начиная с Первого-альфа на востоке.
Неприятности начались уже по дороге.
Во-первых, никто не удосужился нанести на план грунтовой разлом в форме гигантского полумесяца или же мерзкой каменной ухмылки. Разлом пришлось обходить, и крюк получился дай боже. В пыльном полумраке я чуть было не потерял ориентировку. Развернул карту, покрутился на месте, определяя направление. И со скрежетом зубовным обнаружил, что теперь до искомого рудника топать еще минимум полчаса.
И действительно, не прошло и тридцати пяти минут, как я вышел к безобразной груде давно заброшенных развалин. Ржавый остов бывшего рудника издевательски торчал из эвереста выработанной породы.
Материться было бесполезно.
Плохо пригнанная маска натирала скулы и переносицу – и уж точно ни от чего не защищала. Я раздраженно сдернул ее. В горле запершило, но ненадолго. Если б только все проблемы ограничивались местным воздухом!..
Ладно, возьмем себя в руки. Первый-бета лежал немного в стороне от намеченного заранее маршрута. Зато уж точно работал – вчера Торп упоминал при мне это название. Стоит прогуляться туда и, пообщавшись с управляющим, скорректировать карту. Потому что насчет Второго-гамма у меня не было теперь никакой уверенности.
Я вычислил азимут и браво зашагал вперед.
Через четверть часа начал прищуриваться, вглядываясь вдаль, – что за чертовщина? – и ускорил шаги.
Через сорок минут занервничал по-настоящему.
Через час повернул назад.
Сбиться с дороги я не мог – а значит, никакого рудника под номером Первый-бета в природе не существовало. Точка на карте, нанесенная от фонаря. Для отчетности. И Торп, скотина, бессовестно врал, делая идиота из нового инженера… Что ж, на эту тему также следует написать рапорт. Там, наверху, посмеются, наверное, от души, – а затем призадумаются о чем-нибудь серьезном. О кадровой политике, например.
Внезапно на пути выросла высоченная гора сыпучего шламма. Раньше ее не было, – похоже, я слегка отклонился от курса. Выругавшись, попробовал штурмовать препятствие. Ноги немедленно погрузли по колено. Выбрался, кое-как отряхнулся и пошел – а что делать? – в обход. С таким расчетом, чтобы срезать угол и выйти сразу к следующему руднику, не возвращаясь к развалинам. Наверное, в этом и состояла ошибка…
Два часа спустя я растерянно озирался по сторонам, окруженный шламмовыми холмами и бездонными рытвинами. Воспаленные глаза уже не слезились, а пекли жгучим огнем, язык наждачной бумагой царапал нёбо. Пропыленная маска болталась на поясе, и надевать ее не хотелось. Хотелось двух вещей: оказаться у себя в каптерке или кого-нибудь убить. Лучше и то, и другое.
Какая, к черту, ревизия рудников!..
Точки на пыльной карте выстроились издевательски правильным полукругом.
Я понятия не имел, где нахожусь.
Впрочем, путь из тупика был только один – туда, откуда я пришел. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я двинулся назад, от злости все ускоряя шаги и совершенно не глядя под ноги.
Совсем несерьезная колдобина – не глубже лунки для гольфа. Но щиколотку резанула нестерпимая боль, и я заорал во всю глотку, благо услышать и посмеяться все равно было некому. Потом сцепил зубы и попробовал встать.
И вот тут-то стало по-настоящему страшно.
Никогда мне отсюда не выбраться.
Она смотрела на меня.
Светлые продолговатые глаза, очень широко расставленные и чуть-чуть косящие в разные стороны. Изумленно округленные губы. Гладкая белая шея. Овальные переливающиеся камни на полуоткрытой груди…
И я спросил:
– Как тебя зовут?
Какого черта? Раз эта женщина оказалась тут, раз нашла меня, надо немедленно требовать, чтобы она привела помощь. Кажется, у меня не просто вывих, а самый настоящий перелом. Повезло, ничего не скажешь. Хотел бы я знать, есть ли на этой планете нормальный врач? В любом случае, нужно как можно скорее… При чем тут ее имя?!
Она смотрела на меня. С наивным удивлением приподняла почти невидимые брови, а потом недоуменно склонила голову набок. На щеку упала прядь тонких волос цвета золотистой паутины под ярким солнцем.
Не знает языка, – вспомнил я из того разговора с комендантом. И оттуда же: она здесь уже два года. За это время можно не научиться формулировать философские мысли – но чтобы не понять элементарного вопроса «как тебя зовут»?…
И как теперь объяснить ей, что я сломал ногу и нуждаюсь в срочной помощи?!
Женщина выпрямилась, плавным движением отвела волосы с лица. Переступила с ноги на ногу, оправила на талии поношенное платье. Спокойно, с угасающим интересом, сверху вниз посмотрела на меня и…
И я остро, болезненно понял: сейчас она попросту повернется и уйдет отсюда. Навсегда.
Не своим голосом я заорал:
– Стой!!!
Слава богу, остановилась. Вздрогнула, содрогнулась, как от удара. Легкие волосы описали в воздухе дугу, косящие глаза блеснули из-за округлого плеча непобедимым ужасом. Она вскинула к лицу раскрытую ладонь жестом беспомощной детской самозащиты.
Идиот, – мысленно застонал я, – что ж ты вопишь, как резаный, она ведь убежит и оставит тебя тут подыхать. Было совершенно очевидно, что женщина до сих пор здесь единственно из-за парализующего страха, пришпилившего ее к месту.
Во всяком случае, мой первый вопрос ее не испугал.
– Как. Тебя. Зовут? – как можно четче и дружелюбнее повторил я.
Вроде бы ее лицо смягчилось. Опустилась напряженная рука, разгладилась страдальческая складка между бровями. Немного успокоившись, женщина смотрела на меня – и не понимала.
Ну что ж. Как это делалось в старых фильмах про межпланетный контакт.
Я ткнул себя пальцем в грудь и раздельно выговорил:
– Эл-берт.
И – чтобы уже совсем просто:
– Эл.
Она повела светлыми бровями и даже, кажется, улыбнулась… нет. Просто полуоткрыла и слегка развела губы для чужого, непривычного звука. Между ровными рядами мелких зубов мелькнул острый кончик языка, загнутый к альвеолам:
– Эл-л-ль…
Голос ее вызывал в памяти тот музыкальный инструмент, где маленькие молоточки бегают по тонким металлическим пластинам. Не помню, как называется.
Я бодро кивнул, радуясь, что дело сдвинулось с мертвой точки. Снова указал на себя, а затем направил палец ей в грудь:
– Я – Эл. А ты?
Черт! Опять замерла и напряглась, будто я собирался застрелить ее из пальца. Но через секунду, слава богу, расслабилась, поняла, подняла руку, коснувшись выпуклого камня у себя на груди, и сказала…
Если б я умел играть на том инструменте, с молоточками, я, может быть, и повторил бы, – окажись эта штука здесь, среди серо-бурых шламмовых холмов. А так…
Она назвалась еще раз. Теперь музыкальная фраза звучала чуть обиженно. Словно это я, последний тормоз, ничего не могу понять. Нормально?
И я произнес, насильственно вычленяя приемлемое из звенящей капели высоких звуков:
– Ле-ни… так? Лени.
Поджала пухлые губки, поморщилась, как от фальшивой ноты. Потом кивнула – и улыбнулась. Чуть-чуть, одними кончиками губ. И тут же прикрыла улыбку лодочкой ладони, как зажженую спичку на ветру.
Ну допустим. Познакомились. И что теперь?
– Лени, – заговорил я, перемешивая слова с жестами, – я ногу сломал. Нога. Видишь? Она болит. Больно. Не могу идти. Мне врач нужен. Позови кого-нибудь. Нога. Помощь. Я…
Я напряженно следил за выражением ее лица. И заметил, что проблески осмысленности в ее глазах появляются только тогда, когда я называю конкретное понятие или действие, не склоняя и не связывая слова. Любое короткое предложение или словосочетание в косвенном падеже повергали Лени в панику непонимания.
Молясь, чтоб мое наблюдение оказалось правильным, я построил фразу так:
– Нога. Помощь. Позвать. Человек.
Она посмотрела на меня в упор, сведя брови, шевельнула губами, – и внезапно метнулась куда-то в сторону и вверх, я даже не смог уловить, куда именно. Только взмах волос – золотистая паутина под ярким солнцем.
Идиот!!!
Сцепив зубы, я попробовал шевельнуться, – боль оказалась вдесятеро ощутимее, чем в первый раз. Плевать! – если я действительно хочу выбраться. Засунь свою бабью чувствительность подальше и ползи, ползи, кретин!..
В том, что женщина – как ее там? – не вернется, я не сомневался ни секунды.
Через полчаса, взмокший, покрытый черной корой бывшей пыли, я упал лицом в острое крошево выработанной породы. Я сумел проползти метров семь… или даже восемь. Я смогу. Только чуть-чуть отдохну…
– Это он? – спросил откуда-то сверху мужской голос.
Я ответил: да, я. Уверен, что ответил. Милленц же потом утверждал, что я был уже без сознания.
Там, где я очнулся, было чисто. Куда чище, чем в нашей с Торпом каптерке. Намного чище, чем я вообще привык.
Так что мне довольно долго не приходило в голову, что я нахожусь в каторжном бараке.
Человек, наблюдавший за моим приходом в себя, тоже выглядел вполне пристойно. Из рукавов потрепанной, но выстиранной куртки выглядывали узкие, интеллигентские руки с длинными суставчатыми пальцами. Вскинув глаза, я обнаружил над воротом внушающее доверие пожилое лицо, увенчанное голым коричневым черепом. Я даже подумал, что попал-таки к врачу.
– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался он.
Я пошевелил ногой, ответившей глухим терпимым нытьем, и пожал плечами.
– Нормально.
Чуть было не прибавил «док». А было бы забавно.
– Вы, наверное, господин новый инженер, – почти без вопроса продолжил интеллигент. – Не удивляйтесь. О прибытии нового человека – из персонала, я имею в виду, – немедленно становится известно абсолютно всем. В общем-то, это единственные доступные нам новости.
Тут я должен был бы и сам догадаться – но не догадался. Без всякой задней мысли ответил:
– Вы угадали. Элберт Вирри, – сел и протянул руку.
Рука зависла в воздухе. Дурацки пошевелив пальцами, я опустил ее. Чувствуешь себя полным идиотом, какого черта?
Впрочем, интеллигент тоже порядком смутился.
– Видите ли, – забормотал он, – вообще-то моя фамилия Милленц, но меня уже восемь с половиной лет никто так не называет. Мои… гм… коллеги… зовут меня Музыкантом – приятно, хотя уже давно не соответствует истине. Но вашим коллегам гораздо удобнее употреблять термин, если можно так выразиться… «голомордый»…
Поделиться книгой: