Сладкая жизнь Солёной Балки

В это время в кабинет буквально ввалился бригадир одной чеченской бригады. Высокий, заросший, в грязной рабочей одежде, и с ходу: «Слушай, дай аванс тисача рублей!» Я ответил, что денег в кассе сейчас нет. «А ты армяну давал! Ест денги». Я повторил снова, что сейчас в кассе нет денег, кассир поедет в банк, если привезет, тогда и решим вопросы аванса.

Бригадир оказался странным: «Дай пятьсот, ну дай триста, сто! Дай три рубля, видиш, у меня геморрой, кровь идет!» – он начал шарить рукой сзади себя.

Пока он кричал, я сидел, но по окончании его надрывной тирады, медленно начал подниматься. На столе передо мной – пистолет Марголина, отдельно лежала деревянная коробка, в которую он упаковывался. Стол с приставкой довольно длинный, и бригадир сперва, не видел, что у меня на столе. Когда увидел мое лицо и протянутую к пистолету руку, начал пятиться задом, не спуская с меня глаз. Через мгновение, он через бухгалтерию, вылетел на улицу. Я, конечно, не собирался в него стрелять, да и пистолет был не заряжен, но довел он меня до крайности.

Феликс вышел за ним. Уже позже, один из колхозников, стоявших в то время у колхозной конторы и ожидавших председателя, со смехом рассказал, чем все закончилось. Феликс, выйдя на улицу, подошел к тому бригадиру, что просил аванс, и в присутствии всех сказал: «Ты что, дурной? Ты чего на главбуха прешь, не знаешь, что он нэрьвный? У него и справка есть. Видел, какой пистолет в сейфе лежит? На полтора километра убойная сила! Хоть немного думать надо!»

Вот так с его легкой руки, все наемные бригады, а это сотни людей разных национальностей, многих из которых разыскивали различные органы, знали, что я «нэрьвный», и у меня в сейфе лежит пистолет. Мне имидж эдакого, сельского боевика, был не особо нужен. Беспокоило другое, все-таки первый этаж, сейф у меня – одно название, полезут за пистолетом, а там колхозная печать… Назло заберут.

Но, слава Богу, все обошлось. Все годы, пока я работал в колхозе, ходил по селу в любое время суток и никогда никого не боялся, потому что и сам никогда никого не трогал. А легенда о моей справке и пистолете так и кочевала из сезона в сезон среди приезжих бригад. Наши-то, знали, что и как, а чужие верили в легенду. Даже спрашивали, а, правда, и т. д. Я никогда не подтверждал, но и не опровергал такие слухи. Так было удобнее…

Имидж, оказывается, дело серьезное и довольно липкое, трудно-отмываемое. Но, выходит, иногда и полезное.

Нюра

О таких людях мало пишут, да и мало рассказывают. Глупые смеются, умные и добрые жалеют, другие не замечают, или боятся, а ведь они есть, живут среди нас, и никуда их не денешь. Речь идет о людях с какими-либо дефектами, физическими или умственными. Природа очень жестоко поступила с такими людьми. Во-первых, допуская их появление на свет, во-вторых, обрекая их и их близких, на продолжительные и невыносимые муки. Хотя людям с какими-либо умственными проблемами находиться в человеческом обществе условно проще, так как они не осознают сути происходящего и не ощущают проблем, возникших с их нахождением в этом мире.

Гораздо тяжелее переносить это тем, кто имеет недостатки чисто «хирургического» характера и в то же время ясную голову. Такие или впадают в меланхолию и становятся деспотами по отношению к окружающим их людям, или начинают усиленно заниматься собой, образованием и совершенствованием, чтобы компенсировать свою ущербность, и жить, что-то творить, делать по возможному максимуму. Многие из таких людей добиваются замечательных результатов и заслуживают самой высокой похвалы.

Часто бездушные люди заявляют: «Ну, зачем, мол, появляются такие, на свет? Может, их как-то надо при рождении…». Кощунство это. Появление таких людей – скорее всего наказание Господне, чтобы люди искали и понимали суть жизни, а своим поведением не способствовали таким явлениям прямо или косвенно. Хотя таких людей не так уж много, но они есть в каждом городе и селе, разные по степени, но одинаковые по судьбе.

В нашем, Ащелисае, жила одна женщина. Звали ее Нюра. Нюра Стрекачева. Крепкая, дородная, симпатичная, внешне, женщина.

Не могу говорить грубо, но она буквально чуть-чуть не дотягивала до нормальной крестьянки. Все у нее было – порядочность, добросовестность, абсолютная честность, преданность, хозяйская чистоплотность и аккуратность, доброта и жалость, отзывчивость и желание помочь, но было и другое – примитивное на уровне детства мышление, и такая же, хоть и примитивная, но мудрость. Мудрость самой первозданной природы.

Она была как бы человеком из какого-нибудь прежнего века – такой пришла в нашу современность, такой в ней и жила, не развивалась. У нее было многое из того, чего уже не было у нас. Она не знала лжи и изворотливости, поэтому действительно выдавала истину в первой инстанции: что видела или знала, то и выдавала. Такие люди врать не могут, поэтому какие-либо ее замечания или просьбы окружающие принимали как должное, не сомневаясь в искренности и достоверности.

Первый раз я ее увидел, когда приехал в одну из тракторных бригад, куда меня направили на работу комбайнером. Нюра работала там поваром. Как-то в уборку едем утром на работу, машина из тех, что возили зерно. Скамеек нет, стоят в кузове человек пятнадцать. Заехали попутно в колхозную кладовую, там Нюра продукты для бригады получала, загрузились и поехали дальше. Получили молоко в обычном алюминиевом бидоне. Я взял да и сел на него, подстелив телогрейку. Вроде как удобнее ехать. Подходит Нюра: «Вацька, нэ цидай на молоко, а то дзопа теплий, и молоко прокици». Ну, вполне обоснованное предупреждение. Я тут же встал с бидона, зато все, кто стоял, упали в кузов от хохота. А мне как-то не было смешно тогда, больше было неудобно и стыдно. Как за себя, так и за ребят.

Это было мое первое знакомство с ней, тогда еще молодой девушкой. Прошли годы. Жили мы в одном поселке, потому, нет-нет, да и доходили слухи о Нюре. Она жила с сестрой и матерью. Потом вышла замуж, родила сына. Она всегда работала и добросовестно работала на разных несложных работах. Потом муж ее уехал. К ней начали прибиваться разные приезжие мужчины. Она же и накормит, и обогреет, и обстирает по доброте и наивности своей.

Я не интересовался всем этим и не знал, кого она там принимает, так как такая публика долго на одном месте не задерживалась. Да и зачем мне это было знать? Но судьба опять свела нас с Нюрой, причем, самым обычным образом.

В 1966 году был хороший урожай, последний год в колхозе начисляли трудодни, – на каждый трудодень, пришлось по два рубля. Так что, кто хорошо работал, неплохо и получил. У Нюры в тот год, еще с зимы, поселился какой-то Саша с Западной Украины. Жил он у нее со всеми доступными сельскими удобствами и удовольствиями. Обещал осенью после вспашки зяби жениться, а сам, немного подработав, потихоньку уехал. Не предполагал он, что будет хорошая доплата по итогам года, а когда узнал через друзей, что ему начислено более тысячи рублей, написал письмо Нюре. Ей сестра прочитала письмо, и Нюра пришла к нам домой, благо мы жили почти рядом, и естественной мудростью, выдала следующее: «Вацька, – услышал я, как и много лет назад, – ты колхози начальнык, бачиш Цаца (Саша) пыцэ (пишет), Нюра, я тэбэ любу, пиды до Вацькы, хай дасть мое племя (премию), а ты мэни ии прыслы (пришли), и я до тэбэ прыиду». И продолжила: «Вацька, ты грамотна, пыцы (пиши), Цаца, куй тоби, а нэ племя, гуляй на своий Бендерии. Вин Нюру любу, кажэ. Брэшэ вин, Вацька, так и пыцы!»

Вот вам и Нюра. Своим умом дошла до истины. Никогда никого не обманывавшая сама и не понимавшая лжи, она почувствовала ее интуитивно и даже поняла. Это было интересно, и это надо было видеть.

Нет больше Нюры на свете. Она прожила довольно долгую для своего состояния жизнь и внешне практически не менялась. Всегда с улыбкой на лице, не глупой, а приветливой, осмысленной и доброй. Всегда аккуратная и подтянутая, она так и осталась в моей памяти, да и в памяти всех, кто ее знал. Просто уверен, что у людей, кроме хорошего, о ней ничего другого не осталось, да и быть не могло.

Вообще-то, к таким людям надо относиться не как к обузе, а извинительно, с чувством сострадания и сознания определенной всеобщей вины. Но только так, чтобы они этого не замечали.

СОСЕД

Выбирая дом, сперва – выбери соседа, – гласит мудрость. Скорее всего, так оно и есть. Разные по жизни были соседи, хорошие и не очень. Приходилось как-то сосуществовать – куда денешься, жить-то надо.

Расскажу об одном из моих бывших, довольно многочисленных соседей только потому, что это особая ситуация, для примера. Не стандартная для нас, славян, но в какой-то мере классическая, – для других наций.

Жили мы с ним в Ащелисае – огород в огород. Соседа звали Иосиф, фамилия созвучная с моей – Рунковский. Был он, то ли из ополячившихся немцев, то ли из онемечившихся поляков, но считал себя чистокровным немцем и гордился тем, что в отличие от своих сверстников, тоже немцев, переженившихся на девушках других национальностей, имел жену – чистокровную немку.

Иосифа, как и многих других немцев – бывших колонистов с Украины, Поволжья и других мест, с началом войны депортировали подальше на восток. В Казахстан и Сибирь.

В тот критический период власти посчитали, что оставлять людей немецкой национальности при приближении немецких войск, – чревато непредсказуемыми последствиями и еще более усложнит положение советских войск, у которых могут возникнуть серьезные неприятности и с фронта, и с тыла.

Депортация была проведена оперативно и жестко, если не сказать, жестоко. В тот период, когда германская армия наступала по всему фронту, от Карелии до Крыма, разбираться, кто лоялен, а кто нет, было некогда, да и некому. Поэтому всех гребли одной военно-политической гребенкой – мужчин и женщин, стариков и детей. Ситуация на фронте не давала возможности обращать внимание на гражданское население, а уж к тем, в ком подозревали потенциальных врагов, внима-ние и отношение было, соответствующее времени…

Много бед обрушилось в то время на головы этих вынужденных переселенцев. Около трети из них не выжили еще в первую зиму, то есть, во время выселения.

Но немцы – есть немцы. Они работали, сперва, в специальных резервациях, затем на вольных поселениях. Они оставались верными своим национальным традициям, своей вере, не растворяясь в ставшем им чужим и чуждом в одно время, большинстве. Лишенные элементарных политических прав, а их не брали в армию, не избирали в политические органы, не позволяли вступать в партию, комсомол, не ставили на руководящие должности, не выдавали паспортов и не разрешали выезжать за пределы определенного села, района, без специального разрешения. До 1956 года, они просто были никто.

Выглядело это довольно странно и дико. Лучшими работниками на производстве, как правило, были немцы, а награды и льготы получали совсем другие люди. Но рассказ не об этом.

Как человек, близко знавший многих из тех немцев-переселенцев, могу сказать, что большинство из них понимало ситуацию и не обозлилось на власть и окружающих людей. Они просто жили своей жизнью, доказывая свое право на достойное к себе отношение. И добились своего.

В основной массе, работавшие рядом с нами немцы, в пятидесятые-восьмидесятые годы были нам добрыми друзьями, сослуживцами, соседями и даже родственниками. И все же они старательно сохраняли и развивали свое, врожденно-наследственное – точность, аккуратность и в то же время – индивидуализм, эгоизм и расчетливую, если хотите, скупость.

Подавляющее их большинство было не склонно к пьянству, тем более на работе. Чисто немецкие компании гуляли вокруг одной бутылки водки, в то время как русские соседи на гулянку, брали, минимум, по бутылке на участника, включая молодежь.

Вот мы и подошли к одной из характеристик моего соседа, даже не как немца, а как человека. С его скупостью я познакомился еще в пятьдесят шестом году, когда мне довелось тянуть трактором его комбайн. Он тогда работал на сцепе двух прицепных комбайнов и выделялся лишь тем, что в целях экономии, в бригаде не питался всю уборку. Утром и вечером мы кушали в бригаде, обед нам привозили в поле, а он в это время что-то доставал из огромной дерматиновой сумки, и в стороне жевал. В бригаде он брал только чай. Повар наливал бесплатно, то есть за наш, общебригадный счет.

Лет через десять, работая уже главным экономистом, пришлось мне снова сесть за штурвал комбайна. Пришла новая техника, сажать на нее было некого, собрали всех, кто когда-нибудь убирал.

Мне, как главному экономисту, одновременно парторгу колхоза, даже интересно было вспомнить молодые годы. Тем более, все под рукой – и косишь со своими бывшими коллегами по работе еще в МТС, и побеседовать всегда можно на любую тему, и норму выработки уточнить сразу, по ходу уборки.

И вот тут – классика. Едем как-то утром на машине в бригаду, комбайнеры – человек двадцать. И тот самый Иосиф Рунковский, тогда уже мой сосед, вдруг громко заявляет: «О цэ, вчора прыихав вэчером дудому, а жинка взяла бутылку пыва в столови. Я жахнув пивбутылкы. А вэчиром прыиду, жахну, що осталось». Все, кто сидел на скамейках, моментально оказались на полу кузова и корчились от хохота. И не потому, что Иосиф выдал какую-то хохму. Он говорил не на публику и не для похвальбы, а говорил обычную правду. Ребята, для которых и бутыль пива в три литра, не считался за норму, зная его патологическую скупость и жадность, были просто растроганы и поражены таким его откровением.

Но самое интересное, случилось еще через несколько лет. Где-то часов в двенадцать ночи, к нам зашел в гости тогдашний главный зоотехник колхоза, Каркулов Бахиткерей, с женой. Шли из гостей, а у нас свет горит, ну, и заглянули на огонек. И тут у нас появились проблемы. С едой не возникали, а вот со спиртным в селе в то время, всегда была напряженка. Я говорю жене: «Пока я их раздену и приготовлю стол, сбегай к соседям, лучше к Рунковским, у них должна найтись хотя бы бутылка водки». Знал же я, зачем пожаловал гость.

Ясная морозная ночь. Половина первого, жена пошла через огород к соседям и минут двадцать стучала во все окна. Наконец, через сарай, вышла жена Иосифа. Моя говорит: «Извините, к нам пришли гости, не найдется ли у вас бутылки?» «Есть», – отвечает соседка и через пару минут выносит пустую поллитровку. «А полной, у вас нет?» – спрашивает наш посыльный. «А, нет, полной – нет», – неуверенно отвечает соседка.

В итоге я извинился перед гостями. Попили чаю, и они ушли. Потрясенный, я не стал наутро никому об этом говорить, потому что ничего нового в этом не было, да и за себя было неудобно. Надо всегда быть готовым, к приходу нежданных гостей.

А, в общем, в Ащелисае, соседи у нас были хорошие…

ПОЗОР ПОБЕДИТЕЛЕЙ

Январь шестьдесят седьмого года. На улице – сильнейший буран. Меня вызывает к себе председатель, Каструбин. «Сейчас, – говорит, – позвонили из райкома партии. Мы с тобой едем в Актюбинск, а там вечером на поезде – в Алма-Ату. Какое-то большое республиканское совещание собирают. А у нас не на чем и не с чем ехать. Машина на ремонте. В кассе нет денег. Третий день никуда не выберешься. Давай собирайся, через час Моро обещал за нами заехать. С ним и отбудем».

Я побежал домой, кляня в душе все руководящие органы вместе взятые. Ну, неужели республиканское совещание только сегодня назначили? Хотя бы за несколько дней предупредили. Но что делать? Заняли у сельпо деньги. Дали они по триста рублей, больше выручки в магазине не было. Заехал за нами Моро Владимир Дмитриевич, директор совхоза из соседнего села Алимбетовка, и мы двинулись под сопровождением нашего трактора в областной центр. По пути заехали к младшему брату председателя, Каструбину Василию Ионовичу. Он председательствовал в бывшем нашем райцентре, в селе Кос-Истек, по-новому – Ленинском. И уже все вместе потянулись дальше.

Моро был прекрасный человек, из ростовских греков, веселый, общительный. Мы с ним всегда находили общий язык. «Знаешь, Вася, – говорил он, – ты из-под Одессы, я из-под Ростова. Одесса – мама, Ростов – папа, а мы, выходит, их дети». Когда мы встречались, он обязательно спрашивал: «Ну, как там тетя Маня, еще торгует на Привозе бычками?»

По дороге в Актюбинск, Моро тоже посетовал на внезапность выезда и добавил, что он заехал на птицеферму, взял там пять кур, отрубил им головы, и теперь эта бывшая живность в перьях валяется в багажнике автомобиля.

После обеда мы добрались до обкома партии. При регистрации нам объявили, что через два дня в Алма-Ате начнется республиканское совещание, посвященное успехам в сельском хозяйстве про-шедшего, шестьдесят шестого года Десять лет страна ждала от Казахстана такого хлеба. Первый миллиард пудов Казахстан выдал в пятьдесят шестом году. Тогда было море зерна, но половину его сгноили на токах, в глубинных хлебоприемных пунктах и на элеваторах. Всю зиму с пятьдесят шестого по пятьдесят седьмой, мы после работы ночами возили на станцию зерно с глубинных токов, где оно уже было принято в счет государственного плана. А потом всю весну вывозили с элеваторов черное, от самовозгорания пропавшее зерно и рассыпали по балкам и ущельям.

Сколько труда тогда пропало! Наша область посылала комбайны в помощь соседней Акмолинской (тогда Целиноградской) области. Мы косили уже в морозы, когда пальцы примерзали к штурвалу, а за ворот, нет-нет, да и снежок сыпал. В невероятных условиях лепили тот первый миллиард, и все пошло прахом.

Но это случилось десять лет назад. В шестьдесят шестом были совсем другие условия, и реальный хлеб. Построены поселки, зернотока, элеваторы и склады, дороги. Совершенствовалась уборочная и зерноочистительная техника. Улучшилось обеспечение транспортом и людьми. Было, конечно, много безалаберности и ненужных потерь, но цель оправдывала средства. Новый миллиард-66 уже был, повторяю, реальным миллиардом.

Люди выложились полностью. В одном нашем колхозе работало до сотни комбайнов, а были совхозы, где комбайнов выходило в 2–3 раза больше.

Уборка зерна в таких масштабах – это действительно фронт, которым нужно было оперативно и умело управлять. В нашей зоне, для уборки зерновых, отпускается природой месяц-полтора, август-сентябрь. Дальше уже – риск, а не уборка. Дожди, потери и никому не нужные проблемы.

Уборка-66 завершилась удачно. Бог не обидел с погодой, в общем, все вышло нормально. И вот теперь в столицу республики собирают всех причастных к большому хлебу. Председатели колхозов и директора совхозов, секретари парторганизаций, первые секретари райкомов и обкомов, председатели райоблсоветов, начальники управлений сельского хозяйства всех уровней, ну и все, кому положено обычно присутствовать по статусу на таких мероприятиях, – депутаты, герои, представители сельхознауки и т. д. Такого масштаба совещание еще в Казахстане, не проводилось, сказали нам в обкоме партии, поэтому надо нашей области показать себя.

Не сообщили о совещании раньше из-за соображений безопасности, ведь выезжают практически все первые лица – снизу доверху. Как бы оголяется на время вся республика, а совещание будет не менее пяти дней. Обещает быть Л.И. Брежнев.

О солидности форума и принятых специальных мерах, говорили долго. В конце объявили, что для двух соседних областей, нашей Актюбинской и Уральской, выделен специальный поезд. Так как людей много, то вагоны плацкартные, кроме трех. Три купейных распределены следующим образом: по одному выделено для района, сдавшего государству больше всех зерна в абсолютном исчислении, а в третьем вагоне поедет руководство обеих областей.

Купейный вагон достался по нашей области Ленинскому району, победителю соцсоревнования по сдаче зерна, как в процентном, так и в абсолютном выражении.

Ленинский район – это наш район. Так что мы поедем в купейном вагоне. Ну, и за это спасибо, потому что наш северо-восточный, как говорят сегодня, «русскоязычный» район обычно старались не замечать, а уж тем более, не хвалить.

За два часа до отправления поезда мы должны были быть на вокзале, снова перерегистрироваться и ждать прихода поезда из Уральска.

У братьев Каструбиных, в Актюбинске жила сестра Татьяна. Поэтому, мы вместе с Моро и его парторгом, заехали к ней. Пообедали, помылись после тяжелой буранной дороги, очистили от перьев, разделали и слегка обварили алимбетовских кур, и к назначенному сроку прибыли на вокзал. Каструбин– старший говорит: «Ехать нам двое суток, пойди, Василий, возьми пару литров водки, еда у нас есть, на дорогу хватит». Я так и сделал.

В связи с бураном, заносами и нулевой видимостью поезд запаздывал. Но мы относились к этому спокойно, оккупировав вокзальный ресторан. Лучше и теплее места для ожидания в такую погоду, вряд ли можно найти. Естественно, общались. Многие знали друг друга по работе или учебе. Давно не виделись. А область была немаленькой. Ровно в десять раз больше бывшей Молдавской ССР.

С опозданием, но подошел-таки поезд. На посадку выделили где-то минут сорок. Мы заняли выделенный нашему району купейный вагон и поехали.

Не обошлось без эксцессов. Поезд шел с севера. Между Соль-Илецком и Актюбинском есть станция Мартук. Там же – районный центр. Когда поезд в Мартуке, на несколько минут остановился, первый секретарь их райкома, погрузив всех своих в выделенный району плацкартный вагон, нахально вломился в наш, купейный. И уже в нем, поехал в Актюбинск. Вместе с женой, старухами какими-то, он занял одно купе, закрылся изнутри и не выходил на наши уговоры. Вагон его района был рядом, но секретарь, я не буду называть его фамилии, был с чванливо-байским характером, посчитал оскорблением для себя ехать в плацкартном вагоне. Скажу сразу, что он наверняка проклял ту минуту, когда решил вломиться в наш вагон, так как сделал себя в определенной степени заложником ситуации. Позже все станет понятно.

Мы с Каструбиным, его братом и их парторгом, заняли купе, обустроились, разложились, ну и, конечно, решили перекусить перед сном. День был тяжелый, впереди двое суток, поезд специальный, скорый. Останавливается на больших станциях, где меняются бригады. Никто из пассажиров не выходит и не заходит. Все разошлись по своим купе. Ну, прямо идиллическая, тихая обстановка.

Только разложили свои запасы, достал я бутылку водки из взятых четырех, как в купе зашел первый секретарь нашего райкома партии, Карюк. Держался он тогда соответственно гордо. Как-никак; лучший район в области по заготовкам зерна, ну, а лучший колхоз в районе по этому показателю – наш, «Передовик». Поэтому и зашел к нам.

«А, куркули, обосновались тут, – зашумел он, – а ну, попробуем, что вам тут из дому за деликатесы понакладывали!» И сел на полку.

Но у нас же как, где голова – туда и все остальное тянется. Через несколько минут заходит второе лицо, председатель райисполкома, Биржанов, весельчак такой был. За ним – начальник райсельхозуправления, Сергей Ни. Ну, и пошло. Выставил я свои четыре бутылки, выложил Каструбин – младший, все свои спиртные запасы, а гости все прибывали и прибывали. Постепенно весь район был или внутри или вокруг нашего купе. Половина втиснулась внутрь, а вторая половина, с постоянной ротацией, крутилась – возле. Изо всех купе несли к нам, что у кого было, и лилось всеобщее районо-вагонное веселье.

Замечательные ребята, после стольких трудов, бессонных ночей и решения тысяч проблем, они сегодня расслабились и просто отдыхали. Уже не было ни первых секретарей, ни руководителей и парторгов. Были просто люди. Нормальные веселые люди, люди-победители.

Только каждый из них знал, как ему достался прошлогодний хлеб, но сегодня они отдыхали. Пошли анекдоты и были, представления и песни, танцы в узком вагонном коридоре под расчески и перезвон бутылок и даже борьба, силовая борьба – рука в руку, купе на купе.

Это была празднично-веселая ночь без сна. Но если мы не спали по причине веселья, то секретарь чужого района со своей семьей, не спал из-за нас Мало того, кто-то во время танцев обнаружил в коридоре углубление, в виде ящика с крышкой. Его секретарь из Мартука, неосмотрительно использовал в качестве холодильника. Когда мы его обнаружили, там оказался сетчатый ящик для бутылок, половина ячеек была занята кефиром, а половина – дорогим коньяком.

Пришлось позаимствовать вначале одну, а потом и все остальные бутылки, так как где-то часам к трем, запасы спиртного у всех закончились. Мы подумали, что незваный сосед наш, ночью пить не будет, а утром мы ему все восполним.

К сожалению, это не так-то просто оказалось сделать. Поезд шел без остановок, а там, где все-таки останавливался, все было закрыто. Ситуация усугубилась еще и тем, что утром как-то незаметно исчез из подпола и весь кефир. Сосед, конечно же, поднял шум, но пока он на стоянке в Кзыл-Орде, брился, мы возместили ему все потери.

В общем, ночь отгуляли, за день отошли и на вторые сутки уже готовились к столице. У нас было интересное местоположение. От Актюбинска до союзной столицы Москвы, – 1800 километров, а до республиканской столицы, Алма-Аты, – 2200 километров. Расстояния впечатляют, конечно. Поэтому и ехали двое суток.

На вокзале в Алма-Ате, нас встречали уже не как победителей, а как серийную необходимость. Многих из нашего поезда встречали знакомые и родственники при шикарных по тем временам машинах.

Наш пролетарский район-передовик на каком-то стареньком «ПАЗике» завезли на постой в общежитие сельхозинститута. Разместили по четыре человека. Мы с Каструбиным, да Моро со своим парторгом, поселились в одной комнате. Моро навязал мне еще на вокзале, сумку с пятью недоваренными курами. Я повесил сетку с птицей за окном. Четвертый этаж, куда они денутся? Утром поехали во Дворец спорта. Народу уйма. Как объявили, в совещании принимало участие пять тысяч шестьсот человек. Такого форума Казахстан еще не знал, даже по той простой причине, что и собрать-то было негде такую массу людей, пока не построили Дворец спорта. Докладчик, первый секретарь ЦК компартии Казахстана, Кунаев, вначале посетовал, что из-за каких-то важных международных проблем, не смог приехать лично Леонид Ильич Брежнев, но зачитал от него приветствие и благодарность всем нам за работу. И еще добавил, что именно по инициативе Леонида Ильича, специально для нас, собрали самые дефицитные товары. В центральном универмаге и магазине «Детский мир», в воскресенье, можно будет их приобрести. Вход в магазины по спецпропускам, выданным при регистрации. В воскресенье эти торговые точки работают только для участников совещания. Его запланировали на пять дней, включая показательные поездки, бега на ипподроме и культурную программу по вечерам. В первый вечер в концерте принимали участие лучшие творческие силы Казахстана. Кого ни объявят, то народный артист СССР, то республики.

Раньше у нас была такая культурно-национальная политика, что труднее всего получить звание народного артиста СССР было именно русскому по национальности. Ну, может быть, талантов с такой национальностью было мало?! Не знаю. Но так было, к сожалению.

Вечером первого дня, после концерта, мы вернулись в общежитие. Каструбин ушел навестить друга, который тогда в ЦК работал, а раньше они вместе в райкоме служили. Остались мы в комнате с Моро. Тот походил по коридору, а там изо всех областей ребята, вернулся и говорит: «Слушай, Вася, а куда ты моих кур выбросил?» «Да за окном висят. Пропали, наверное, утром приморозило, а днем было больше пяти тепла». «А ну, давай их сюда». Принес, понюхал, вроде ничего. На этаже работал буфет. Я поговорил с буфетчицей. Она дала большую кастрюлю. Проварили мы тех злополучных кур. Одну отдал буфетчице за помощь, остальные принес в комнату.

Моро не мог сидеть спокойно, пошел к соседям из Кустанайской области, двое из них – с орденами Ленина. Моро сагитировал их пройти по этажу и пригласить желающих на домашнюю курятину. Вход – с двумя бутылками пива, можно и больше. Опять повторялась вагонная история. Набилась в комнату масса людей. Под всеми четырьмя койками – десятки бутылок с пивом. Опять веселились часов до четырех. Нормально – ни пьяных, ни глупых.

На второй день продолжались прения по докладу. Хвалились, предлагали, просили, обещали. В зале уже одна треть не присутствовала. Мы на этом остановимся чуть позже.

Вечером для нас специально привезли хор им. Пятницкого из Москвы. На третий день пустовала уже половина зала. Вечером опять выступал цвет национальной культуры. И тут случилось то, что случилось. На гастролях в Алма-Ате была еще юная тогда Екатерина Шаврина. В самом конце, видимо для всех русскоязычных, выпустили ее. Она под два баяна запела «Тополя» и буквально убила зал молодым чистым голосом и самой песней. Хотя уже некоторые и тянулись к выходу, нам она доставила огромное удовольствие.

Наступил, наконец, долгожданный день дефицитных покупок, воскресенье. Перед этим, Моро сказал нам: «Тут меня женщины местные сегодня остановили. Предлагают все, что хочешь, даже постель на все эти дни, только просят отдать пропуск, хотя бы в ЦУМ. Причем, примут всех желающих, хоть всех участников совещания. «Да ну их, – отмахнулся Каструбин, – пойдем, хоть посмотрим, что там за дефицит будет. Денег то у нас практически нет».

Надо сказать, что денег у нас действительно практически не осталось. Здесь мы были поставлены явно в неравные условия по сравнению с другими регионами. Дело в том, что в нашем районе был всего один совхоз, остальные – колхозы. Колхозы, по шестьдесят шестой год, работали на трудоднях. В течение года мы получали трудодни с помесячным тридцатикопеечным авансированием, поэтому те, кто выезжал за пределы колхоза в поездки и командировки (я – в том числе), были в долгах и ждали конца года, затем годового отчета, распределения по трудодням, а потом уже что-то получали.

Мы выехали в период, когда ничего не было готово, запасов не было, аванс взять в банке было невозможно из-за бурана, так что отбыли в такую даль практически ни с чем. В таком же положении находились все те, кто представлял на совещании другие колхозы. В совхозах получали зарплату ежемесячно в полном объеме, поэтому их представителям было проще.

Но самым обидным и несправедливым было то, что хозяевами положения оказались вовсе не передовики из зерновых районов, хотя ведь именно из-за зерна с таким понтом, было собрано и обставлено то совещание. Хозяевами были те, кто никакого отношения к зерну не имел, никогда и никаких планов не выполнял, ни по заготовкам кормов, ни по мясу-шерсти и ни по чему, вообще.

Руководители «байских» бесконтрольных районов и хозяйств из средних и южных областей, да и полупустынной части нашей области, практически не знали счета деньгам по той простой причине, что никогда их не зарабатывали. В этих районах и зонах умели пользоваться властью. В совхозах площадью в треть Молдавии, директор еще в те времена был всем – и властью, и судьей, и уполномоченным Аллаха. Без него нельзя было ничего делать – ни выехать, ни торговать, ни покупать, ни жениться и т. д. На всем огромном пространстве Казахстана, в совхозных чабанских отарах, в конетабунах и на верблюжьих фермах, содержались десятки и сотни тысяч личных, неучтенных голов. Никто из посторонних, никогда их не считал и не устанавливал их принадлежность. Директор или его специалисты держали «своих» овец почти во всех отарах. У них шел свой учет, хоть и примитивно, но необратимо.

Привез, к примеру, директор чабану в отару 20 овец, неважно – овцематки или баранчики. Осенью должно быть уже сорок голов, а на следующую, – восемьдесят. И в такой прогрессии шли условия. Мнения чабанов, которые тоже имели личный скот в отарах, никто не спрашивал. В порядке возмещения морального ущерба, чабанов, в зависимости от того, чьих и сколько голов они содержат, награждали орденами, званиями Героев Социалистического Труда и закрывали глаза на все сопутствующее. К сожалению, так было, я не выдумываю, а знаю.

Передовиков делали с помощью тех же частных голов, которых в отарах могло находиться до половины. Иногда и этого не требовалось. Просто сделают документы на приходование приплода ягнят, к примеру, а потом составят акты на падеж. Награды дают за показатели приплода, а за падеж можно отчитаться сотней причин.

Короче говоря, эта часть участников совещания в то время, пока мы во Дворце спорта слушали доклады и выступления, закупала комнаты в ресторанах, где за триста рублей в день и барана приготовят, и дастарахан (скатерть с яствами) накроют, да и девочек для развлечения найдут.

Так что к воскресенью, которого все ждали с вожделением (только об этом говорили участники совещания и местные заинтересованные лица), мы пришли с разными возможностями – нищие победители и богатые не побеждаемые.

Встали мы рано. Весельчак Моро за завтраком еще раз предложил свои посреднические услуги по обмену талонов-пропусков на внимание местных женщин, приведя в виде аргументов наличие еще суток свободного времени и нашу нищету, но мы с Каструбиным, за час до открытия магазина двинули за дефицитом.

Все это надо было видеть. Несколько сотен милиционеров пытались сдержать напор десятков тысяч горожан, в основном женщин. Где-то метров за двадцать до входа, какая-то неуправляемая сила приподняла от земли и буквально вбросила нас в распахнувшиеся в девять часов двери ЦУМа. Мы – «счастливчики», оказались где-то в первой сотне покупателей.

В течение часа по этажам главного магазина еще можно было передвигаться. Конечно, такое мы увидели впервые. Ковры и одежда, обувь и бытовая техника, трикотаж и тысячи диковинных мелочей. Это было бы обычным и будничным сегодня, в двадцать первом веке, но тогда все нас поражало. Мы с Каструбиным, просто ходили и смотрели, любуясь хорошими и недорогими товарами. Кое-что купили домой по мелочи. Впервые тогда в продаже появились шариковые авторучки, диковинка без чернил. И еще много, много, много. Но через пару часов, магазин стал похож на бочку с килькой. Прорвав милицейские кордоны, в магазин ринулись тысячи людей. Не то чтобы покупать, передвигаться стало невозможно, местами даже пошевелиться. Смотрю, знакомого нашего, героя-бригадира из Кустанайской области, прижали спиной к отопительной батарее и вот-вот задушат. Помогли ему подняться, а он влез на батарею и кричит: «Сволочи, спекулянты – налево, остальные – направо!» Но куда там!

В начале, когда еще людей было мало, я стал в очередь в кассу. Впереди меня в огромном полушубке, рассчитывался маленький такой чабан, бородка клинышком, но зато дважды Герой Социалистического Труда. Покупал он два настоящих персидских ковра. Стоили они по 600 рублей. Кассир назвала сумму. Чабан достал пачку мятых денег. Кассир пересчитала и говорит: «Здесь немного не хватает». Герой сгреб их, сунул в карман полушубка, достал из другого кармана, упакованную пачку банкнот по 25 рублей и протянул кассиру в окошко. Я почему это отметил. Тот несчастный чабан, покупая два огромных ковра, вовсе не думал, как он их будет забирать. Покидая с величайшим трудом тот проклятый магазин, я мельком увидел два тяжелых ковра, и лежащего на них поперек геройского чабана, который беспрерывно кричал: «Уй, байяй, уй байяй!» По коврам и по нему, топтались десятки людей. Опрокидывались витрины и кассы. Крики, стоны, ругательство, шум невообразимый.

Выйти на улицу оказалось во много раз сложней, чем войти, так как выталкивающая нас сила во много раз уступала силе наступающей. Здесь было лучше отдаться силе течения…

Вокруг магазина плотным многометровым кольцом расположились местные горожане. Они бесцеремонно лезли в наши сумки, смотрели, что купили, и назойливо спрашивали цену. Где-то минут сорок мы выбирались из этого окружения, и лишь когда течением нас отнесло метров на сто, поняли, что живы. И – слава Богу. Очевидцы из наших, говорили, что к обеду, невероятными усилиями, милиция таки очистила ЦУМ от неприглашенных, но второй раз туда уже никто не пошел.