Горбовский

– Надеюсь, это само пройдет. Мне надо быть более терпеливой.

– Мари, ты такая впечатлительная! Как бы чего не вышло…

– Что ты имеешь в виду? – прищурилась Марина.

– Да нет, ничего, не забивай голову. Это не имеет значения, к тому же я не хочу сглазить.

– Ладно, я уже подхожу к дому.

– Хорошо, родная, позвони, когда сочтешь нужным.

– Позвоню, – пообещала Марина, замедляя шаг.

– Люблю тебя, девочка моя. Миритесь с Лёней – это самое главное.

– Знаю. И я тебя.

Марина сбросила и спрятала сотовый в карман. В нерешительности постояла у входа во внутренний дворик, переминаясь с ноги на ногу и периодически сжимая кулаки. Затем шагнула внутрь и направилась к детской площадке. Там, под цветущим розовым деревцем японской вишни, стояли новенькие ярко-зеленая качели. Марина села на них, подхватила ноги и стала легонько качаться, глядя перед собой и силясь очистить голову от ненужных мыслей. Ветерок приносил дурманящий запах сирени.

Через полчаса из подъезда вышел отец. Должно быть, он увидел дочь с балкона, пока курил, и теперь спустился (так и планировала Марина). Он медленным шагом подошел к девушке и встал напротив. Во всей его фигуре, рослой и крепкой, сейчас ощущалась приглушенная вина и скрытая неуверенность. Он прокашлялся, намекая на свое появление. Но Марина не подняла глаз. Она глубоко ушла в себя, и внутри нее сейчас происходили глобальные по масштабам процессы, в ней развертывались и угасали целые морально-философские вселенные, сияющие мириадами звезд и планет. Марина не видела ничего перед собой, поглощенная созерцанием этого действа, пока отец не вытащил ее из бессознательного космоса:

– Чего это ты тут сидишь, домой не заходишь?.. – спросил он странным, не своим голосом.

В этой интонации ощущалась готовность со всем смирением принять обжигающий, обвиняющий, карающий взгляд дочери, которого он, несомненно, заслуживал; и узнать в нем взгляд женщины, которая ушла от него, оставив ребенка, но все еще была любима, и ужаснуться этому дьявольскому сходству, и обрадоваться ему. Точно так же, как Леонид Спицын обожал и презирал бросившую его жену, он любил и ненавидел свою дочь, похожую на мать и внешне, и характером, хотя матери даже не помнившую.

Одним своим существом дочь напоминала отцу о той сердечной трагедии, которую ему пришлось пережить, и он бросался из крайности в крайность, проецируя на Марину свое противоречивое отношение к бывшей жене. Он был готов презирать беглянку, срываясь на дочери по мелочам, и в то же время готов был простить ее, если она вернется – в этом настроении он обычно шел мириться.

Любимая женщина покинула его, но не полностью – она оставила большую часть себя в их общем ребенке. Это было щедро, но недостаточно. Марина не помнила мать, а поэтому даже не догадывалась о том, что невольно напоминает ее почти каждым своим движением или взглядом, иначе поведение отца стало бы более понятно, и было бы легче принять все обидные слова, которые он в исступленном гневе бросал дочери в лицо, как огненные комки.

… Марина очнулась от думы и подняла испуганные глаза на отца. Он понял, что дочь не собирается его обвинять, что она уже простила его, и у него защипало в носу. Марина протянула ему слабую руку, Леонид взял ее, и их пальцы сплелись с вновь возникшей родственной нежностью. Не нужно было слов – все разногласия между ними уже остались далеко позади. Отец присел рядом с дочерью и обнял ее за плечи.

– Папа, почему люди так жестоки? – потерянным голосом спросила Марина, глядя в пустоту.

– Потому что несчастны, дочка, – без тени раздумий ответил отец, не осознавая, насколько был прав в этот момент не только относительно себя.

Глава 5. Кошмары

«Это же очень, очень человеческое. От бога отказались, но на своих собственных ногах, без опоры, без какого-нибудь мифа-костыля стоять ещё не умеем. А придётся! Придётся научиться. Потому что у вас, в вашем положении, не только друзей нет. Вы до такой степени одиноки, что у вас и врага нет! Вот чего вы никак не хотите понять».

Аркадий и Борис Стругацкие – «За миллиард лет до конца света»

Кругом, покуда видели глаза, тянулось море зеленой травы и бесконечность синего неба. Этот пейзаж простирался до самого горизонта, в какую сторону ни повернись, но не вызывал уныния своим однообразием. Даже наоборот – великолепное буйство чудилось в игре всего лишь двух цветов, таких ярких и сочных, таких концентрированных, что в душе любого человека зарождалась самозабвенная радость и страсть к жизни, желание дышать полной грудью и быть счастливым несмотря ни на что.

Мягко шелестела высокая трава, касаясь рук и перекатываясь крупными волнами от свежего ветра. Значит, где-то рядом море, подумал Горбовский и тут же услышал детский смех. Он обернулся и увидел бегущего ему навстречу мальчишку, лишь русая голова которого мелькала над травой.

– Там речка, папа! Настоящая речка! Пошли с нами! – задорно крикнул мальчик и обнял отца за ноги.

Горбовский привычным движением прижал мальчугана к себе, затем с легкостью поднял на руки.

– А где мама?.. – спросил Лев, ощутив первое прикосновение смутного беспокойства.

– Там! – мальчик протянул пухлую ручку и положил голову на плечо отца. Так он чувствовал себя как за каменной стеной, и Горбовский был необъяснимо горд этим. Он обожал сына, как только может обожать родитель своего ребенка.

Кирилл сопел у него на груди, крепко обнимая за шею, пока они шли к реке, и в этом было какое-то безграничное, необъяснимое, первобытное счастье. Горбовский держал мальчика одной рукой, а другую не отрывал от переливающихся зеленых волн. Ему казалось, что все это он уже когда-то пережил, но чем это кончилось, он никак не мог вспомнить. Сейчас он только смутно ощущал, что ему нужно найти жену, иначе произойдет нечто…

Нечто…

Мальчишка первым заметил женскую фигуру у реки, проворно соскочил на землю и помчался к маме. Горбовский ускорил шаг, понимая, что идет к неизбежному, но не в силах остановиться.

Даже издали молодая женщина была сказочно красива. Ветер развевал ее пшеничные волосы, речная вода омывала стройные ноги, легкий светлый сарафан колыхался, облегая фигуру то с одного бока, то с другого, но так и не очерчивая точного силуэта. Она обернулась, увидела Льва и тепло улыбнулась ему. Горбовский почувствовал, как слабеют колени, и застыл в немом изнеможении. Он не мог оторвать от нее глаз, как и в первый раз, когда увидел ее. Кирилл подбежал и обнял мать, но тут же отлип от нее и полез плескаться в воду. Он был так похож и на нее, и на Льва, что сердце замирало.

– Лёва, иди сюда, – позвала эта женщина, и голос ее манил и очаровывал подобно песням сирен, сгубившим сотни моряков.

– Алёна, – сказал Горбовский и словно поплыл навстречу ей. – Алёна… – каждое слово отзывалось долгим эхом.

– Смотри, какая здесь речка, – простодушно сказала она, протягивая руки к мужу.

Молочно-голубые ее глаза мягко светились неподдельно чистым чувством, и улыбка сияла, и волосы мерцали, и кожа слепила белизной. Горбовский обеими руками прижал молодую женщину к себе – ему не верилось, что он обладает таким сокровищем. Девушка приглушенно рассмеялась, уткнувшись лицом ему в грудь.

– Лев, прекрати, – она наигранно отстранялась и с озорным выражением смотрела на него, и он смотрел на Алёну во все глаза и никак не мог насмотреться, и никак не мог поверить.

Она шутила с ним, не понимая, что скоро все это кончится, растрачивая бесценные моменты на всякую мелочь, и лишь Горбовский был серьезен, он почти все вспомнил и понял…

– Мам, смотри! – воскликнул Кирилл, указывая пальцем на небо.

Горбовский знал, что именно сейчас увидит. Он стиснул жену и позвал:

– Сынок, иди сюда, скорее.

– Лев, что такое? Что это?

Теперь Алёна не отстранялась – ей тоже было страшно. Пространство наполнилось глухим рокотом, и рядом возник огромный серо-зеленый вертолет. Зловеще зависнув в воздухе, он создавал порывы ветра, пригибающие траву к земле. С Алены практически срывало сарафан.

– Я боюсь, – прокричала она, и крик утонул в грохоте несущего винта.

Вертолет стал снижаться. Горбовский почувствовал, что у него снова хотят отнять родных, и сознание помутилось от гнева. Ему впервые было так страшно – он боялся за жизни близких, но точно не за свою.

– Бегите, – крикнул он жене и сыну, подталкивая их себе за спину. – Бегите со всех ног.

Тут начиналось самое страшное. Алёна и Кирилл внезапно падали на землю, лица их сковывали гримасы неведомого ужаса, и Горбовский начинал кричать, но не слышал себя из-за проклятого вертолета. Он знал, что сейчас они умрут, и не мог сдержать рыданий, рвущихся из горла.

… Горбовский открыл глаза и выдохнул. Лицо его было в испарине. Еще несколько секунд он лежал без движения, не вполне осознавая, что уже выпал из сна и находится в другом месте. События, происходившие несколько мгновений назад, казались гораздо более реалистичными. Оцепенение ужаса и отчаяния постепенно стало сходить на нет. Спустя минуту Горбовский мог разжать кулаки и пошевелить затекшей шеей. Простынь была смята в гармошку от беспокойного сна, одна подушка лежала на полу – мужчина ворочался, силясь проснуться, но не мог вырваться из тисков коварного подсознательного капкана.

Лев Семенович сел в постели, откинув одеяло, вслепую протянул руку и взял со столика наручные часы. Было обычное время, когда он поднимается на работу.

В ушах еще стоял грохот лопастей, но он становился все тише и тише, неохотно отступая перед звуками реальности и позволяя забыться, стряхнуть с плеч тяжелое ощущение неизбежности. Горбовский поднялся, раздвинул шторы и приоткрыл окно. Прохладный воздух весеннего утра робко проникал в комнату, еще населенную душными призраками ночных кошмаров.

Уже много лет – один и тот же сон в различных вариациях, и от этого нет спасения, кроме работы.

Почесав волосатую грудь, Горбовский подавил зевоту и поплелся в ванную. У зеркала, выпятив подбородок, он коротко осмотрел и ощупал зеленоватую щетину, обозначившуюся за ночь, но решил пока не бриться. Собственный внешний вид мало его интересовал. Запавшие от усталости, поблекшие глаза, окруженные, как очками, желтовато-коричневой тенью, четко выступающие скулы, резкая линия тонких бесцветных губ – все придавало его лицу осунувшееся выражение и еще более старило его, хотя он и так был немолод.

Проведя ладонью по белым вискам, Горбовский замер перед зеркалом и со странным выражением посмотрел себе в глаза. Он хотел бы спросить себя о чем-то, но за много лет задал уже все вопросы, которые мог, и не получил ни одного ответа. Больше не было смысла ни спрашивать, ни обвинять, ни требовать справедливости. Оставалось только угрюмо молчать и с головой уходить в работу, чтобы ничего не вспоминать. В его взгляде, которым он награждал себя каждое утро, была неумолимая жестокость и неприязнь к собственному «я». Горбовский не был самовлюблен или эгоистичен. Он относился к самому себе с той же холодностью и безжалостностью, что и ко всем окружающим людям. Он никогда не исключал себя из списка тех, кого следует ненавидеть и презирать по определению.

Этим утром Горбовский чувствовал себя морально разбитым даже более обыкновенного. События сновидения хоть и выветрились из памяти, но изнутри настойчиво продолжали обволакивать сердце ледяными щупальцами. Горбовский старался не обращать внимания на болезненный холодок в груди – он считал непозволительным поддаваться слабости и не прощал себе беспокойства о своем самочувствии.

Однако легкая апатия все же одолела Льва Семеновича. Так и не натянув домашних штанов, ни даже рубашки, отправился на кухню, чтобы закинуть в себя хоть что-нибудь перед долгим рабочим днем. Ему хотелось поскорей уйти из дома на ближайшие 12-13 часов, на две смены, чтобы не было и минуты думать о чем-то постороннем. Уже более десяти лет он поступал именно так, и поэтому любой человек, знавший его как сотрудника, мог бы без колебаний сказать, что у Горбовского, видимо, абсолютно не остается свободного времени, что он живет на работе и не имеет личной жизни. И все это было чистейшей правдой! Однако Лев Семенович поступал более чем осознанно. Он давно избрал такой образ существования, позволяющий без остатка отдаться делу, которому семнадцать лет назад, в переломный момент жизни, он решил посвятить себя.

Перед самым выходом из дома Горбовский случайно обратил внимание на фотографию в прихожей. Изображение в деревянной рамке висело здесь уже столь долгое время, что глаза привыкли к нему и практически не различали на фоне обоев. На фото был запечатлен молодой Лев и совсем еще девчонка Алена, держащая на руках грудного ребенка. Молодые родители сияли от счастья и прижимались друг к другу. Они словно уже тогда ощущали, что их может разлучить нечто намного более могущественное, чем их чувство – судьба.

Спустя час Горбовский вихрем летел по первому этажу института, игнорируя приветствия коллег и студентов. В стенах учебного заведения он всегда менялся в худшую сторону, но только внешне. Внутренне он не мог поменяться: хуже там быть уже не могло. Весь будто выточенный из дерева, прямой, твердый, на негнущихся ногах, он шагал быстро и размашисто, словно в гневе. Короткие темные волосы, белые на висках, были похожи на щетку ежовых иголок. Резкие, словно углем выведенные на белой бумаге черты лица напоминали резьбу по дереву, что наводило на мысль о древних идолах, которым приносили жертвы. Тонкая и прямая, как лезвие, полоска бледного рта почти не выделялась.

Студенты, как всегда, ждали его в полном составе. Он порывисто ворвался в помещение, и ветром открыло несколько тетрадок – все было как обычно. Первая ассоциация, которая возникала у Горбовского при виде забитой аудитории, была связана со способностью простейших образовывать колонии. Ему представлялось, что он читает лекцию большому скоплению амёб или других одноклеточных, и поэтому информация, которую он давал им, была в крайней степени понятна и легко усваиваема. Такой подход облегчал его преподавательские будни. Он специально не завышал своего мнения о студентах, а наоборот, максимально занижал его, чтобы даже самые безнадежные уходили с его лекций хоть с небольшим запасом знаний. И при этом он никогда бы не признал, что таким образом проявляет свое небезразличие к интеллектуальному росту обучающихся. Подход этот действовал. Несмотря на эмоциональную сухость и порой невыносимую официальность лекций, студенты понимали восемьдесят процентов данного им материала, разложенного чуть ли не на молекулы. И долго еще они дословно помнили большую часть того, что произносил уверенный и сухой голос того самого Горбовского.

Лев Семенович изначально установил между собой и студентами непреодолимо огромное ментальное расстояние и сократил все контакты до минимума. Читая лекцию, он никогда не смотрел на кого-то конкретно. Но если кто-то и пересекался с ним взглядом по жестокой случайности, этому студенту казалось, что он видел два тлеющих красных угля на темной остывшей золе, и некоторое время ощущение ожога не оставляло его. Впрочем, все избегали смотреть Горбовскому в глаза – боялись разгневать или напроситься на унижение. Точно так же не принято смотреть в глаза хищникам – это может заставить их почувствовать конкуренцию и спровоцировать нападение. К тому же во взгляде Горбовского была слишком большая палитра чувств: от гнева и презрения до печали и разочарования. Их смесь была так непривычна, так непонятна и так отталкивающе действовала на людей, что многие просто не хотели видеть этих глаз, потому что не понимали, чего они требуют, и требуют ли вообще, или приказывают, или ненавидят, или умирают от чего-то…

Три занятия прошли незаметно для самого Льва Семеновича. Вычитывая материал, он порой неосознанно углублялся, слой за слоем раскрывая основы молекулярной биологии вирусов как раздела общей вирусологии. Багаж его знаний, пожалуй, нельзя было бы уместить в какой-либо иной голове. Горбовский страстно любил свое дело, и не было области в этом разделе микробиологии, которая бы до сих пор была неподвластна его недюжинному уму во всех своих аспектах и специфических особенностях.

В два часа дня Лев Семенович отправился на обед. В столовой он сидел один, что естественно, так как отношения его с педколлективом тоже были далеко не радужными. Особенно после того решения о комиссии, принятое несмотря на его яростный протест. Горбовского до сих пор коробило при одной мысли о том, что в лаборатории может появиться посторонний человек, лишний и бесполезный винтик в давно отлаженном и строго работающем механизме. Он был уверен, что все сразу пойдет наперекосяк, и потому не собирался допустить этого.

Глава 6. Девятьсот девятый

«Великий стратег стал великим именно потому, что понял: выигрывает вовсе не тот, кто умеет играть по всем правилам; выигрывает тот, кто умеет в нужный момент отказаться от всех правил, навязать игре свои правила, неизвестные противнику, а когда понадобится – отказаться и от них».

Аркадий и Борис Стругацкие – «Град Обреченный».

По пути из институтской столовой в здание НИИ Горбовский уже предвкушал – вот-вот он окажется там, где чувствует себя как рыба в воде, где знакома каждая полочка и каждая колбочка, где кресло, стол и микроскоп – самые родные сердцу вещи. Он обожал свою лабораторию и подсознательно считал ее вторым домом, который был ему милее неуютной маленькой квартиры, где он коротал ночи – не более того.

Лев Семенович вошел в проходную и направился к своему личному шкафчику сменной одежды и обуви. Там он переобулся и переоделся в стерильные мягкие ботинки и специальный лабораторный халат. На лестнице он встретил пару знакомых из секции генной инженерии и поздоровался с ними коротким сдержанным кивком. Если в институте, среди студентов, он ожесточался и весь напоминал дикобраза, то в НИИ он немного смягчался. Здесь он контактировал с умными и адекватными людьми. Вместо того чтобы открыть дверь всем корпусом и ворваться внутрь, как получалось в институте, здесь Горбовский входил в помещения, как обычные люди, а не как порыв урагана.

Секция вирусологии занимала все восточное крыло здания и состояла из пяти просторных помещений. Лев Семенович вошел в первое из них – ученые шутливо называли его «комнатой отдыха», хотя на самом деле в нем никто никогда не отдыхал, кроме, разве что, обеденного времени. Именно здесь занимались самой скучной и нудной бумажной работой: составляли отчеты и сметы, заполняли анкеты, проводили расчеты и многое другое.

По комнате отдыха равномерно были распределены шесть компьютерных столов, на каждом из которых помимо «Пентиума» и принтера была навалена кипа документов. Метровые стопки бумаги почти никогда не разгребались по причине тонкой душевной организации вирусологов, полагающих, что в науке есть дела и поважнее макулатуры.

На бледных стенах важно значились портреты главнейших деятелей вирусологии: был тут и Дмитрий Ивановский, и Мартин Бейеринк, и Луи Пастер, и Фридрих Лёффлер… Вместо обоев все было оклеено масштабными плакатами с различным теоретическим материалом, начиная классификацией вирусов по Балтимору и заканчивая информацией о структуре, геноме, жизненном цикле вирусов и многом другом, что имело к ним прямое отношение. Стоило только какому-нибудь факту вылететь из головы, как можно было повернуть эту самую голову влево или вправо и освежить память. Плакаты были идеей многоуважаемого ученого-поляка, заведующего секцией, которого Горбовский и застал в комнате отдыха.

– Здравствуй, Лев.

Седой мужчина преклонных лет на мгновение оторвался от заполнения документов и окинул взглядом из-под спущенных очков человека, которого давно считал своей правой рукой.

– Здравствуйте, Юрек Андреевич. Все заполняете?

– Все заполняю, – кивнул дедушка-поляк и перевернул страницу. – Тебе тоже вон принесли, придется посидеть.

– Обойдутся, – хмыкнул Горбовский и прошел мимо своего рабочего стола, даже не удостоив его взглядом.

– Так я и предполагал, – улыбнулся Пшежень в длинные белые усы. – Твои товарищи уже там. Должно быть, обсуждают последнюю статью Колесника из Московского центра. Ты уже читал?

– Впервые слышу. А стоит?

– Понятия не имею, спроси у Гордеева, если рискнешь. Как ты успел понять, с этими проклятыми сметами мне некогда заниматься теорией. Из главного требуют строгой отчетности – только бы лишней копейки на науку не упустить.

– Возьмите себе практиканта, пусть заполняет, – мрачно посоветовал Горбовский, натягивая на руки белоснежные перчатки из тонкой резиновой ткани.

– Лев, ты же знаешь, в этом вопросе я полностью на твоей стороне, – примиряюще заговорил Пшежень, не упуская из внимания документы. – Ситуация остается в твоих руках, поступай, как тебе заблагорассудится.

– Знаю, – отозвался Горбовский. – Практикантов у нас не будет.

Пшежень одобрительно кивнул будто бы сам себе, все еще глядя в бумаги, и Лев Семенович оставил его одного. Он очень уважал Юрка Андреевича по многим причинам. Во-первых, тот был старше Льва не на один десяток лет. Во-вторых, нес ответственность за всю секцию и прекрасно с этим справлялся. В-третьих, Пшежень был на редкость мудрым и справедливым человеком, никогда не участвующим в конфликтах, но всегда разрешающим их. В-четвертых, в силу своего профессионального стажа он пользовался негласным авторитетом и имел колоссальный по объему запас научных знаний и опыта, что, пожалуй, более остального восхищало Горбовского. Помимо этого, Пшежень был просто добрейшей души человеком, адекватным этой реальности; немного мягким для ученого, но сохраняющим здравый ум, свежую память и тот самый стержень, который, единожды проявившись в человеке, направляет его на поприще точных наук.

Комната отдыха была сквозной, и за ней следовало помещение, где располагалось основное научное оборудование: микроскопы, вычислительные машины, стеллажи с химикатами, реактивами и биологическими образцами, колбы и пробирки разных размеров из кварцевого стекла и пластика, застекленные металлические вытяжные шкафы, продуваемые изнутри, центрифуги и прочая необходимая лабораторная мелочь. Здесь пахло стерильностью так, что с непривычки щипало глаза и слизистую носа. Яркий белый свет тридцати рядов длинных диодных ламп не оставлял в тени ни единого сантиметра помещения; под потолком функционировала мощная система вентиляции.

Лаборатория была сердцем секции вирусологии, и площадь этого сердца составляла приблизительно пятнадцать на десять метров. Но все пространство было так плотно заставлено различной мебелью и агрегатами, приборами и устройствами, что разгуляться было практически негде – изначальный простор помещения давно уже не был виден. Чтобы попасть из одного место в другое, ученые ходили по узким проторенным проходам, напоминающим разветвления лабиринта. Сеть этих «дорожек» была уже настолько привычна и настолько въелась в моторику машинальных движений, что любой из сотрудников мог бы ходить здесь с закрытыми глазами и ничего не задеть.

Горбовский замер на пороге на одно мгновение, в течение которого внутри него развернулось нечто, заставляющее обычных людей улыбаться, а Горбовского – смутно задумываться.

– Вот – Лев Семенович – прекрасно! – тут же воскликнул извечно возбужденный Гордеев, протягивая руку. – Иди сюда, побудь у нас третейским!

Гордеев и Гаев сидели каждый за своим микроскопом, занимаясь скрупулёзной работой, но ни в коем случае не прекращая при спорить ни на секунду. Как ни странно, а в их случае одно другому не мешало – никогда. Вмешиваться в их вечные пререкания было чревато – можно оказаться виноватым, так никого из них и не переспорив, потому что эти двое никогда не слушали чужое мнение.

Слава и Саша дружили настолько плотно, что ежедневно ссорились, причем безо всякого вреда своим теплым отношениям. Даже, наверное, можно сказать, что в этих спорах и была вся соль их дружбы. Они всегда имели противоположные мнения, идеи, суждения и взгляды на все, что существует, и могли бесконечно долго доказывать друг другу свою правоту. Иногда Горбовскому казалось, что оба они – просто две ипостаси одного и того же человека, как две стороны одной монеты, не похожие друг на друга, но являющиеся взаимодополняющими частями целого.

– А где Тойво? – спросил Горбовский, по привычке игнорируя просьбу о помощи и боком пробираясь по проходу вдоль шкафа у стены.

– На складе, – нетерпеливо и чуть недовольно ответил Гордеев, махнув себе за спину. – С новым оборудованием для ультрацентрифуг разбирается, сегодня утром привезли, завалили все под завязку, теперь там не пройти. Мы с Гаем повозились до обеда и поняли, что на это весь день уйдет, а мы сюда устраивались далеко не грузчиками. По специальности, знаешь ли, тоже хочется поработать. Нет, ты все же послушай и рассуди нас, Лев Семеныч… Ты читал? Читал Колесника?.. Это же просто нонсенс!

Горбовский, откинув полы халата, сел за свой стол и открыл журнал учетных записей. Он думал лишь о том, на чем остановился вчера перед уходом домой, и ему было не до безумных споров, не имеющих разрешения. Он слишком любил практическую сторону микробиологии, чтобы уделять время на чтение чьих-то там статей.

– Как девятьсот девятый? – спросил он вскоре, захлопнув журнал, и стал настраивать увеличительную дужку на матовом теле микроскопа, касаясь прибора с особенной нежностью.

– Он издевается над нами, – констатировал Гаев смиренным тоном.

Гордеев знал, что Горбовский не станет вмешиваться в спор и не поможет им решить вопрос, если его основательно не достать. Но мнение Льва Семеновича, редкого специалиста, было очень важно Гордееву, поэтому он и старался всеми путями достучаться до товарища. Ему казалось, если ответить на все вопросы Горбовского, он снизойдет до их спора и рассудит, кто прав.

– Да в полном здравии твой девятьсот девятый, – раздраженно ответил Гордеев, ерзая в кресле, и добавил:

– В отличие от пятьсот третьего…