За столбами Мелькарта

Суффет провожал гостей до самой гавани. Город, освещенный луной, лежал, как чеканное серебряное блюдо. На белые дома ложились темно-синие тени. Все вокруг точно вымерло. Двери заперты. На улицах ни души. Только на перекрестке им встретилась тележка, нагруженная кирпичом. Ее толкали полуголые рабы. Невольники остановились и прижались к стене, чтобы дать пройти суффету и его гостям.

Неподалеку от гавани Хирам подвел карфагенян к квадратному деревянному срубу. Наклонившись над ним, моряки смотрели в глубину колодца, где в черной как деготь воде плавал серебристый ломоть месяца.

– Как ты думаешь, – обратился Хирам к Малху, – сейчас прилив или отлив?

– Надо побывать на берегу, – отвечал старый моряк.

Хирам рассмеялся:

– Ты думаешь?

Наклонившись над колодцем, суффет сказал:

– Сейчас прилив.

Прощаясь, Хирам поведал гостям, что во время прилива вода в колодце убывает, а во время отлива прибывает. Ганнон пожалел, что Мидаклит остался на корабле. Его бы, наверное, заинтересовал этот колодец.

Неожиданная встреча

Бог Мелькарт уже облачился в свои пурпурные одежды и показался на горизонте во всем своем царственном блеске. Захватив плащ, Ганнон вышел на палубу. Матросы и колонисты спали в самых разнообразных позах, обвеваемые нежным дыханием утреннего ветерка. Малх сидел у будки кормчего, поклевывая носом. Услышав шаги, он встрепенулся и приветствовал суффета. Ганнон разбудил Мидаклита и сладко дремавшего рядом с ним Гискона.

– Друзья, пойдемте осмотрим город! – предложил он.

– А что там смотреть? – возразил Малх, накидывая плащ на свои загорелые плечи. – Гавань и отсюда видна, а улицы – что в них толку!

– В чужом городе, – заметил Мидаклит, – путник должен побывать в двух местах: на базаре и кладбище. Базар – это живое лицо города, а в жилище мертвых можно узнать его прошлое.

– Тогда на базар! – торопил Ганнон друзей. – Оставим в покое мертвых.

У базарной площади воздух как будто стал гуще и тяжелее. Тысячи разнообразных запахов поднимались над землей и медленно расплывались вокруг. Аромат ливийских смол перемешивался со сладковатыми испарениями гниющих отбросов, благоухание пряностей не могло побороть чад переносных жаровен с кипящим маслом. Вся эта густая смесь колыхалась над огромной площадью, переполненной людьми, разными по языку и цвету кожи.

На первый взгляд могло показаться, что все эти люди топчутся на одном месте, исполняя какой-то диковинный танец. Крики торговцев, зазывающих покупателей, мычание, ржание, блеяние, рев, скрип, свист бичей, стоны – все это было шумной музыкой, которая сопровождала эту пляску.

Прямо на земле рядами стояли пестро раскрашенные деревянные чаши. С возков на колесах без спиц торговали фруктами. Какие-то низкорослые смуглые люди в широкополых соломенных шляпах продавали бесхвостых коренастых обезьянок с толстыми и короткими лапами. С любопытством наблюдал Гискон за ужимками забавных зверьков. Был поражен их удивительным сходством с человеком и Мидаклит. Ладони обезьян розовые, как у младенцев, а мордочки изборождены морщинами, как у дряхлых старцев. А как подвижны и выразительны обезьяньи физиономии!

– А это что такое? – спрашивает Гискон, опускаясь на корточки перед клеткой с рыжим зверьком.

У зверька длинное гибкое тело и короткая шея с узкой головкой.

– Это египетский зверек[46], – произносит Мидаклит неуверенно.

– Вот ты и ошибся, чужеземец, – молвил торговец раздраженно (ему было досадно, что его животное приняли за какую-то кошку). – Перед тобой иберийский хорек – гроза мышей и кроликов, страж наших посевов!

– А с крысами он справится? – вступает в разговор Ганнон.

– Еще бы! Он прекрасный крысолов.

– Тогда отнеси его ко мне на корабль.

У вороха шкур стояли смуглые люди с кривыми мечами на поясе. Ганнон узнал их – это иберы. По враждебно-надменному выражению их лиц было ясно, что они питают ненависть к этому чужому городу, присосавшемуся к их земле, как ракушка к корабельному борту. По туникам с широкой каймой карфагеняне узнали балеарцев. Рыбаки с островов Метателей Камней торговали рыбой.

Возле помоста, где продавали рабов, было довольно людно. В стороне кучкой держались мрачные атаранты[47] в длинных черных плащах, подпоясанных на груди. Черные повязки закрывали нижнюю часть лица, оставляя открытыми лоб и глаза, сверкавшие недобрым блеском. Об атарантах шли самые зловещие слухи. Всякий, кто пытался проникнуть в их оазис в глубь Ливийской пустыни, не возвращался назад. Атаранты покупали на невольничьих рынках только девушек не старше шестнадцати лет. Сейчас рядом с ними стояло несколько несчастных в лохмотьях, со связанными руками.

Ганнон перевел взгляд на помост. На шеях обнаженных эфиопов резко выделялись белые таблички[48]. Рыжеволосые люди, голые по пояс, были связаны цепью по двое, по трое. Взгляд Ганнона задержался на изможденном человеке, сидевшем на краю помоста. Голова его была бессильно запрокинута, черная лопатообразная борода торчала кверху, под нею временами судорожно двигался острый кадык.

За бородачом стоял тучный человек в лохмотьях, едва прикрывавших его наготу. Волосы у него были коротко подстрижены, как у всех невольников. Он смотрел куда-то вдаль поверх голов.

«Мастарна и Саул! Вот где привелось мне с вами встретиться, – подумал Ганнон. – И теперь вы нуждаетесь в моей помощи не меньше, чем я нуждался в вашей!»

Сделав знак своим спутникам, чтобы они его обождали, Ганнон протиснулся сквозь толпу покупателей и зевак, приблизился к помосту и тихо позвал:

– Саул!

Толстяк вздрогнул, повел глазами и удивленно, по-детски открыл большой рот.

– Саул! – еще раз позвал Ганнон.

Толстяк нагнул голову. Взгляд его встретился со взглядом Ганнона. Всем телом он рванулся вперед. Но Ганнон приложил палец к губам.

Обогнув помост, Ганнон поднялся по его ступенькам и равнодушно, как это делал любой опытный покупатель, стал осматривать невольников.

Работорговец, остроносый человек с неприятными бегающими глазками, почтительно следовал за Ганноном, узнав в нем суффета Карфагена.

– Тебе нужны гребцы, суффет? Возьми эфиопов! Они выносливы и неприхотливы.

– Эфиопы ленивы и не боятся плети, – бросил Ганнон.

– Тогда купи галлов! Смотри, какая у них нежная кожа. А мышцы, как медь.

– Галлы любят вино и не выносят качки. Они запакостят мне палубу… А это кто? – Ганнон ткнул пальцем в Саула.

– Иудей Саул, но я бы назвал его Самсоном[49].

Ганнон улыбнулся:

– Почему же он у тебя без волос?

– Боюсь, что он перевернет весь мой помост! – отозвался гадирец.

Работорговец назначил цену за Саула. Мастарну он отдавал в придачу.

Расплатившись с работорговцем, Ганнон прикрикнул на толстяка:

– Ну ты, акулий корм, пошевеливайся!

Толстяк взвалил на себя бородача и двинулся вслед за Ганноном. Когда они отошли достаточно далеко от помоста, Мастарна вдруг пришел в себя и спрыгнул на землю.

Ганнон был поражен.

Упав на колени, этруск поднял к небу руки со стиснутыми кулаками. Из уст его вырвались какие-то непонятные отрывистые слова. Ганнон решил было, что этруск благодарит своих богов за спасение, но в его голосе звучала такая злоба, что скорее можно было подумать, что он проклинает их. Несколько раз Мастарна повторял непонятное слово:

– Тухалка!

Наконец, поднявшись с земли, этруск подошел к Ганнону и молча поклонился ему.

– Лопни мои глаза, – толстяк подмигнул Ганнону, – ты подоспел вовремя! Еще немного – и мы протянули бы ноги от голода.

Ганнон понял намек:

– Идем в таверну!

Мидаклит и Малх тоже обрадовались этому приглашению. Они устали от сутолоки базара. Кроме того, им не терпелось выведать, что это за люди, которых Ганнон выкупил из рабства.

В таверне

В таверне, носившей странное название «Морской петух», пахло дымом очага и соусом. На длинных дубовых скамьях сидели подвыпившие моряки. Один из них спал, положив голову на припертый к стене стол. Посередине таверны на земляном полу кружилась молодая женщина в короткой красной тунике. Звенели цепочки на ее босых загорелых ногах. В пляске ее были быстрота и стремительность ветра, который обрушивается на страну Запан с высоких северных гор, жар солнца, освещающего ее зеленые виноградники и тусклые оливковые рощи, богатырская сила прибоя, бьющего о черные скалы.

Ганнон и его друзья заняли места поближе к хозяину «Морского петуха», горбуну с серьгой в правом ухе. Хозяин не замедлил расставить перед новыми посетителями амфоры с вином и плоские чаши с мясом и овощами.

– У тебя не массилийское ли вино, хозяин? – спросил Саул, поднося к губам фиал.

– Нет, гадирское, – отвечал горбун удивленно.

– Тогда я его пью. – Иудей мгновенно осушил кубок.

Мастарна хрипло рассмеялся:

– Ты думаешь свалить вину на вино!

Повернувшись к Ганнону, этруск рассказал:

– Плыли мы близ берегов Массилии[50]. Захватили купца под парусами. В трюме у него мы нашли отличное массилийское вино, не хуже, чем это. Мои молодцы к нему присосались, а он, – Мастарна кивнул на Саула, – первый. Когда нас настигли массилиоты, вся команда лежала на палубе как мертвая. Один удар тараном – и прощай наша «Мурена»! Мы, как лягушки, барахтались в холодной воде, пока нас не втащили на борт.

– А как же вы попали в Гадир?

– В Массилии нас купил этот шакал гадирец и привез сюда. В Гадире рабы стоят дороже.

– Он угощал нас одними плетьми! – добавил Саул. – Порази его бог в пятое ребро!

– А как попал в Гадир ты? – обратился этруск к Ганнону.

– Я здесь не один. Со мной флот с карфагенскими переселенцами. Хочу основать колонии к югу от Ликса.

Мастарна улыбнулся:

– Помнишь наш разговор?

– Помню, – кивнул дружелюбно Ганнон. – Ты был прав. Чтобы удержать сицилийский щит, нам нужны крепкие воины, а не хилые, истощенные от голода бедняки. Нам необходимы золото и слоновая кость, чернокожие невольники и железное дерево. И все это мы возьмем здесь, по эту сторону Столбов. И после этого мы поставим врагов наших на колени, – закончил Ганнон жестко.

– Клянусь морем, – воскликнул этруск, распрямляя плечи, – если бы я не был Мастарной, сыном Тархны, то хотел бы поплавать под твоим флагом!

При имени «Мастарна» Малх удивленно повернул голову. Грек застыл с куском лепешки во рту. Неужели перед ними тот самый Мастарна, неуловимый пират, гроза морей? Тот самый Мастарна, чей отец был последним царем Рима? Римляне его называли Тарквинием Надменным. Но откуда они знают друг друга, Ганнон и Мастарна?

– Там, где поместилось много тысяч, найдется местечко и еще для двух, – сказал Ганнон. – Едем с нами!

Мастарна переглянулся с иудеем.

– Я не люблю есть хлеб даром! – заявил он.

– А какое занятие тебе по душе? – вмешался Малх.

– На корабле я могу быть кормчим. Но если место кормчего занято, то, может быть, у тебя найдется свободная плеть? У меня тяжелая рука, и гребцы у меня не будут лениться.

– Лопни мои глаза, – воскликнул иудей, поднимая кулак, – рука у меня не легче твоей, и я поплыву хоть в царство теней, если на корабле найдется доброе вино!

Но вот выпито и съедено все, что можно только съесть и выпить. Отяжелев, люди с трудом оторвались от стола, уставленного пустой посудой. Ганнон бросил горбуну несколько монет и, подойдя к двери, толкнул ее ногой.

После чада таверны на улице показалось особенно свежо. Пахло морем, тем особым острым запахом, который опьяняет сильнее вина. Мидаклит, наклонившись, поправлял завязки сандалий. Малх, опираясь на плечо Гискона, рассказывал ему что-то, и мальчик заразительно смеялся. Пираты стояли, прислонившись к стене. Ноздри крючковатого носа Мастарны раздувались, и этруск стал удивительно похож на ястреба.

– Малх! – обратился Ганнон к старому моряку. – Ты отведешь моих друзей на корабль. Мы осмотрим храм и вернемся. И ты, Гискон, – добавил он, – иди тоже с ними. Тебе хотелось побывать у своей сестры.

Мальчик понял: Ганнон посылает его к Синте. Пираты, пошатываясь, пошли за Малхом. огда они были у поворота, Ганнон уловил звуки песни. Ее пел Саул на своем языке, но он был так близок к финикийскому, что Ганнон без труда разобрал:

Мы вечные странники моря, Нас кормит и поит оно. Сулит нам и радость и горе, Дарует и хлеб и вино…

А от куда ты знаешь этих людей? Спросил грек, когда звуки песни утонули вдали.

– Я обязан им жизнью, – отвечал Ганнон. – Они подобрали меня в море близ Гимеры и без выкупа доставили в Карфаген.

– Да, они поступили благородно, – согласился грек, – но все же они мне не по душе. Посмотри в глаза этому тирсену[51] и сразу поймешь правильность поговорки: «Глаза – окна души». Душа у него черная и жестокая.

Ганнон недоуменно пожал плечами.

– Впрочем, – добавил грек, – твой спаситель, наверное, не более жесток, чем его соотечественники. Я слышал, что тирсены под звуки флейт засекают до смерти своих рабынь, что они заставляют юношей-пленников убивать друг друга на похоронах своих лукомонов[52].

– Ты несправедлив, учитель, – возразил Ганнон. – Этруски не более жестоки, чем другие народы. Они ведь не приносят в жертву младенцев, как это делают наши жрецы. Не потому ли вы, греки, так невзлюбили этрусков, что они стали на вашем пути к океану, что они разоряют ваши колонии, нападают на ваши корабли?

Мидаклит усмехнулся:

– Да, тирсены сильный народ, они заслужили славу безжалостных пиратов. Но их владычеству приходит конец. Только гибель им принесут не греки.

– А кто же? – спросил Ганнон.

– Римляне, – сказал уверенно Мидаклит. – Уже тридцать лет, как они изгнали тирсенских правителей и установили у себя республику. Сколько ни бьются тирсены, им до сих пор не удалось вернуть свое господство.

Тем временем друзья вышли на узкую улицу, застроенную низкими, покосившимися домами. Ветер окреп и гнал по улице сучья. За поворотом во всю ширь неба красовался серебряный купол храма.

В храме Мелькарта