Помоги проекту - поделись книгой:
– Кто живой? – носилось над изуродованной траншеей.
– Братцы! Кто живой?
– Второе отделение! Кто живой?
Воронцов понял, что этот крик, крик о живых, означал отбой воздушной тревоги, конец бомбёжки. Впоследствии он в этом не раз убедится. Пережившие смерть, они тут же пытались освободиться от другого ужаса – одиночества. Потому что собственную жизнь они воспринимали как чудо, как случайность. К тому же требовалось подтверждение того, что он жив. Мертвы – другие. И части тел, торчащие из-под дымящихся глыб, какие-то лохмотья, развешенные на обрубках берёз и не похожие на одежду, не принадлежали ему. Он даже не ранен. Только контужен. Но не настолько серьёзно, чтобы идти в санчасть к лейтенанту Петрову. Если лейтенант Петров жив.
– Кто остался живой?
Кто-то со всхлипом, с икотой, переходящей в последние хрипы, стонал. Кто-то нещадно, матерно ругался, ругал всех подряд, и своих, и чужих, и авиацию, и артиллерию, и свою винтовку, против которой у немца автомат. Кто-то сказал тихо:
– Отходит. Надо будет прикопать.
– Тут не положено.
– А где положено? В Москве? На Красной площади?
И вдруг:
– Москва-то, братцы, говорят, эвакуируется. Слыхали?
– Брехня.
– Начальство семьи свои вывозит.
– Несите его в деревню. Там яму выкопали. Для всех. Там всем места хватит.
– Вот и отвоевался стрелок. А всё говорил: я в первом же бою орден получу! Нога-то его где?
– Вон, на бруствере лежит.
– Зачем ему теперь нога? Разве что для счёта.
– Заткнись, трепач. Завтра, может, тебе вот так же голову отшибёт.
– Может, и мне. Меня, если что, далеко не носите. Напрасный труд. Где повалюсь, там и прикопайте.
– Нога-то не его. По сапогу похожа на Нифонтова. Он так каблук сбивал. Нифонтов! Где Нифонтов? Кто-нибудь видел Нифонтова?
– Копай глубже, может, и увидишь.
– Да что тут копать? Прямое попадание… Всего раскидало. Точно, Нифонтов. Его сапог. Вон, подковка с медным гвоздём…
– Вон и Ваньку Гурьева убило. Вернулся в свою Журавлиху…
– А это кто?
– Расстегни шинель… Там, на внутреннем кармане надпись…
Двое из их взвода, в оборванных, окровавленных шинелях, не дожидаясь помощи и перевязки, побрели в тыл. Они шли, спотыкались на комьях земли и кореньях деревьев, которые, вывороченные из земли взрывами, торчали там и тут, как арматура, падали, снова поднимались и, вытянув вперёд руки, словно слепые, потерявшие поводыря, но не потерявшие надежды, брели дальше. Курсанты провожали их злыми, завистливыми взглядами и думали: легко отделались, сегодня к вечеру будут в Подольске…
Туда же, в тыл, стали выносить и других раненых. Военфельдшер Петров и несколько курсантов складывали их в ряд под берёзой. Им помогал пожилой боец из взвода старшины Нелюбина. Тот самый, случайно назначенный санитаром. Воронцов издали узнал его.
– Перевязывайте быстрей! Лейтенант, перевязывайте, грузите в машину и везите не медля в госпиталь! – командовал капитан Челышев.
Раненые кричали, стонали, кто-то без конца звал маму, кто-то просил воды, а кто-то – покурить. Их трясло, выворачивало. Другие умирали молча, словно стеснялись обременять немощью своей истаивающей жизни тех, кому повезло остаться невредимыми. Иные – даже не приходя в сознание. Никого ни о чём они уже не просили, потому что ничего им было уже не надо. Их не страшили ни опасность повторной бомбёжки, ни возможная, с минуты на минуту, танковая атака, ни вся война, которая заполнила огромное пространство и составляла теперь суть жизни людей на сотни, тысячи километров вокруг.
Во втором отделении тоже были потери. Бомба попала в бруствер траншеи на стыке с третьим отделением, разворотила окоп, в котором прятались двое курсантов. Селиванов и Краснов помогли Воронцову вытащить их полузасыпанные землёй тела и перенести к дороге.
– Убитых – в воронку. Расширьте внизу лопатами. Побыстрее, побыстрее. – Капитан Челышев торопил курсантов и бойцов. – Складывайте в ряд. Плотнее, плотнее. Сейчас ещё и артиллеристы своих принесут. Оставьте место.
– Сдвигай, ребята, левый фланг. Всех надо уместить.
– Да куда уж, и так плотно положили. Пускай бы артиллеристы своих в другую воронку…
– Сдвигай-сдвигай. Им теперь не тесно. Всем места хватит.
– В два ряда придётся…
– Не надо в два ряда. Дай-ка лопату.
– Пошёл ты!..
Чтобы не слушать дальше нелепые препирательства курсантов, голоса которых время от времени заглушали звон бьющегося стекла, Воронцов сложил своих мёртвых на дне воронки, поплотнее сдвинул их друг к другу и пошёл искать Алёхина. После налёта он его не видел. И только теперь вспомнил о нём.
Алёхин лежал на дне траншеи вниз лицом. Похоже, он тоже был контужен. Воронцов нагнулся к нему, перевернул на спину.
– Живой?
Посиневшие губы Алёхина вздрогнули:
– Живой.
– Тогда давай вставай. Где твоя винтовка? Где она? Я не вижу её.
Алёхин тряс, мотал головой и не мог оторваться от земли. Казалось, он вжался своим телом в каждую ямочку на дне окопа, в каждую пору земли. И с каждым мгновением он сильнее и сильнее врастал в землю, спасшую его полчаса назад во время налёта.
– Встать! – закричал Воронцов; он не понимал, что с ним происходит, он действовал машинально, словно в нём сидел кто-то другой, более сильный и решительный, который точно знал, что надо делать. – Взять оружие!
– Сань… Сань… Ты что, Сань?.. – Алёхин поднял голову. Видно было, с каким трудом ему это удавалось. Голова тряслась, плечи и спина дрожали. На подбородке запёкшаяся кровь. Сгусток запёкшейся крови. «Похоже, – подумал Воронцов, – что тоже из ушей натекло. Контузия. Тоже контужен. Здесь все контуженные. Убитые, раненые и контуженные».
– Я плохо слышу. Говори громче. Я думал, ты ранен. Вставай. Где твоя винтовка?
Они начали лопатками выбрасывать со дна полузаваленной траншеи комья земли, куски изрубленной древесины. И каждый очередной ком выброшенной им земли, ударившись, отзывался уже не только в его ушах, но и во всём теле звоном и хрустом бьющегося стекла. Но винтовку Алехина они нашли в другом месте, за траншеей, под поваленной берёзой. Видимо, её смахнуло с бруствера взрывной волной. Приклад треснул пополам, ствол согнут в дугу. Осколками изуродовало и заклинило затвор, пробило магазин, сорвало намушник. Алёхин взял винтовку в руки, положил на колени, попытался вытряхнуть из затвора песок и заплакал.
– Ну не мог я за нею подняться! Когда они налетели… Сань, что мне теперь делать? Меня отдадут под трибунал?
– Вот, возьми пока мой автомат.
– А что ротный скажет? Кто я теперь без винтовки? Знаешь, что может быть за утрату личного оружия?
– Винтовку можно найти в траншее. Раненых уносили без оружия. Их винтовки где-то здесь. Поищи.
– А номер?
– Да кому теперь нужен твой номер? Давай, пока тихо. Где-нибудь найдём.
Алёхин побежал по траншее. Он перешагивал через стволы деревьев, протискивался мимо своих товарищей, которые копошились повсюду, выбрасывали из-под ног землю, поправляли брустверы, извлекли из завалов свои вещмешки, боеприпасы и личные вещи. Алёхин заглядывал в пустые ячейки, откуда только что вынесли убитых и раненых. Он уходил всё дальше и дальше, где искать винтовку было уже бессмысленно. Но остановиться он уже не мог.
– Ты кого ищешь, Алёхин? – окликнул его сержант Смирнов, когда курсант заглянул в его ячейку. – Воронцов жив?
– Жив. А винтовку мою… Взрывом, видать… Вот ищу себе другую.
– Ты что же, мудак, на бруствере её, что ли, оставил?
– Может, и на бруствере. Разбило в дребезги.
– Вдребезги. Котелок небось от осколков спрятал. Ищи теперь, раззява. Скоро атака. С чем в бой пойдёшь?
Алёхин не ожидал, что сержант Смирнов, этот простецкий малый, балагур и насмешник, который не имел привычки тыкать курсантам под нос своими сержантскими петлицами, может быть таким жёстким. «Вот он и доложит теперь лейтенанту, что я потерял винтовку», – шевельнулся в груди у Алёхина новый страх. Голова его гудела, и во время резких движений её нужно было придерживать.
– Оружие собрали и унесли туда. – Сержант махнул рукой в тыл.
«Нет, Смирнов не доложит, не такой он человек», – успокоился Алехин, с благодарностью посмотрел на коротко остриженный, в потных потёках затылок сержанта. Одним броском, который освоил уже здесь, на передовой, в окопах, он выбрался из траншеи и побежал туда, куда уносили раненых. Голову от боли раскачивало, виски сдавливало какими-то вибрирующими спазмами. Он поддерживал голову обеими руками. Каждый шаг ударами боли отзывался в затылке.
– Куда это он? – Из траншеи выглянул помкомвзвода Гаврилов. – Алёхин! Куда?! Ты ранен? Нет? Назад!
Алёхин в нерешительности остановился. Оглянулся. Он хотел было крикнуть старшему сержанту, что сейчас же вернётся, что он вовсе не ранен и не струсил, что только до старшины и обратно, но в это время тяжёлый снаряд, упруго шелестя, будто продираясь по тесному коридору, пролетел над обороной второго взвода и лёг на пригорке неподалёку от санитарных машин. Другой тут же поднял чёрную грязь на дне лощины. Третий тоже упал с недолётом. Так начинался первый артиллерийский обстрел, один из многих, которые предстояло пережить подольским курсантам в эти дни под Юхновом. Тяжёлые 105– и 150-миллиметровые снаряды полевых гаубиц вспарывали землю в лощине и в поле, вокруг шоссе и в березняке. Курсанты и десантники снова замерли в ячейках.
Вскоре стало ясно, что немцы сконцентрировали огонь своей артиллерии и миномётов в узком коридоре вдоль шоссе. А это могло означать только одно: они готовили атаку и артогнём пытались проломить коридор. Мины с чавканьем и резким металлическим хряском ложились так плотно, что, казалось, немцам и получаса будет достаточно для того, чтобы перепахать всё пространство справа и слева от шоссе вместе с окопами залёгших здесь людей, изорвать своими осколками и погубить всё живое.
Курсант Денисенко снова впал в состояние полной подавленности и был похож на сумасшедшего, который вот-вот сделает с собою что-то последнее, чтобы положить конец своим мучениям.
– Всё! Мины! Мины! От них в окопе не спрячешься! Нам крышка! Неужели это кому-то не понятно?! Уведите меня отсюда! У-ве-ди-т-те-е!
На него уже не обращали внимания. Никто его не жалел. Никто не утешал. Никого он уже особо и не раздражал.
Остро, сквозь маслянистую вонь толовой гари, запахло свежей мочой. Воронцов оглянулся и увидел, как по дрожащим штанам Денисенко расплывается тёмное пятно. «Ну, вот и ладно, – подумал он, – может, теперь ему станет легче».
– Да воскреснет Бог, – шептал второй номер пулемётного расчёта курсант Краснов, сжимая в грязных бледных ладонях маленькую бронзовую иконку-складень, – и расточатся врази его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его…
«Молись, Краснов, молись, браток», – подавленно и в то же время с надеждой думал Воронцов, вжимаясь в свой ровик и вслушиваясь то в подвывающий свист очередной мины, чтобы определить, куда она упадёт, то в слова молитвы курсанта Краснова. Воронцов и раньше, ещё в училище, видел у Краснова этот маленький, величиной с карманное зеркальце, складень. Краснов носил его аккуратно завёрнутым в белый носовой платок в кармане гимнастёрки вместе с письмами из дома. Никому никогда не показывал. За это могли отчислить из училища, исключить из комсомола.
– Да что же наша-то артиллерия молчит?! Твою капитана-мать! Заступиться за нас некому…
– Точно лупят.
– Против ихнего калибра нашим лучше помолчать.
– Будто ёлочки сажает…
– Чтоб мне неделю горячей каши не видать! Их корректирует наблюдатель! Бьют с закрытых позиций. Начинали робко, а сейчас лупят по самым головам. – Помкомвзвода Гаврилов достал из полевой сумки бинокль. Никогда прежде Воронцов бинокля у него не видел. Должно быть, трофейный. Гаврилов человек бывалый, разжился нужной вещью в первом же бою. Сквозь копоть и дым Гаврилов, как ни старался изловчиться и повыше высунуться из окопа, ничего не мог разглядеть там, куда время от времени выглядывали наблюдатели. За рекой и широкой лощиной, в которую переходила пойма, стеной стоял лес. В воздухе то и дело рыскали в поисках цели осколки, фыркали, как живые злобные существа, и Гаврилов приседал на корточки и матерился.
Дивизион капитана Россикова молчал, и было непонятно, то ли он полностью уничтожен ещё во время бомбёжки и не осталось ни одного исправного орудия, то ли артиллеристы действительно не хотели себя обнаруживать стрельбой по не определённым целям, готовясь к тому, что ещё должно было произойти, и произойти скоро, вот-вот. Должен же быть смысл у этого артобстрела. Не просто же так немцы бросали снаряды по площадям, будто ощупывая позиции курсантов и десантников.
Непосредственно по шоссе немцы огня не вели. На дорогу не упала ни одна бомба. Снаряды и мины тоже ложились вокруг.
Удары тяжёлых снарядов стали редеть. Только мины хряскали по обрезу лощины с прежним остервенением.
Помкомвзвода Гаврилов снова высунулся с биноклем из траншеи.
– Вижу Машину красу… – вдруг засмеялся он сдержанным холодным смешком и, не отрываясь от бинокля, позвал Воронцова: – Иди-ка сюда. Ты, кажется, у нас мастер по три пули подряд в «десятку» выкладывать? Давай, сержант. Есть возможность отличиться.
Миномёты перенесли огонь в глубину обороны курсантов. Атаку следовало ждать с минуты на минуту. Как они пойдут, с танками или без танков, было пока неясно.
Когда Гаврилов окликнул его по фамилии, Воронцов вздрогнул. Ему казалось, что в этой огненной кутерьме, среди ужаса и смертей, все забыли о нём. Холодные мурашки пробежали между лопаток, словно его самого только что взяли на мушку и вопрос жизни и смерти решали мгновения, которые неминуемо истекут. Точно такое же ощущение он испытал перед первой атакой. Надо было справиться с собою. Он протёр тряпицей затвор и прицельную планку, продул мушку в холодном влажном колечке намушника. Он как будто нарочно оттягивал свой выстрел. Словно надеялся, что немецкий корректировщик, которого пока ещё никто, кроме Гаврилова, не видел, выполнив свою задачу, сам исчезнет с передовой и больше не будет приносить им вреда. А значит, и высовываться, стрелять в одиночку и убивать этого немца станет просто незачем.
«Что же это я, – спохватился Воронцов, – немца жалею? Насильника? Супостата? А может, он уже мою семью… Сестрёнок… Или я боюсь его? Нет, я его не боюсь. Я его теперь не боюсь».
– Чего ты её трёшь? – сказал тем же тихим холодным голосом Гаврилов, словно боясь спугнуть цель; видимо, он понял смуту в душе Воронцова. – Давай скорее, пока не ушёл.
– Дай бинокль.
– Вон, видишь, сосёнка без макушки? На ней сидит. – И Гаврилов протянул ему трофейный бинокль на узком глянцевом ремешке.
Немец был в камуфляжной накидке и каске, обтянутой такой же пятнистой материей. Одной рукой он держал винтовку, а другой бинокль. Вот повернулся. Воронцов отчётливо увидел профиль резко очерченного лица. На винтовке что-то блеснуло. Так ведь у него снайперская винтовка!
– Это не корректировщик.
– А кто же?
– Снайпер. Обживается. Высматривает. Видимо, только что забрался туда. Веточки обламывает. Для стрельбы. Винтовку ещё не пристроил.
– Тогда прячь голову, парень. Пока он тебя не заметил.
Возле Воронцова, на дне траншеи, сгрудились курсанты. Гаврилов приказал им замереть. Они в одно мгновение присели. И теперь терпеливо ждали, что будет.
– Он меня не видит, – сказал Воронцов. – Наблюдает в бинокль за правым флангом.
– Всё правильно, – отозвался Гаврилов. – Прямо по фронту только новичок и слишком нетерпеливый может повести огонь. Этот решил стрелять вдоль фланга, чтобы его как можно дольше не обнаружили. Но ты головой не крути, он и тебя не пожалеет.
– Может, лучше пускай Селиванов – из пулемёта? Повернее будет, товарищ старший сержант?
– Нет, Воронцов, стреляй ты. Селиванов только размажет. А тут надо так: один патрон – один немец.
Гаврилов торопил. А торопиться в таких случаях не надо. Тут, как на засидке на кабанов. Выстрелить удастся раз или два, не больше. А поэтому сделать эти выстрелы надо точно. Один патрон – один немец… Легко сказать.
– Сейчас, – отозвался Воронцов, унимая дрожь в руках.
Поделиться книгой: