Помоги проекту - поделись книгой:
Л. Н. Толстой крайне резко отзывался о захвате Австрией Боснии и Герцеговины в 1908 году.
«Это какая-то шайка разбойников, – говорил он, между прочим, и по адресу Австрии. – Уже создался свой жаргон: аннексия, компенсация и прочее. Мне одна сербка прислала письмо. Спрашивает, как быть дальше. Я сейчас ей пишу ответ[39]. Пусть сербы спокойно занимаются своим трудом. Не надо нового кровопролития»[40].
Братоубийственная война 1885 года оставила глубокий след в памяти сербского и болгарского народов. Н. А. Епанчин, будущий директор Пажеского корпуса (1900–1905) посетил в конце лета 1899 года Болгарию и Сербию. Тогда в Сербии свирепствовал король Милан Обренович, хотя он считался только Главнокомандующим сербской армией, а королем был его сын Александр, впоследствии зверски убитый вместе с королевой Драгой, вследствие заговора «черноруковцев». В Белграде, кстати, Епанчин встретил только что выпущенного из тюрьмы Николу Пашича, который вскоре надолго займет премьерское кресло и сильно отметится в сербской истории.
Генерал Н. Епанчин отмечал в своих мемуарах, с каким выражением большинство болгар презрительно, с ненавистью и злобой называли сербов словом «сербит»[41]. Сербы относились к болгарам столь же презрительно. По воспоминаниям другого очевидца, один серб-патриот возмущался
В ходе Великой войны, 9 октября 1915 года под напором немецких, австро-венгерских и болгарских войск, сосредоточенных против Сербии, был взят Белград. Сотни тысяч сербов вынуждены были сняться с обжитых мест и эвакуироваться в малодоступные ущелья Албании усеивая скорбный путь множеством трупов… В результате проведенной операции к началу декабря вся территория Сербии была оккупирована. 26 ноября из Призрена эвакуировалось и сербское правительство. Остатки сербской армии, выжившие в условиях тяжелого перехода (150 000 человек), в январе 1916 отошли в Албанию, откуда были эвакуированы на союзных кораблях на остров Корфу. Впоследствии части сербской армии воевали на Салоникском фронте.
Правительство кайзеровской Германии допускало, что Россия, не готовая к войне, возможно, не поддержит Сербию, но этого не случилось. Вызов центральных держав все-таки вынуждены были в Петербурге принять. Руссское правительство, в конечном итоге, не сочло достойным для России оставить без защиты Сербию, как это имело место в 1908 году. К тому же, снова уступив, Россия рисковала потерять титул великой державы, и ей грозила малоприятная перспектива встать в один ряд с державами второстепенными. «Вскоре, – писал А. И. Солженицын, – примчались сербы, нам родные, Был пышен быстрый съезд Двора, И проходили запасные под клики громкого “ура!”[43]».
Парадоксально, но для защиты Сербии русским войскам пришлось пересечь границу с Восточной Пруссией. Это, как известно, было сделано под нажимом Франции, главного кредитора России, попавшей в сложную ситуацию из-за стремительного наступления германских армий на Париж. На решения Русского правительства, несомненно, давили огромные кредиты, взятые у французских банков. В «Истории Гражданской войны» (изданной в СССР в 1938 году) делался акцент на зависимость России от многомиллиардных займов, полученных от французских банкиров. По военным соглашениям между Россией и Францией Николай II должен был двинуть свои армии в наступление против Германии на четырнадцатый день после объявления войны. В это время на Западе германские корпуса неудержимо катились через Бельгию, стремительно приближаясь к Парижу, и оттуда в Петроград неслись панические требования – скорее выступить против Германии.
Тридцатого июля русский военный агент в Париже граф Игнатьев срочно доносил в Ставку: «Французские армии перейти в наступление в ближайшем уже едва ли смогут. Я ожидаю в самом лучшем случае медленного отступления… Весь успех войны зависит всецело от наших действий в ближайшие недели и от переброски на русский фронт германских корпусов». Напрасно генерал Жилинский, главнокомандующий Северо-западного фронта, считал наступление в Восточную Пруссию заранее обреченным на верную неудачу, напрасно начальник Генерального штаба генерал Янушкевич отговаривал от немедленной атаки – из Парижа торопили. Французский посол Морис Палеолог обивал пороги министерства, добиваясь перехода русских армий в наступление. И 31 июля главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, дядя царя, по прозвищу «большой Николай», сообщал Палеологу, что «виленская и варшавская армии начнут наступление «завтра утром на рассвете». Неподготовленные русские армии вторглись в Германию»[44].
Спасение для Франции пришло из России. Кайзер Вильгельм, не ожидавший такой быстроты от русских генералов, вынужден был замедлить поход на Париж. Германское главное командование перебросило на Восточный фронт гвардейский резервный корпус и ХI стрелковый корпус со 2-й кавалерийской дивизией. Еще до подхода этих подкреплений немецкие полки перешли в наступление и опрокинули русских. Пять дивизий, переброшенных с Западного фронта, приняли позже участие в окончательном разгроме русской армии в Восточной Пруссии. Русская армия потеряла 20 тысяч убитыми и 90 тысяч пленными, лишилась всей артиллерии. Два корпуса – ХIII и ХV – были окружены и полностью попали в руки немцев. Однако Париж был спасен.
Еще до исхода боя в Восточной Пруссии Палеолог записал в своем дневнике: «Сражение… продолжается с ожесточением. Каков бы ни был окончательный результат, достаточно уже того, что борьба продолжается, чтобы английские и французские войска имели время переформироваться в тылу и продвинуться вперед».
В день разгрома русских войск Сазонов говорил Палеологу: «Армия Самсонова уничтожена… Мы должны были принести эту жертву Франции».
Даже идейный вождь кадетской партии Милюков признавал впоследствии, что Россия в войне с Германией была орудием англо-французских капиталистов. К десятилетию войны Милюков писал в эмигрантском листке: «Я не ожидал тогда, что, так и не собравшись с силами, Россия пошлет миллионы своих сынов в окопы за чужое дело»[45].
Из 220 дивизий, имевшихся тогда у Германии, на русском фронте стояло не более 85 немецких дивизий. Если к этому прибавить войска союзников Германии, стоявшие против русского фронта, а именно 37 австро-венгерских дивизий, 2 болгарских и 3 турецких, то всего составится 127 дивизий, стоявших против русских войск[46].
В конечном счете, все эти дипломатические, военно-стратегические и политические просчеты и привели к роковой черте. Расплатой стало поражение России в Первой мировой войне, революционная смута и крушение русской государствености.
1914 год внешне начинался совершенно спокойно, и ничто не предвещало надвигающейся катастрофы, разве что Брюсов календарь туманно предсказывал на тот год: «Великая перемена в некотором знаменитом государстве, новый образ правления в некоей республике; славное побоище, великий государь воцарится». Для любителей астрологических прогнозов в этом календаре были предсказаны «32 несчастливых дня» в 1914 году, и среди них 17 июня и 20 августа (л. арх.). На этот раз любители мистики были разочарованы. Покушение на Франца Фердинанда состоялось 15 июня, а начало войны Германии с Россией – 19 августа…
Начиная с января 1914 года, в дневнике императора Николая II начала появляться балканская тематика:
7-го января. Вторник.
…
11-го января. Суббота.
…Принял до докладов – румынскую, сербскую и болгарскую военные миссии…
17-го января. Пятница.
…После молебна осмотрел внутренние помещения и уехал в Зимний дв., где посетил наследного [принца] сербского – Александра. Привез его в Царское…
20-го января. Понедельник.
25-го января. Суббота.
…
Содержание переговоров Николая II с Николой Пашичем доподлинно неизвестно, но, поскольку Пашич зарекомендовал себя как весьма осторожный и прагматичный политик, можно предположить содержание той беседы. Кроме вопросов военно-технического сотрудничества и политической поддержки Сербии со стороны России, могли затрагиваться и другие вопросы. Пашич был тогда не в последнюю очередь весьма обеспокоен всесилием офицерской сербской организации «Черная рука», создававшей двоевластие в стране и проводящей авантюрную на тот момент политику создания «Великой Сербии». Фактически оба государства, Россия и Сербия, не были готовы к войне. Сербия была истощена двумя предыдущими войнами – с Турцией и Болгарией, а Россия – войной с Японией и внутренней смутой 1905 года. «Сегодня в наших интересах, – заявлял Н. Пашич, – чтобы Австро-Венгрия просуществовала еще 25–30 лет, до тех пор, пока мы на юге не освоим все настолько прочно, что эти территории нельзя будет от нас отделить»[49].
Премьер Н. Пашич, которого в среде «черноруковцев» называли обидным прозвищем «Иуда», не пользовался популярностью у сербского общества. Во всяком случае, Верховский это отмечал, описывая реакцию зрителей белградского кинотеатра при появлении на экране Пашича (С. дн. 2.II).
Смещения Пашича безуспешно добивались лидеры «Черной руки», видя в нем серьезное препятствие для проводимой ими на тот момент политики. Несомненно, что Пашичу нужно было заручиться поддержкой всесильного российского императора.
Сербская газета «Самоуправа» 31 января (13 февраля) 1914 года писала по случаю возвращения Пашича и наследника королевича Александра из России в Белград: «…Император, царский дом, политические деятели оказали нашему наследнику сердечное внимание, а сербский премьер удостоился особого благоволения великого славянского Царя…».
Переходя к политическим переговорам в Петербурге, газета писала, «что переговоры покрыты тайной, однако, имея в виду непрестанное стремление России к сохранению мира, в чем не может быть никакого сомнения, переговоры эти касались мер достижения означенной цели». По поводу различных комментариев относительно стремления России к возобновлению Балканского союза, газета писала, «что только такой союз мог бы твердо обеспечить мир и спокойствие всей Европы. К сожалению, в силу слишком сильного возбуждения народных чувств, после последних войн, комбинация эта пока неосуществима, но существующая солидарность Румынии, Сербии, Греции и Черногории и их дружественные отношения служат прочным залогом сохранения установленного бухарестским договором равновесия, и противодействует возможным покушениям на незыблемость мира». В заключение газета писала, что переговоры в Петербурге в этом направлении имели важное значение. «Результатом их могут быть вполне довольны все истинные сторонники мира и спокойствия на Балканах»[50].
В то время дипломатическое и военное ведомства Российской империи конфликтовали друг с другом в области разведки, политики и стратегии на Балканах, но при этом одинаково не имели цельного подхода к проблеме спора между Сербией и Болгарией. Даже самые решительные офицеры-генштабисты питали иллюзии относительно возможности компромиссного решения македонского вопроса и сербо-болгарского примирения. В российской дипмиссии в Белграде в судьбоносном 1914 году также не было полного единомыслия в вопросе проводимой политики, и Верховский отмечал это в своем «Сербском дневнике».
В художественной литературе (например, у В. С. Пикуля в книге «Честь имею») встречалось даже такое, совсем уже крайнее предположение, что вокруг российского посланника Гартвига крутились, под его руководством, «бесы и бесенята», и что в связи с этим в высших правящих сферах России вполне могла зародиться идея установления негласного контроля за политической и военной ситуацией как в Сербии, так и в русском представительстве. Для такого «контроля» и был якобы командирован цензор-ревизор[51].
Можно считать простым совпадением, что на следующий день после встречи государя императора Николая II с Н. Пашичем, в Белград «по высочайшему соизволению» был откомандирован бывший личный камер-паж императора, Генерального штаба капитан Александр Верховский.
Император Николай II с 25 марта до 5 июня 1914 года находился с семьей на отдыхе в Крыму, и ничто не предвещало скорого наступления катастрофических событий…
Командировке Верховского в Сербию в 1914 году предшествовали важные исторические события на Балканах. Чтобы убедиться в правоте высказывания Бисмарка о Балканах, как о «пороховой бочке Европы», достаточно вкратце ознакомиться с историей Сербии, как в Высших учебных заведениях императорской России:
«
В культурной жизни сербского народа и в создании новой сербской литературы очень важную роль сыграло переселение значительной части сербов с Балканского полуострова в пределы Австро-Венгрии.
Но когда австрийцы были остановлены и австро-венгерское войско после целого ряда неудач в Старой Сербии начало отступать, положение сербов оказалось чрезвычайно тяжким. Турки не могли простить неверной расе восстание против их владычества и оказанную ею австрийцам помощь. Сербы переживали дни страданий и испытывали настроение, в сильных выражениях охарактеризованное в одной записи 1690 года: “Ох, ох, ох, увы мне. Лютый страх и беда были тогда; мать разлучали от детей, от сына отца; молодых брали в плен, старых рубили или душили. Тогда люди призывали на себя смерть, не дорожили жизнью, чтобы избавиться от проклятых турок и татар. Увы мне, туча лютая”.
Среди таких ужасных условий лучшие люди сербского народа, стоявшие во главе народного восстания, народные вожди, священники, монахи, горожане, население равнин и придорожных местностей, не выдержали и, спасаясь от мести турок, покинули родину. В числе 100 000 человек, предводимых патриархом Печским Арсением III Черноевичем, они перешли в Венгрию в плодородные и опустевшие равнины, с которых ранее разбежалось из страха перед турками мадьярское население. Австрийские военные власти поддержали это выселение, рассчитывая, что воинственный, привыкший к борьбе с турками народ сербский будет наилучшим оплотом южной границы монархии от турецких нападений.
21 августа 1680 года император Леопольд I издал привилегии, которыми определялось положение переселившихся сербов в Австро-Венгрии. Этими привилегиями за сербами была признана свобода вероисповедания и церковное самоуправление, им были даны и другие обещания. На самом деле на воинственных сербов, хранивших народное самосознание и гордых своим историческим прошлым, смотрели с боязливым недоверием: опасались, как бы они не стали мечтать о воссоединении с остальными соотечественниками, занимавшими обширные земли от Тимоко до Адриатического моря.
Переселившиеся сербы не переставали настаивать на выполнении данного им обещания объединиться в особую политическую автономную группу в одном краю, в так называемой Малой Валахии между Саввой и Дунаем.
На это австрийское правительство не хотело дать согласия, и переселившиеся из Старой Сербии сербы оставались разбросанными в большем или меньшем числе на огромном пространстве от Землина до Пешта и от Семиградья до Венецианской границы. Более компактно живущими оставались сербы на самой границе с Турцией, в мирное время находившиеся в суровом подчинении военным властям, а во время войн становившиеся в первые ряды армии.
Сербов принуждали праздновать католические праздники, мешали им строить свои церкви, исполнять свои обряды: православное духовенство подвергалось гонению, сербские церкви разрушались, монастыри отбирались военной силой и отдавались католикам. Религиозный террор был особенно силен в правление Марии Терезии, которая была в руках своих духовников-иезуитов и хотела силой обратить православных в унию.
Вполне понятно, что на новой своей родине сербы не могли быть довольны, находясь в таких трудных условиях. Вместо желанного приюта, они испытывали новые преследования и страдания, и горькие чувства проникали в души народных вождей.
“Целые 15 лет после перехода в Австрию блуждали бедные осиротелые пришельцы в чужой земле, как иудеи, не имея определенного местожительства, живя в землянках, поражаемые болезнями и голодом, гонимые австрийскими военными властями, мадьярскими жупаниями и иезуитскими миссионерами, униженные и презренные всеми”, так говорил владыка Исайя Дьякович. И они горько сетовали, что оставили свою старую родину.
Только со вступлением на престол Иосифа II изменились к лучшему условия, в каких находился сербский народ. Император, отличавшийся веротерпимостью и справедливостью, нуждаясь в сербах, как опоре в своей борьбе с мадьярами, склонил на свою сторону немадьярские народности в Венгрии и даровал сербам целый ряд уступок. Они получили свободу вероисповедания, право беспрепятственно строить свои церкви, не были обязаны праздновать католические праздники.
Венгерский собор 1791 года отменяет все исключительные законы, направленные против сербов, и дает им гражданские права…
После столетних испытаний и борьбы в конце ХVIII века сербы в Австрии получили наконец религиозное равноправие и гражданские права и после целого ряда бунтов и выселений добились более сносных условий жизни. Из вековой борьбы они вышли с некоторыми потерями после исчезновения небольших поселений в Верхней Венгрии, после унии в Жумберку и выселения в Россию, но они удержали православие, оставались национально сильными, приноровились к условиям новой жизни, достигли организации просвещения и положили начало народной культуры и литературы.
Перейдя в Австрию, сербские переселенцы приносили с собой известную балканскую культуру, средневековую письменность, ремесленные цехи и торговые содружества, отчасти и недвижимую собственность. В новой родине они нашли известное число сербов, ранее здесь поселившихся и усвоивших западную культуру. Эти старые и новые переселенцы создали одно национальное целое, быстро приспособившееся к новым условиям жизни: уже в начале ХVIII века у них была своя церковная организация, свои школы, свои цехи и торговые общества, свои сословия.
Небольшое число сербов дворян, получивших австрийское дворянство за заслуги на полях битв, быстро теряли народность, и только в исключительных случаях немногие их них принимали участие в национальной деятельности. Сначала военные шли заодно с народом в его борьбе за религиозные и граждански права, но, чем далее они входили в военную среду и становились царскими людьми, офицерами на государственной службе, тем чаще выделялись из народа и постепенно становились равнодушными к потребностям народа, из которого вышли. Их место во главе народа заняли горожане, купцы и ремесленники, которые пришли с Балкан с известными знаниями, организацией и капиталом и сразу завоевали значимое положение в малодеятельной военной и дворянской Венгрии.
А. И. Верховский в своем дневнике отметил совершенное спокойствие и безмятежность, царившие в 1914 году в Белграде. Как всегда, на улице не было ни пьяных, ни полиции…
В частности, Верховским описано посещение известного и популярного в Белграде «Русского клуба» (С. дн. 16.II).
Другой очевидец, русский публицист Виссарион Григорьевич Комаров, посетивший это почтенное собрание в светлые пасхальные дни 6–12(19–25) апреля 1914 года, как бы дополнял воспоминания Верховского интересными подробностями, которые вполне уместно привести здесь с небольшими сокращениями. Комаров вспоминал: «На второй день праздника устраивал вечер русский клуб.
Русский клуб – это наше славянское общество, с той только разницей, что в России славянское общество имеет круг членов очень ограниченный и из людей, специально интересующихся славянским вопросом, в то время как русский клуб в Белграде собирает вокруг себя большинство молодежи и все лучшее сербское общество.
Раз в год клуб дает славянский бал, который считается лучшим балом сезона; на нем обыкновенно присутствуют король, наследный королевич, весь двор и вся местная знать. Русский клуб имеет хорошее помещение, библиотеку, бесплатные курсы русского языка, делает постоянные собрания, знакомя сербское общество с русской жизнью и нашей музыкой и литературой.
Русский клуб к 9-ти часам был уже битком набит. Было очень много офицеров, было несколько священников, присутствовал русский посланник с дочерью и весь состав посольства с семьями. Вечер начался чтением стихов гр. Ал. Толстого, которые читал известный московский артист Андреев, который приглашен сюда режиссером королевского театра. Затем была музыка, потом начались танцы. Сначала танцевали сербское коло, в нем приняли участие все присутствующие, даже священники. В конце вечера танцевала «русскую» княжна Андроникова, да так танцевала и имела такой успех, что казалось, что зал развалится от аплодисментов…
Выходя из русского клуба, я пошел на Калимегдан.
Я стоял, очарованный чудной, горячей южной ночью. Снизу неслась заунывная, за душу берущая песня. Это… пели рыбаки. Заунывная песнь плакала, что турки на Косовом поле убили отца, и мать у колыбельки своего маленького сына молит Бога, который все может, чтобы ее мальчик вырос сильным и храбрым, отомстил за смерть отца и помог своему королю освободить Сербию и создать большое могучее царство…»[53].
А. И. Верховский замечал такие отличительные черты сербских офицеров, как простота в общении, но вместе с тем халатность и необязательность. То же замечал и атташе В. А. Артамонов. Простота общения в армейской среде принимала «крайние» формы. Верховский был весьма удивлен, когда увидел, как унтер-офицер отдал честь с папиросой в правой руке…
Наверное, отчасти такие черты сербов можно объяснить тем, что сербы (как и русские) любили кайф, созерцательность, неторопливость, мечтательность…
Турецкий генерал Фуада паша в своей книге, упоминаемой в дневнике А. Верховского, поднял важный мировоззренческий вопрос: «
Полковник Верховский, сам не лишенный романтизма, описывая события по подавлению анархии в Нижегородской губернии, в бытность свою командующим Московским военным округом, так написал в дневнике 1917 года: «
Как тут не вспоминить Ф. М. Достоевского («Братья Карамазовы»), вложившего в уста старца Зосимы такие слова: «Исступления же сего не стыдись, дорожи им, ибо есть дар Божий, великий, да и не многим дается, а избранным».
Для понимания ситуации в Сербии в 1914 и 1917 годах следует отметить, что в силу исторических обстоятельств в этом государстве не возник слой аристократии, не было сверхбогатых людей, сословные перегородки отсутствовали, рабочий класс был малочисленным. Не было и культурной пропасти между социальными слоями сербского общества. В то же время в военной среде имела место, как отмечал Верховский, «кружковщина» и «протекция». Военное общество, писал Верховский, было разбито на «кружки» которые «тянут своих» и рекомендуют «хороших» офицеров (С. дн. 8.II).
В Белграде в воспаленном воображении военной верхушки и в среде сербских радикалов прочно укоренилось убеждение, что боснийские сербы под австрийским владычеством «страдают», и готовились к его освобождению. Однако наблюдательный Верховский так не считал. Во всяком случае, его беседа с простой сербкой, у которой были родственники в Австро-Венгрии, позволяет сделать такой вывод (С. дн. 11.II).
Популярный в народе сербский король Петр к 1914 году был стар, болен и утратил значительную часть своей былой активности. К тому же его деятельность ограничивалась в основном представительскими функциями. Рупор националистов газета «Пьемонт», издававшаяся при участии «Черной руки», получала финансовую поддержку от наследника сербского престола принца Александра Карагеоргиевича, младшего сына короля Петра, в то время вполне сочувствовавшего идеям заговорщиков. Однако реальными вершителями судеб Сербии в то время была группа радикальных военных, расправившихся в 1903 году с Обреновичами и приведших Карагеоргиевичей к власти. Именно они диктовали государственную стратегию, заняв ключевые посты в силовых структурах, взяв под контроль Скупщину и финансы. Конечной целью они ставили восстановление Великой Сербии в границах аж ХIII – ХIV веков. Один из руководителей «Черной руки» воевода Радомир Путник (в присутствии Верховского) обрушивался с критикой на вмешательство политиков в военные дела, однако сами члены этой организации весьма активно вмешивались в политику. В результате двух победоносных для Сербии Балканских войн влияние экстремистски настроенных «черных полковников» чрезвычайно возросло. Эта группа военных упорно толкала Сербию к новой войне. Газета «Пьемонт» писала еще в 1912 году, что война между Сербией и Австро-Венгрией неизбежна и что, если Сербия желает сохранить свою честь, она может сделать это только через войну.
«Создалась ситуация безответственных факторов, – писал Н. П. Полетика, – когда страной правили не те, кто официально стоял у кормила власти, а всюду, во всех областях государственной жизни, во всех винтиках государственного аппарата всем руководила тайная организация, направлявшая внешнюю и внутреннюю политику государства, не считаясь с конституцией и парламентом, в интересах избранных кругов военщины, находившейся в личной дружбе с сербским престолонаследником Александром»[55].
В июле 1914 года начальник Генштаба сербской армии Радомир Путник потребовал от короля отставки премьер-министра Николы Пашича, чей курс уже казался экстремистам недостаточно «сербским». Только энергичное вмешательство российской дипломатии и заступничество наследника престола королевича Александра сохранило кабинет Пашича. Сербские горячие головы (по современной терминологии – ястребы) были убеждены: Сербия начнет войну, Россия будет вынуждена ее поддержать, и все чаяния сербского народа по территориальному воссоединению и освобождению «братьев славян» будут удовлетворены.
Н. Пашич сумел вывезти на о. Корфу важные документы, которые оставались в частной коллекции до его смерти в 1926 году. Оккупанты все же похитили от 10 до 90 % документов МИДа Сербии за период с 1871 по 1914 год, вывезли их в Вену, где специальная комиссия их «обработала», вследствие чего появилось много фальшивок, сбивавших исследователей с истины. Гитлер использовал эти материалы для обоснования своих авантюристических планов из-за пресловутой «славянской опасности».
Отставной австрийский офицер-разведчик Макс Ронге в 1925 году издал книгу «Мастер шпионажа», в которой описал, как производилась «стилизация» так называемых «сербских трофейных документов», т. е архивных материалов, вывезенных из Сербии австро-венгерскими оккупационными властями в 1915–1916 гг. и затем тенденциозно препарированных австро-венгерской службой контрпропаганды в целях оправдания агрессии Центральных держав против Сербии. Ронге не скрывал, что в документах делались купюры, вносились произвольные дополнения, часть материалов фальсифицировалась[56]. Состряпанные таким способом «произведения» были включены еще в 1919 году в официальное издание австрийского министерства иностранных дел под названием «Дипломатические документы по предыстории войны 1914 г.»[57].
Вопреки устоявшемуся мнению, наследник австро-венгерского престола Франц Фердинанд выступал против антисербских акций, был противником войны с Россией, ратовал за возрождение союза трех императоров, а в апреле 1914 года обсуждал план реализации преобразования дуалистической империи в «Соединенные Штаты Великой Австрии», то есть эрцгерцог планировал создание в центре Европы объединие славянских государств, построенное на строго католической базе, с тем чтобы оно стало опорой против православной России. Это категорически не устраивало милитаристские круги Германии, которые полным ходом вели подготовку к предстоящей войне.
Проекты Франца Фердинанда по реформированию государственного порядка перечеркивали планы Сербии сплотить вокруг себя всех южных славян. Когда планы Франца Фердинанда стали известны лидерам «Черной руки», те, основываясь на объективных сведених, полученных от своей агентуры вдруг поняли, что славянские народы, находящиеся под владычеством Австро-Венгрии, не захотят потерять с таким трудом обретенный порядок, стабильность, автономию и относительный достаток. К 1914 году они уже коренным образом отличались от сербского населения, бывшего свободным от оккупации, но с большими амбициями и претензиями на власть в регионе.
Верховский не преминул это отметить. Так, он передал в «Сербском дневнике» мнение простой сербской женщины, у которой квартировал:
Сербская пропаганда изображала эрцгерцога как заклятого врага Сербии, но действительно ли сербские националисты были заинтересованы в убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда? Единого мнения по этому вопросу не существует. Из свидетельств современников, например, одного из функционеров «Черной руки» Чедомира Поповича, выходило, что Димитриевич, узнав о заговоре, хотел предотвратить его; Димитриевич (Апис) якобы опасался, что убийство Франца Фердинанда может быть использовано как предлог для нападения на Сербию, но предотвратить покушение ему не удалось[58].
Большинство историков все же считает, что Димитриевич вместе со своими сторонниками сербскими националистами, поняв, что время работает против них, решили действовать незамедлительно и устранить Франца Фердинанда, как главного врага своим планам – объединения в одно государство всех южных славян. Это убийство должно было, по мнению лидеров «Черной руки», послужить детонатором и вызвать под руководством «Млады Босны» восстание «угнетаемых» австрийцами боснийских сербов. В Сербии националистами была создана организация «Сербская национальная оборона», а для проведения диверсионных мероприятий в Боснии были созданы специальные отряды – четы.
Радикальные сербские политики никак не могли смириться с аннексией Австро-Венгрией у нее Боснии с 3 млн сербского населения. Да и само существование Сербии как самостоятельного государства было под большим вопросом и маленькая, но гордая Сербия постепенно становилась разменной картой в большой игре крупных держав. Верховский, после беседы со Штрандманом (с которым был согласен и наш военный агент в Австро-Венгрии, Зенкевич), писал: «
Время (1914 год) для движения в союзе с Россией к созданию Сербии в границах «Великой Сербии» было выбрано сербскими националистам совершенно несвоевременно. Тем более что подталкивать такие сумасбродные идеи с помощью теракта вообще было безумием. К тому же экономический и военный потенциалы Сербии, с одной стороны, и Австро-Венгрии и Германии – с другой, были несопоставимы. Количество сербских дивизий, участвовавших в победоносной войне с Болгарией, о которых упомянул Верховский в дневнике, было совершенно ничтожным по сравнению с мощью армий предполагаемого противника. По этим причинам шансов не только на победу, но даже на сколь-нибудь серьезное сопротивление у Сербии не было, несмотря на то, что сербы отличались чрезвычайной храбростью и патриотизмом и оказались по этим качествам едва ли не лучшим войском Европы. По мнению командира королевской гвардии полковника Стояновича, «
Очень эмоционально сильные стихи были написаны В. А. Гиляровским[59].
Сербия
И все-таки о проведении военной операции сербами, для поддержки «восставших» против австрийского «угнетения» боснийских сербов, при такой военно-политической обстановке, не могло быть и речи. Австрийская разведка наверняка знала о планах «Черной руки», поэтому австрийские маневры на территории Боснии в середине июня 1914 года, по-видимому, были призваны показать сербской стороне, что их авантюрные, с точки зрения Австрии, замыслы получат достойный отпор в случае попыток их осуществления.
Верховский, имевший немало встреч с сербской военной и политической элитой, и потому хорошо информированный, отмечал в своем дневнике (ссылаясь на мнение старшего доктора героической Первой Дринской дивизии Момчило Ивковича, члена радикальной партии с 25-летним стажем, товарища председателя Русского клуба): «
По мнению академика Ю. А. Писарева, сараевское убийство было делом рук революционной организации «Млада Босна». Это была ответная реакция террористов-патриотов на насильственное присоединение в 1908 году к монархии Габсбургов Боснии и Герцеговины. Ю. Писарев считал, что эту версию можно считать весьма доказанной, поскольку она базируется на достоверных источниках[60].
А. И. Верховский в «Сербском дневнике» делал акцент на важность географического и стратегического положения Албании, считая, что этот вопрос действительно был вопросом войны и мира для Австрии и Германии. Австрия не могла допустить, чтобы выход из Адриатики был закрыт какой бы то ни было враждебной державой, сделав из Адриатического моря – закрытое море. Германия, которая планировала когда-нибудь «инкорпорировать» Австрию, полностью поддерживала такую позицию (С. дн. 13.II).
Важность албанского вопроса видна из меморандума императора Австро-Венгрии Франца Иосифа от 1 июня 1914 года, отправленного германскому императору, из чего тоже можно сделать определенные выводы о расстановке сил: «Сравнив сегодняшнюю ситуацию с ситуацией, возникшей накануне большого кризиса (1912–1913), следует констатировать, что общий результат, если мы его будем сравнивать с позиции Австро-Венгрии и Тройственного союза (Германии, Австро-Венгрии и Италии
Военный агент России в Берлине полковник П. А. Базаров, указывая на пропаганду милитаризма в Германии, на силу милитаристских кругов, повсюду кричащих, что «война нужна была Германии, как гроза в душный летний день», предупреждал: «С настроением этим, несомненно, следует считаться…»[62].
О том, что Германия не останется в стороне в случае военного конфликта, заявлял и германский рейсканцлер: «Открыто противопоставив «славян» «германцам», он предупредил, что Германия никогда не оставит Австро-Венгрию одну, – «в верности союзу мы пойдем дальше дипломатического посредничества»[63].
Дальнейшее развитие событий отчетливо показало, что нужен был предлог, чтобы разгорелся общеевропейский пожар. Такой предлог был вскоре найден.
Глава II. Александр Верховский в Сербии
Офицер Генерального штаба не должен иметь своего имени.
Когда Генерального штаба капитан А. И. Верховский в январе 1914 года убывал в Сербию, он несомненно знал, что заграничные командировки российских секретных агентов носили двоякий характер: одни назывались официальными приглашениями, на условиях взаимности, другие были негласными, с военно-политическим заданием, иногда даже по чужим паспортам. В случае обнаружения подлога могли быть большие неприятности не только для агентов лично, но и для российских министров – военных и иностранных дел.
Хорошо известно, что слежка со стороны зарубежных спецслужб производилась не только за военными агентами, но и за всеми офицерами, окончившими академию Генштаба, поэтому им нужно было постоянно не терять бдительности. Для того чтобы офицеру-генштабисту можно было выехать за границу (обязательно в штатском «партикулярном» платье) с использованием льготы по оплате проезда, нужно было соблюсти определенные условия. Согласно правилам, таким лицам выдавались обыкновенные билеты со штемпелем «офицерский», но не иначе, как по предъявлении на этот предмет удостоверения, снабженного фотографической карточкой воинского чина в надлежащей военной форме, удостоверений, и своих заграничных паспортов. Выдача удостоверений возлагалась на комендантов городов и крепостей или исполняющих их обязанности воинских начальников и под их непосредственную ответственность за правильность выдачи[64].
Из мемуаров графа А. Игнатьева, атташе во Франции, можно узнать, что для русского военного главным затруднением при отъезде за границу являлось как раз переодевание в штатскую одежду, поскольку снимать военную форму в ту пору в России было строго запрещено, даже при нахождении в отпуске. Он же пояснил, как происходило временное расставание с военным мундиром при отъезде за границу. Переодевание в штатскую одежду происходило непосредственно на границе в кабинете начальника жандармского управления.
Служивший в разведке А. А. Самойло (1860–1963), и потому хорошо знавший предмет, писал о таких секретных зарубежных командировках, что успех здесь зависел от осторожности, предусмотрительности, ловкости агентов. Обычно вымышленным предлогом для таких поездок было ознакомление с историческими памятниками, достопримечательностями городов и т. п.[65].
Поделиться книгой: