Четверо Благочестивых. Золотой жук (сборник)

Затем министр передал нашему журналисту список всех злодеяний, совершенных этой удивительной четверкой.

Наши читатели, несомненно, не забыли подробности каждого из убийств, но необходимо напомнить, что ранее эти преступления между собой не связывались (так тщательно правоохранительные органы различных государств скрывали тайну “Четверых”), и что до сегодняшнего дня не публиковалось ничего, что сделало бы достоянием общественности сам факт существования этой преступной группы.

У “Мегафона” имеется полный список шестнадцати убийств, которые являются делом рук этих четверых.

– Два года назад, после того как был застрелен Ле Блуа, благодаря какому-то проколу в их почти идеальной схеме, некий детектив сумел опознать в человеке, выходящем из дома Ле Блуа на авеню Клебер одного из четверки. Три дня за ним наблюдали в надежде на то, что удастся схватить всех четверых. В конце концов он заметил, что за ним следят, и попытался скрыться. Его преследовали от самого Парижа, пока не окружили в одном кафе в Бордо. Прежде чем он был убит, преступник застрелил местного сержанта и еще двух полицейских. Его сфотографировали, и снимок ходил по всей Европе, но кем был этот человек, чем занимался и даже национальность его по сей день остается загадкой.

– Но четверка по-прежнему существует?

Сэр Филипп лишь пожал плечами.

– Они либо нашли замену, либо работают в неполном составе, – сказал он.

В довершение министр иностранных дел добавил:

– Я делаю это публичное заявление, чтобы люди узнали об опасности, грозящей не только мне, но любому общественному деятелю, который поступает вопреки желаниям этой злой силы. Вторая причина, заставившая меня пойти на этот шаг: я хочу, чтобы люди, зная правду, помогли тем, кто стоит на службе закона и порядка в нашей стране, да и в других странах, чтобы их бдительность смогла предотвратить дальнейшие преступления.

Последующее обращение за дополнительными сведениями в Скотленд-Ярд не принесло ничего нового, нам удалось лишь выяснить, что Департамент уголовного розыска поддерживает связь с начальниками полицейских служб на континенте.

Далее мы приводим полный список убийств, совершенных “Четверкой благочестивых”, снабдив их теми подробностями, которые удалось собрать полиции в каждом отдельном случае. Выражаем признательность Министерству иностранных дел за разрешение воспроизвести этот список.

Лондон, 7 октября 1899 г.

Томас Катлер, владелец швейной мастерской, найден мертвым. Умер при подозрительных обстоятельствах. Коронерское жюри[5] вынесло вердикт: “Умышленное убийство, совершенное неизвестным лицом либо группой неизвестных лиц”.

Установленная полицией причина убийства: Катлер (настоящая фамилия – Бентвич) был довольно состоятельным человеком и отличался крайне жестоким отношением к своим работникам. Трижды задерживался за нарушение фабричного законодательства. По предположению полиции, мотивом убийства могли стать и другие обстоятельства, более интимного характера, связанные с тем, как он обращался с работавшими на него женщинами.

Льеж, 28 февраля 1900 г.

Жак Эллерман, префект. Застрелен по дороге домой из оперы. Эллерман был известным распутником. После его смерти, во время следственных действий, было установлено, что он присвоил почти четверть миллиона франков из государственных фондов.

Сиэтл (Кентукки), октябрь 1900 г.

Судья Андерсон. Обнаружен в своей комнате задушенным. Андерсон трижды привлекался к суду по обвинению в убийстве. Он был вожаком группировки Андерсонов, участвовавшей в кровной вражде с семейством Хара. Он собственноручно убил семерых представителей клана Хара, ему трижды предъявляли обвинение, и трижды суд признавал его невиновным. Примечательный факт: в последний раз, когда его обвиняли в жестоком убийстве редактора “Сиэтл стар” и оправдали, он на глазах у всех присутствующих пожал руки подкупленным присяжным и поздравил их с успешным окончанием дела.

Нью-Йорк, 30 октября 1900 г.

Патрик Уэлч, известный взяточник и расхититель государственных средств. Бывший городской казначей, вдохновитель создания печально известного синдиката предприятий, занимающихся благоустройством дорог, деятельность которого была разоблачена “Нью-Йорк джорнал”. Уэлч был найден повешенным в небольшой роще на Лонг-Айленде. Поначалу предполагалось, что это самоубийство.

Париж, 4 марта 1901 г.

Мадам Деспар. Удушена. Этот случай тоже долгое время считался самоубийством, пока в руки французской полиции не попала определенная информация. О мадам Деспар нельзя сказать ничего положительного. Она была знаменитым “торговцем душ”.

Париж, 4 марта 1902 (ровно год спустя).

Месье Габриель Ланфин, министр связи. Найден застреленным в своем бруме[6] в Булонском лесу. По подозрению в убийстве был арестован, но вскоре отпущен его кучер. Он клялся, что не слышал ни выстрела, ни крика хозяина. В тот день шел дождь и прохожих в лесу было мало».

(Далее перечислены десять остальных случаев, подобных упомянутым выше, в том числе убийства Треловича и Ле Блуа)

Несомненно, это была превосходная статья.

Главный редактор перечитал ее у себя в кабинете и произнес:

– Весьма неплохо!

Репортер (которого звали Смит) остался очень доволен тем, как преподнесены добытые им сведения.

Министр прочитал ее дома в кровати за чашкой утреннего чая и, нахмурившись, задумался, не наговорил ли он лишнего.

Глава французской полиции прочитал ее перевод в «Ле Тан» (статья была переслана туда по телеграфу) и принялся в последних выражениях костить болтливого англичанина, который расстроил все его планы.

В Мадриде в Кафе Наций, на площади Солнца, Манфред с циничной усмешкой на устах и язвительными интонациями в голосе прочитал отрывки из нее трем слушателям. Двое весело рассмеялись, а третий низко склонил голову, и глаза его наполнились смертельным страхом.

Глава II. В палате общин

Кто-то (может, это был мистер Гладстон?[7]) заметил, что нет существа более опасного, более свирепого и более ужасного, чем обезумевшая овца. В то же время нам известно, что нет человека более опрометчивого, более несдержанного на язык и более gauche[8], чем дипломат, который по той или иной причине, что называется, сходит с рельсов.

В жизни того, кто приучает себя следить за своей речью в государственных советах разных стран, кого специально обучают, как осторожно ходить по полю, изрытому волчьими ямами дружественных сил и не угодить в ловушку, случаются моменты, когда практика и правила поведения, выработанные годами, вылетают из головы, и он начинает себя вести, как обычный человек. Почему такое происходит, невдомек обычным людям, но то психологически подкованное меньшинство, которое способно в общих чертах объяснять умственные процессы, происходящие в головах их сородичей, несомненно, имеет весьма разумное и вполне убедительное объяснение для подобного рода сбоев.

Сэр Филипп Рамон был натурой своеобразной.

Я сомневаюсь, что существует сила, способная остановить его после того, как он принимал какое-либо решение. Это был человек с сильным характером, волевым квадратным подбородком, большим ртом и глазами того голубого оттенка, который встречается у особенно безжалостных преступников и самых известных генералов. И все же сэр Филипп Рамон боялся (боялся так, как мало кто мог представить) последствий той задачи, которую он перед собой поставил.

Есть тысячи людей, которых можно назвать героями в физическом плане и трусами в плане моральном, людей, которые смеются в лицо смерти… и живут в постоянном страхе попасть в неловкое положение. Суды присяжных ежедневно разбирают дела из жизни… и о смерти таких людей.

У министра иностранных дел все было наоборот. Обычный человек, не колеблясь, назвал бы министра жалким трусом, потому что он ужасно боялся боли и смерти.

– Если это так вас беспокоит, – добродушно произнес премьер (разговор этот происходил во время заседания кабинета министров спустя два дня после памятной публикации в «Мегафоне»), – почему бы вам не отказаться от этого законопроекта? В конце концов, есть ведь дела и поважнее, которые палате тоже нужно успеть рассмотреть. Сессия уже подходит к концу.

Сидящие за столом согласно зашептались.

– Конечно, есть все причины отказаться. Нам еще избиение младенцев предстоит: законопроект Брайтевейта о безработных нужно проводить, а что на это скажет страна – одному Господу Богу известно.

– Нет! – министр иностранных дел грохнул кулаком по столу. – Я пройду через это, чего бы мне это ни стоило. Мы подведем кортесы, мы подведем Францию, мы подведем все страны Союза. Я дал слово, что законопроект будет проведен… И мы должны это сделать, будь тут хоть тысяча «Благочестивых», хоть тысяча угроз.

Премьер пожал плечами.

– Простите, Рамон, – произнес Болтон, заместитель генерального прокурора, – но меня не покидает ощущение, что вы поступили довольно неразумно, предоставив прессе такие подробности. Да, я знаю, мы все согласились с тем, что вы вправе сами решать, как быть с этим делом, но мне все-таки кажется, что вам не стоило быть столь уж… как бы это сказать… откровенным.

– Я не собираюсь обсуждать свое благоразумие, сэр Джордж, – чеканным голосом ответил Рамон.

Позже, прогуливаясь по дворцовому двору с моложавым канцлером казначейства, господин юрист короны, которого задел столь резкий ответ министра иностранных дел, ни с того ни с сего произнес:

– Старый осел!

И моложавый страж британских финансов понимающе улыбнулся.

– По правде говоря, – сказал он, – Рамон до смерти напуган. Во всех клубах только и разговоров, что про этих «Благочестивых». В «Карлтоне»[9] за обедом один знакомый рассказал мне, что угроза в самом деле нешуточная… И, знаете, ему можно верить: он только что вернулся из Южной Америки и видел там, на что способны эти люди.

– И что это было?

– Президент одной из этих жалких мелких республик… Месяцев восемь назад, в списке про него сказано… Они повесили его… Ничего более дикого я в своей жизни не слышал! Представьте, они посреди ночи вытащили его из постели, сунули в рот кляп, глаза завязали, потом доставили в государственную тюрьму, получили разрешение войти и повесили на виселице… И исчезли!

Господин заместитель генерального прокурора видел определенные трудности, которые не могли не возникнуть при проведении подобной акции, и хотел о чем-то еще спросить своего спутника, но тут их нагнал заместитель госсекретаря и увлек канцлера для какого-то разговора.

– Чушь! – раздраженно пробормотал юрист короны.

Когда брум министра иностранных дел проезжал через толпу, собравшуюся у парламента, раздались аплодисменты и приветственные крики, однако настроение министра от этого не поднялось ни на йоту, поскольку тяги к славе он никогда не испытывал. Что-то подсказывало ему, что слава эта была следствием того риска, на который он пошел, и это удручало и раздражало его. По правде говоря, он был бы намного больше рад слышать насмешки людей, не верящих в существование этой загадочной четверки. По крайней мере, это принесло бы ему хоть какое-то душевное спокойствие.

Дело в том, что, хоть слава или безвестность не входили в число его приоритетов, он тем не менее свято верил в грубые инстинкты толпы. В вестибюле палаты его окружили взволнованные однопартийцы. Кто-то шутил, кто-то беспокойно расспрашивал, но всех интересовали последние новости… И все немного побаивались острого на язык министра.

– Послушайте, сэр Филипп, – обратился к нему дородный и нагловатый депутат от Западного Брондсбери. – Что это за история с угрожающими письмами? Вы же не собираетесь обращать на них внимание, верно? Да я сам каждый день получаю по два-три таких.

Министр торопливо стал пробираться через толпу, но его схватили за руку. Это был депутат Тестер.

– Послушайте… – участливо начал он.

– Убирайтесь к дьяволу, – отрубил министр иностранных дел и быстро скрылся в своем кабинете.

– Ну и характер! – развел руками уважаемый депутат. – Сущий дьявол! По-моему, старик Рамон в панике. Эта идея с привлечением внимания к письмам с угрозами!.. Я вот сам…

Собравшиеся в депутатской курилке живо обсуждали «Четверых благочестивых», не высказывая, впрочем, ничего нового.

– Смех да и только! – категорически произнес один. – Четыре каких-то мифических человека собираются, видите ли, противостоять всей мощи и организованным структурам самой высокоразвитой нации в мире.

– После Германии, – глубокомысленно вставил его коллега по фамилии Скотт.

– О, умоляю, только не впутывайте сюда Германию, – раздраженно ответил первый. – Скотт, можем мы хоть о чем-нибудь поговорить, не вспоминая о превосходстве государственных институтов Германии?

– Это невозможно! – оживился Скотт, садясь на своего конька. – Не забывайте, что в Германии только в стали и железе производительность на одного занятого работника возросла на 43 процента, а ее транспортные…

– По-вашему, Рамон отзовет законопроект? – спросил старейший член партии, депутат от Восточного Олдгейта[10], отмахиваясь от потока статистических данных.

– Рамон? Нет, только не он. Он скорее умрет…

– Положение очень необычное, – заметил Восточный Олдгейт и три города, один лондонский пригород и один провинциальный поселок городского типа согласно закивали, подтверждая: «Да, крайне необычное».

– В старые времена, когда Баскоу был еще молодым депутатом, – Восточный Олдгейт кивнул на согбенного, убеленного сединами депутата с белоснежной бородой, с трудом ковылявшего к свободному креслу, – в старые времена…

– А я думал, старик Баскоу сегодня не придет! – неуместно заметил тут кто-то из невнимательных слушателей.

– В старые времена, – продолжил депутат от Восточного Олдгейта, – еще до заварухи с фениями…[11]

– Кстати, о высокоразвитости, – снова взялся за свое увлекшийся Скотт. – Райнбакен в прошлом месяце сказал в нижней палате: «Германия достигла той точки, где…»

– Будь я на месте Рамона, – веско произнес Восточный Олдгейт, – я бы точно знал, как мне поступить. Я бы пошел прямиком в полицию и сказал: «Послушайте…»

Но тут раздался оглушительный долгий звонок, и депутаты поспешили к двери.

Когда вопрос с девятым дополнением к постановлению о медуэйских портовых сборах был успешно разрешен, и слова «или же в дальнейшем считать принятым» подкрепились убедительным перевесом в двадцать четыре голоса, палата общин вернулась к прерванной дискуссии.

– Я всегда говорил и буду это повторять, – провозгласило одно важное лицо, – что министр член кабинета, если он истинный государственный деятель, не имеет права думать о себе.

– Правильно! – выкрикнул кто-то и зааплодировал.

– О себе, – повторил выступающий. – Долг перед государством должен для него быть превыше любых… э-э-э… остальных соображений. Помните, что я сказал на днях Баррингтону, когда мы обсуждали бюджет? Я сказал: «Истинный и благородный джентльмен не позволяет, не может себе позволить игнорировать настойчивое и почти единодушное волеизъявление большинства избирателей. Поступки министра короны в первую очередь должны быть подчинены здравым, обдуманным суждениям большинства избирателей, чьи высшие чувства… – нет – … чутье которых…» Нет, не так… Словом, я очень понятно выразил, в чем должен заключаться долг министра, – сбивчиво подытожил государственный муж.

– А теперь позвольте мне… – начал было Восточный Олдгейт, но тут к нему подошел лакей с подносом в руках, на котором лежал зеленовато-серый конверт. – Кто-то из господ обронил? – поинтересовался депутат и, взяв с подноса конверт, полез в карман за очками. – «Членам палаты общин», – прочитал он и посмотрел поверх пенсне на собравшихся.

– Прошение какой-нибудь компании о регистрации. По-видимому, это их проспект, – предположил тучный депутат от Западного Брондсбери. – Мне такие сотнями приходят. Буквально на днях…

– Слишком тонкое для проспекта, – возразил Восточный Олдгейт, взвешивая письмо в руке.

– Значит, реклама какого-нибудь лекарства, – настаивал упрямый представитель Брондсбери. – Я каждое утро такие получаю. «Берегите силы» и прочая ерунда в таком же духе. На прошлой неделе один тип прислал мне…

– Откройте, – предложил кто-то, и депутат повиновался. Прочитав несколько строк, он побагровел.

– Будь я проклят! – оторопело пробормотал он и прочитал вслух:

«Граждане!

Правительство собирается принять законопроект, отдающий в руки злейшего из современных правительств людей, патриотов, которым суждено стать спасителями своих стран. Мы уведомили министра, отвечающего за внедрение данного законопроекта (название его вам известно), что в случае, если законопроект не будет отозван, мы убьем его.

Мы идем на эту крайнюю меру неохотно, поскольку знаем, что в остальном министр – честный и мужественный человек, и лишь желание избежать исполнения нашего обещания подтолкнуло нас обратиться к членам прародительницы парламентов[12] с просьбой направить все силы на то, чтобы законопроект был отозван.

Будь мы обычными убийцами или грубыми анархистами, нам бы ничего не стоило обрушить безжалостный кулак мщения на членов этого собрания. Чтобы у вас не осталось сомнения, что угрозы наши – не пустой звук, соизвольте заглянуть под стол, стоящий рядом с нишей в этой комнате. Там вы обнаружите машину, мощности которой хватит, чтобы сровнять с землей большую часть этого здания.

(Подписано) Четверо благочестивых.

P.S. Мы не вставили в машину ни детонатора, ни взрывателя, поэтому она безопасна».

Пока зачитывалось послание, лица слушателей бледнели.

Письмо было написано очень убедительным тоном, поэтому все взгляды депутатов невольно устремились в сторону стола у ниши.

Да, там что-то было, нечто черное, квадратное. Законодатели в страхе отпрянули. Какое-то время они стояли, зачарованно глядя на непонятный предмет, а потом беспорядочной толпой ринулись к двери.

– Что это, розыгрыш? – взволнованно спросил премьер-министр срочно вызванного из Скотленд-Ярда эксперта, но тот покачал головой.

– Все точно так, как написано в письме, – строго по-деловому подтвердил он. – Вплоть до отсутствия запалов.

– И это действительно…