Помоги проекту - поделись книгой:
Культурное, так как мы хотим создать присущую нам современную моду, которая была бы прекрасна, но в то же время настолько универсальна, что могла бы быть принята народами других стран. Только всемирно признанная мода может существовать длительное время.
Экономическое, так как проникновения немецкой моды в Европу даст новые великие возможности для сбыта товаров нашего собственного производства».
Как видим, Кёнике не преувеличивал, когда считал, что выставка в Вене должна была иметь огромное политическое значение. Он не был лишен некой патетики по данному поводу: «Тогда мы получим возможность внешнего и внутреннего политического влияния на мнимую вечность поставленных тем, которые по продолжительности и интенсивности своего воздействия никогда не получали заслуживающей оценки». Подобное «влияние» началось бы с того, что лозунг «Красота и мода», прозвучавший из Третьего рейха, был для зарубежья очень неожиданным и даже в чем-то шокирующим. Это должно было стать чем-то вроде ребрендинга национал-социализма, который отныне должен был восприниматься в мире не как воинственная, а как динамичная идеология. Нацизм не должен был более видеться как «всеобщее уравнительное униформирование». Но сама эта выставка, которая бы изменила отношение к Третьему рейху и национал-социализму, должна была пройти в Вене уже после окончания (естественно, победоносного для Германии) войны. Назывались даже приблизительные сроки – от трех до пяти лет после «военного триумфа» Германии. Именно столько требовалось, по мнению Кёнике, на ее организационную подготовку в мирных условиях.
Самое забавное в данной ситуации было то, что никто в рейхе толком не знал, что такое «нацистская мода», или, как ее называли эмигранты, «арийская мода». Декларативные заявления высокопоставленных национал-социалистов об интересах в сфере моды были полны туманных сентенций и неясных намеков. В большинстве своем они сводились к программным заявлениям о чести немецкой женщины, о ее простом и достойном поведении, о ее природном отвращении к мишуре и показному блеску, о естественной красоте материнства. Принципиальными были два слова: простота и естественность. Сам новый тип немецкой женщины, который должен был представить миру «немецкую моду», описывался следующим образом: «Модная фотография должна показывать женский тип, который был бы выхвачен из современности. Ни светская дама полусвета, ни буржуазная женщина не должны представать перед читательницами на страницах журналов. Надо находить реалистичное отражение нашего молодого, здорового, закаленного спортом и радующего своей красотой женского поколения. Такое изображение, как мы видим его сегодня повсюду: в быту и на работе. Образы в журнале мод должны объявлять о создании новой немецкой моды, выражать волю к жизни».
Странным образом лексика и формулы национал-социалистов не менялись едва ли на протяжении десятилетия. Еще в 1930 году они провозгласили курс на «женственность, которой должна соответствовать современная мода, приспосабливаясь в простых формах к требованиям спортивных, трудолюбивых молодых девушек». Примечательно, что даже нацистские бонзы, которые могли себе позволить самостоятельно формулировать идеи, предпочитали избегать четких формулировок и однозначных выражений. Наверное, это было связано с тем, что они рассматривали легкую промышленность Германии прежде всего как экономический фактор. Формула «арийская мода» не предполагала детального описания стиля. Она всего лишь служила очередному витку нагнетания антисемитской пропаганды, что должно было способствовать «устранению» евреев из швейной отрасли.
Спросом пользовалась «целевая мода», которая соответствовала представлениям мещан и ориентировалась на политические директивы. В упоминавшемся ранее докладе Имперского руководства женщин «Хорошая одежда для улицы и дома» предлагалось следующее определение «арийской моды». «В докладе, который сопровождался показом диапозитивов, приводились образцы одежды, которые соответствуют нынешнему стилю одежды, но при этом они покроены таким образом, что определенное время не могут считаться “несовременными”. Во всех формах этой одежды видится сила и прочность».
Предшествующая версия этого доклада, который назывался «Подобающая немецкая одежда», был «завернут» летом 1941 года. Мысли, высказанные в нем, были настолько устаревшими, что они показались догматичными даже для Имперского руководства женщин. Требование национал-социалистов производить практичную и прочную одежду было столь же экономически детерминированным, как и попытки всеобщего облачения в униформу. Повышенное потребление обыкновенной одежды, которое было следствием закона перемены в моде, предполагало отвлечение неких хозяйственных ресурсов, которое национал-социалистическое руководство Германии планировало направить на повышение промышленного и военного потенциала. Организационный руководитель НСДАП Роберт Лей, который стал ключевой фигурой в конкурентной борьбе между Веной и Берлином за звание «имперского центра моды», в начале 1939 года предложил собственное определение моды. Оно звучало как «бессмысленное потребление материалов, которое мешало плановому регулированию экономики». Нет ничего удивительного, что с началом войны модельер Этиль Розеброк провозгласила принцип: «Мировая война приводит моду к осознанию простоты и целесообразности». Партийная пресса тут же подхватила и стала развивать эту мысль. В те дни едва ли не остракизму и анафеме предавалась пословица: «Одежда делает людей».
А вот другое наглядное представление национал-социалистов об истинном облике немецкой женщины. Эта «картинка» была взята с Нюрнбергского съезда НСДАП. 10 сентября 1938 года одна франкфуртская газета сообщала: «Прибывает много женщин в костюмах их родных мест. Они приезжают в блестящих капорах и в пестрых косынках, в черных бархатных куртках и в шелковых фартуках, в красных корсетах и с вплетенными в волосы лентами. Девушки из трудовой повинности идут в своей униформе. За ними следуют студентки в своей новой простой форме, которая состоит из темно-синей куртки и белой блузы. Эта одежда весьма напоминает новые костюмы “Союза немецких девушек”, а также руководительниц молодежных ячеек национал-социалистической организации женщин. Мелькают девочки в крестьянских костюмах, пара сотен руководительниц молодежных групп, начальницы из трудовой повинности, представительницы женских групп с предприятий (они одеты во что-то вроде сарафана светло-синего цвета и белую блузу)».
В целом униформа очень сильно влияла на общественную жизнь Третьего рейха. Для перечисления всех униформированных структур потребовалось бы как минимум полстраницы. Магия униформы – это была своего рода романтика, связанная с «элегантным» внешним видом. Униформа для каждого «народного товарища» была почетной «национальной одеждой». Партийные организации заботились о том, чтобы немец, хотя бы раз надевший униформу, не снимал ее как можно дольше.
Национал-социалистическая идеология должна была определить основные направления развития моды «Великой Германии». Тут начинались несостыковки. Нацистские властители противоречили сами себе. На светских мероприятиях высшего уровня и прочих торжествах господствовала роскошная одежда, которую привыкли связывать с «парижским шиком». Некоторые жены нацистских бонз не чурались покупать наряды в пока еще существовавших магазинах готовой одежды, которые принадлежали евреям. Это, в частности, относилось к Эмме Геринг. Для более мелких и бедных клиентов также было безразлично, кто производил для них одежду.
Глава 4. «Духовный кокаин» или «естественная красота»?
Если мы еще раз обратимся к весьма идеологизированному образу немецкой женщины, который превозносился в Третьем рейхе, то обнаружим, что он сопровождался такими эпитетами, как «коренная», «здоровая», «естественная», «женственная». То есть естественность была едва ли не самым главным критерием в «арийской красоте»! По всему Третьему рейху звучало: «Немецкая женщина не пользуется косметикой!» Действительно, наиболее фанатичные национал-социалисты осуждали губную помаду, румяна, тени для век. Антимодернистская фракция в НСДАП пыталась изобразить всю моду и косметику как «духовный кокаин». Уже в августе 1933 года в Бреслау (тогда этот город как столица Силезии входил еще в состав Германии) местное руководство НСДАП издало приказ, что «накрашенные женщины не имели права посещать партийные мероприятия». Со временем этот фанатизм не прошел.
В 1941 году в Инсбруке появлялись сообщения, что ни одна настоящая женщина не имела права «обезображивать свой трахт иноземными штучками». В конце концов, она должна была нравиться немецкому мужчине такой, какая она есть на самом деле. И далее приводились весьма «убедительные» доводы: «Боевая окраска более подобает примитивным негритянским племенам, но ни в коем случае не немецкой женщине и не немецкой девушке. Они не должны уделять внимания этой
Наиболее яростным нападкам национал-социалистов подвергался образ женщины-вамп, так как таковой считался совершенно ненемецким. Они утверждали, что он был порожден Голливудом. Длинные накладные ресницы, подведенные глаза, губы, накрашенные яркой помадой, подведенные карандашом тонкие брови, вредная привычка курение – все это было «смехотворными усилиями подражать американской сексуальности, которая уничтожала естественную немецкую женскую красоту». Один из авторов газетных статей утверждал, что все подобные попытки подражания были «копированием поведения прежних врагов по мировой войне». В итоге задавался риторический вопрос: «До какой же степени некоторые девушки могут быть отчужденными от собственного народа?»
Желая показать читателям упадничество американской культуры, в 1936 году журнал «Коралл» на целую полосу напечатал фотографию, под которой значилась подпись – «100 %-я вапм». На ней была изображена женщина, соблазнительно взирающая в объектив фотокамеры. На ней короткое платье, длинные перчатки. Коротко подстриженные волосы растрепаны, под глазами глубокие тени. Текст, сопровождавший данное фото, утверждал: «Этот убивающий мужчину женский тип прибыл к нам из Голливуда. В настоящее время он почти искоренен в Германии». Впрочем, журнал «Коралл» несколько лицемерил. Его высокие продажи достигались за счет того, что на его страницах с завидной регулярностью появлялись фотографии голливудских кинозвезд: Джоан Кроуфорд, Джин Харлоу, Мей Вест и т. д. Не исключено, что сопутствующий текст в отношении Голливуда предназначался, чтобы не попасть под огонь критики национал-социалистических догматиков.
А за три года до этого «Коралл» снисходительным тоном сравнивал красоту немецкой женщины и неестественной броскостью американок. «Боевая раскраска вошла в моду. Косметика, пудра, помада никогда не значили для нас столь же много, как, например, для американок… Кинозвезды – это лишь опытный образец: они помадят рот, удлиняют и намазывают тушью ресницы, выщипывают брови, красят волосы, полируют зубы. Они придают себе красоту, о которой и не могли бы мечтать. Немецкие девушки, благодарите Всевышнего, что вам не требуется всего этого. Вы можете лишь посмеяться над этими тщетными усилиями».
Но если немецким девушкам, как утверждал автор, «можно было лишь посмеяться», то зачем на протяжении многих лет требовалась подобная «антикосметическая» пропаганда? Добавляя в данные споры некий экономический аспект, один из редакторов журналов утверждал, что 99 из 100 немецких женщин не нуждались в косметике как таковой. Но если немецкие женщины продолжали настаивать на использовании косметики, то они должны были прекратить покупать французские продукты. «Химическая промышленность Германии поддерживала столь же высокие стандарты качества. Это преступление, когда Германия в 1932 году потратила на косметику 8 миллионов марок».
К обсуждению «чреватости искусственной красоты» присоединилось даже ведомственное издание СС «Черный корпус». В одной из статей автор высмеивал «ухищрения», при помощи которых женщины пытались изменить свою внешность: питательные маски для лица, выщипывание бровей, накладывание ресниц, губная помада, перманентная завивка, «от которой страдают волосы». Наибольшее возмущение автора вызывал тот факт, что многие женщины и девушки отказывались от полноценного завтрака, так как у них не хватало денег на дорогостоящую косметику. Предлагался даже оригинальный рецепт, который должен был положить конец «этому безумию». Лучшей косметикой должно было стать умение жить благоразумно и просто! «Это смогло бы избавить жертв косметики от их психологической безрассудности».
К проблеме обсуждения женской красоты подключились даже немецкие литераторы. Немецкий романист Тремель-Эггерт главной героиней одного из своих произведений сделал Барб – убежденную национал-социалистку. Она избегает косметики, утверждая, что не нуждается в ней. Все, что она может позволить себе, крем для лица немецкого производства и одеколон «4711»[4]. Эпоха Веймарской республики в романе подана как «время болезни». История Барб заканчивается сценой, когда она шьет нацистский флаг. «Флаги – моя слабость… Но ни один из них я не делала с такой любовью, как этот».
Тем не менее большинство немецких девушек игнорировало подобные негласные идеологические запреты на макияж и использование косметики. Даже в самом «Немецком трудовом фронте» (казалось бы, плоть от плоти нацистской партии) постоянно проводились курсы косметологии. Тот же самый «трудовой фронт» регулярно издавал брошюры, которые можно было бы озаглавить «Как быть красивой и ухоженной». В этих изданиях рассматривались такие вопросы, как макияж глазных век, правильный подбор цвета пудры, процесс окраски волос. В 1937 году директор Берлинской «Скала» специально встречался с прибывшими из США танцовщицами. Те накануне своего визита в Германию избавились от всех признаков косметики и макияжа. Свидетель этой анекдотической ситуации вспоминал: «Они прибыли из Парижа и полагали, что должны соответствовать немецким вкусам, а потому какое-то время не пользовались ни пудрой, ни румянами, обратно распустили свои волосы, которые были затянуты в мальчишечьи прически, надели бальную обувь вместо туфель на высоких каблуках. Эти молодые дамы пребывали в некотором шоке, когда мы опровергли все их представления о Германии, как о пуританском государстве».
Эрнст Рём (еще до расправы над ним) не раз вызывал ужас и критику наиболее последовательных пропагандистов НСДАП, когда гневно обрушивался на ханжество и лицемерие немцев, которые категорически не принимали женскую косметику, современную моду или курение. В ответ на это один из руководителей «Национал-социалистической женской организации» д-р Круммахер (подчеркну еще раз – мужчина) парировал, что ни штурмовые отряды, ни возглавлявший их Рём не имели права копаться в женских делах. Далее он утверждал: «Мнение, что женщины, которые выщипывают себе брови, используют косметику, окрашивают волосы, через вызывающее поведение (например, курение) пытаются привлечь к себе внимание, является уделом старшего поколения, чье время уже прошло. Молодое поколение – против этих вещей. Молодость определяется не годами, а силой духа. Женщины, которые делают эти вещи, должны стыдиться – они полагают, что омолаживают себя, но на самом деле они придерживаются устаревшего мировоззрения. Быть молодым – значит быть естественным и понимать задачи, которые новое время ставит перед нами».
Но все-таки национал-социалисты пытались выявлять женщин, которые кроме макияжа грешили курением и употреблением алкоголя в публичных местах. В 1942 году в преддверии введения карточек на табак СД сообщало, что еще в 1938 году во многих общественных местах были вывешены плакаты: «Немецкая женщина не курит». Некоторое время эта мера давала неплохие результаты. Однако к 1942 году курящих женщин стало много больше, чем их было до 1938 года! Или другой пример. Юлиус Штрайхер, гауляйтер Франконии и издатель нескольких партийных газет, в том числе печально известного «Штурмовика», выступал за официальный запрет женского курения. Гитлер планировал после завоевания мира запретить курение вообще. Но при этом далее обсуждения проблемы курения немецкой женщины дело не шло. Впрочем, некоторые меры принимались против «заядлых курильщиков». Запрещалось курить во всех партийных помещениях. Предосудительным считалось курение в общественных местах. Кроме этого, имелось предписание полиции «всех народных товарищей, прибывших в состоянии алкогольного опьянения в бомбоубежище, и продолжающих в нем курить, не обращая внимания на некурящих, женщин и детей, направлять на ограниченный срок в концентрационный лагерь».
Третий рейх был государством двойной морали. Жены высокопоставленных нацистских чинов никогда не отказывали себе в удовольствии носить элегантные дорогие платья, пользоваться косметикой, пить вино и курить. На закрытых партийных раутах всегда можно было увидеть женщин в изящных платьях. При этом, не следуя никаким принципам «новой естественности», первые леди рейха появлялись на мероприятиях в вечерних платьях, как того и требовала международная мода, с минимумом нижнего белья. Их мало заботило, что их облик мало походил на растиражированное нацистской пропагандой клише о «производительнице детей в домотканой одежде». Это относилось не только к ним. Так, например, по приказу Геббельса знаменитая актриса Марика Рёк получила в свое распоряжение множество нарядов. Дело в том, что даже по немецким меркам М. Рёк считалась пухленькой. Министр пропаганды считал, что наряды смогут сделать ее фигуру более эффектной. В итоге по всей Германии можно было найти проявления двойной морали, двойных стандартов. Забота о «естественной красоте» не стала исключением.
Внучка Рихарда Вагнера, любимого композитора Гитлера, не собиралась соблюдать какие-то глупые условности. Она вспоминала, как вызвала скандал, появившись в Берлинской опере. Фриделинд Вагнер была облачена с черное шелковое платье и жакет, привезенный из Парижа. Она без какого-либо стеснения использовала косметику. На ногах ее были «золотые» босоножки. Ногти на руках и ногах были покрашены ярко красным лаком. Наличие педикюра не могли скрыть даже чулки.
«Неряшливая» берлинская публика взирала на нее почти с суеверным ужасом. Несмотря на всю пропагандистскую риторику, Ева Браун предпочитала использовать только духи от Элизабет Арден, а косметику от фирмы «Палмолив» («Palmolive»). Ее мало интересовало, что это были американские товары.
В 1939 году в Берлине Роберт Лей, как глава «Немецкого трудового фронта», открыл огромный по своим размерам салон красоты. Разве забота о красоте не являлась лучшим психологическим средством по улучшению военных будней? «Война не является оправданием отталкивающего внешнего вида». Лей, которого описывали как «жесткого, сильного человека с толстыми губами», не был согласен с подобными установками. В одной из своих речей он произнес: «Партия, вермахт, флот, люфтваффе – это салоны красоты для мужчины. Но их явно не достает женщинам. Мы испытываем огромные трудности с сохранением женской красоты и изящества! Нам не нужен спортивный тип женщин, нам не нужны Гретхен». В итоге Роберт Лей заявил, что «немецкая женщина нуждается в большей практике общения с косметикой». Он настаивал на том, чтобы повсюду в стране открывались салоны красоты.
В подобном отношении к женской красоте Лей находил понимание у Йозефа Геббельса. «Больше этики, меньше лицемерия» – под таким лозунгом еще в январе 1934 года Геббельс начал новую пропагандистскую кампанию. Имперский министр народного просвещения открыто признавал, что каждая революция имеет свои недостатки. На его взгляд, одним из недостатков осуществленной в 1933 году «национал-социалистической революции» было превратное толкование новой морали. В собственной газете «Ангрифф» Геббельс яростно нападал на морализаторов, чьи «этические взгляды больше подходили для женского монастыря, а не современного цивилизованного государства». В определенной мере Геббельс позиционировал себя как защитника прогрессивной сексуальной этики. В каждой строчке своих статей Геббельс изливал желчь на «моральных шпионов», которые норовили «создать в каждом местечке комитеты целомудрия и превратить Германию в объект для критики по поводу ее дичайшего лицемерия». Подобное поведение он называл «постельным фырканьем». Он упивался обвинениями в адрес презренного лицемерия и показного ханжества. Он громил поборников идеи о том, что немецкая женщина должна появляться в обществе лишь в сопровождении своего мужа. Она не должна пить, курить, носить короткие волосы, вызывающе одеваться. Подобные требования, по мнению министра пропаганды, могли высказывать только буржуазные фанатики и высокомерные слепцы.
Действительно, «маленького доктора» вряд ли кто мог обвинить в ханжестве. Но с другой стороны, его семейная жизнь служила образцом для общественного подражания. Он ясно понимал, что его сексуальные нападки были просто необходимы. Во-первых, он как бы давал гарантию тем людям, которые боялись вмешательства в их личную жизнь. Это как бы укрепляло социальную базу нацистского режима. Во-вторых, он заботился о своих собственных привилегиях, недоступных рядовым немцам. «То, что позволено Юпитеру, не позволено быку».
Геббельс до сих пор пытался изображать из себя революционера. В своих спорах он не считал нужным опускаться до уровня аргументов о здоровом национальном бытии или экономической воздержанности. Разве национал-социализм не выступал на стороне беззаботной жизни? Разве он не хотел вселить в нацию оптимизм? Разве признаками этого оптимизма не являлось все большее количество людей, купивших себе автомобили, новые наряды, часто посещавших театры и кино? Геббельс публично обличал показной аскетизм. Люди должны красиво и празднично одеваться, если для этого был повод. Новая Германия должна была избавиться от злобных лицемерных педантов. Приведу в пример выдержку из одной его статьи: «Недавно в одной из газет мы прочитали заметку о девичьих лагерях трудовой службы. Она заставила нас призадуматься. Вот о чем в ней говорилось: “Обустройство девичьих лагерей должно быть простым, но выдерживаться на уровне определенных требований, поскольку целью этих лагерей является приобщение девушек к спартанскому образу жизни: отдых на подушках из сена, подъем в ранние утренние часы, когда еще холодно, простейший утренний туалет без употребления косметики, простая одежда, по возможности униформированная”.
Но это уж чересчур. Мы приветствуем, что женщины должны вставать рано утром. Однако к чему “подъем в утренние часы, когда еще холодно”? Может, стоит обойтись без этого? А что касается “простейшего утреннего туалета”, то имеется в виду, видимо, вода, подаваемая из колодцев или труб для орошения полей. Мы не знаем, женат ли автор статьи. Конечно, это его личное дело. Но тот, кто пишет о жизни, не должен, сидя за письменным столом, мечтать о “выносливой” расе и древних спартанцах, которые, как известно, все же различали воспитание мужчин и женщин, учитывая разницу полов и другие соображения. Нам нужны не несушки яиц, а женщины – надежные товарищи в жизни. Ведь нет ни одной женщины, которая бы полностью отказалась от косметических средств для поддержания своей красоты. И не надо путать это с продукцией, выставленной на Курфюрстендамм[5].
Мы предпочитаем видеть женщин, которые в отдельных случаях прибегают к пудре, чтобы, скажем, слегка припудрить свой маленький носик, если он лоснится… Тем же, кто категорически отрицает гигиенические соображения, мы скажем, перефразируя Орфея: Если ваше лицо лоснится как бекон, выполняете ли вы тем самым задачи и цели нации? К чему нам подобные переборы?»
На германском рынке уже появились продукты американской косметической продукции. Появились накладные ресницы и накладные ногти, которые, надо отметить, стоили весьма недешево. Приобрести их могли только очень состоятельные женщины. Несмотря на критику американского образа жизни и французской моды, косметика, произведенная в этих странах, была вожделенным подарком почти для каждой немецкой женщины. При помощи щипчиков для бровей, туши для ресниц, яркой губной помады многие немки пытались повторить образ великой актрисы Греты Гарбо, который был во многом «скопирован» Марлен Дитрих. С началом Второй мировой войны иностранную косметику можно было достать только на «черном рынке». Появились опасные подделки. Из-за высокой доли содержания свинца использование подобных косметических средств нередко заканчивалось раздражением кожи. Исчезновение из продажи косметики и чулок было встречено немецкими женщинами во многом болезненнее, чем даже рационирование отдельных видов одежды. В качестве выхода из ситуации предлагалась специальная краска для ног или ношение обычных носков. Как писал в те дни британский «Вог»: «Мы не будем ходить без чулок этим летом, мы будем ходить без них следующей зимой». Остававшиеся в запасе чулки и остатки косметики предназначались исключительно для праздничных и исключительных событий. Журнал «Новая линия» вообще предлагал летом ходить без чулок.
Если говорить о прическах, то едва ли не с самого момента установления национал-социалистической диктатуры белокурые локоны считались признаком «расовой чистоты». Но дабы не дискредитировать барышень остальных «расцветок», было признано, что «с расовой точки зрения безупречными также являлись промежуточные тона и смешанные цвета». Превращение женщин в блондинок обычно происходило в домашних условиях. Но Третий рейх не был бы рейхом, если бы власти в определенный момент не попытались регламентировать и эту сферу жизни. В начале 1941 года Имперское объединение парикмахерских заведений, чье заседание проходило в Штутгарте, приняло новые директивы. Ограничивалась длина прически, она не могла быть длиннее 10 сантиметров. В итоге женщины, оказавшиеся в парикмахерской мастерской, рисковали лишиться своих шикарных длинных волос. Не всем хватало мужества ходить с длинными локонами. Обычно в данной ситуации на выручку приходила вполне «арийская» прическа – венок из волос. Девушка, которая решалась в годы войны в немецкой провинции носить какие-то иные прически, тут же зарабатывала презрительное прозвище «берлинская девица легкого поведения». Но официальная пропаганда в любом случае продолжала навязывать мнение, что при выборе прически надо было руководствоваться принципом: «Я – женщина!» После начала «тотальной войны» косметические средства и средства ухода за волосами стали и вовсе роскошью. Следствием этого стало то, что после окончания войны огромной популярностью стали пользоваться химические завивки.
В годы войны, к немалому неудовольствию Геббельса, Гитлером было принято решение запретить перманентные завивки. На помощь министру пропаганды неожиданно пришла Ева Браун, она настолько расстроилась, получив это известие, что потребовала объяснений от Гитлера. Тот смягчился и решил официально не запрещать этот вид завивки волос. Несколько дней спустя фюрер поинтересовался у министра вооружений Альберта Шпеера, как можно было положить конец этим завивкам, не прибегая к прямым запретам. Тот ответил, что нет ничего проще – надо было прекратить снабжать химическим сырьем косметическую отрасль промышленности. В итоге женщины все-таки перестали делать перманент, но салоны красоты продолжали работать вплоть до начала 1944 года.
На идеал женской красоты также большое влияние оказывала массовая пропаганда «народного спорта». Истинные немецкие девушки должны были быть сильными, здоровыми и обладать естественным румянцем. Здоровый образ жизни провозглашался едва ли не высшим долгом каждой девушки. Имперский молодежный руководитель Бальдур фон Ширах в начале 1939 года объявил: «Мальчики и девочки, ваш долг быть здоровыми». При этом сами взрослые мужчины для того, чтобы достичь более ровного загара, летом должны были брить плечи и спину («солнечная стрижка»), а девушки должны были носить декольтированные наряды. Кроме этого, в домашних условиях могли использоваться мини-солярии. Один из таковых назывался «Домашнее горное солнце». Он активно рекламировался во многих журналах рейха, страницы которых пестрели веселыми девицами в купальниках. Ситуация в корне поменялась с началом «тотальной войны». Ровный загар стал считаться признаком лености и праздного образа жизни.
Поделиться книгой: