Помоги проекту - поделись книгой:
В середине 1940 года в рейхе возникают особые заведения. Это места обмена материи, пряжи (Дрезден и Лейпциг) и обуви (Вена, Ганновер). В Вене уже в начале 1940 года стали появляться объявления: «Приди и обменяй свои ботинки». Национал-социалистическая женская организация вместе с торговцами и сапожниками провела акцию по сбору детской обуви в каждом из десяти округов Вены. Впрочем, данные пожертвования не были совсем бесплатными, за каждое из них полагалась «небольшая денежная компенсация». То есть родители за символическую сумму могли приобрести для своих детей подержанную обувь.
Эдакий секонд-хенд на национал-социалистический манер. По этому поводу в одной из венских газет писалось: «Надеемся, что многие вскоре свыкнутся с местами по обмену обуви, и что многие родители воспользуются их услугами. Это неплохая затея, поскольку, во-первых, она позволит взрослым сэкономить средства на покупку обуви себе, а, во-вторых, она будет способствовать разгрузке нашей кожевенной промышленности, что укрепит домашний фронт».
В итоге женщины были вынуждены передвигаться в туфлях на высокой платформе из древесины или из пробки. Передвижение на подобных «платформах» требовало определенных навыков. В теплое время года многие немецкие дети ходили и вовсе без обуви. Национал-социалистическая пропаганда нашла подходящее объяснение и для этого негативного момента. «Детская обувь не всегда удобна!» Небезосновательно утверждалось, что ходьба босиком была много полезнее для несформировавшейся детской стопы, нежели передвижение на деревянных подошвах. В итоге получалось, что режим заботился о том, чтобы у детей не развилось плоскостопие. В конце 1944 года впервые за много лет детская обувь стала отпускаться по специальным «детским обувным картам». Они, равно как и «детские платяные карты», выдавались родителям, воспитывавшим детей в возрасте до 12 лет. Сами же взрослые подобной возможности не получили. Кто-то из современников с горькой усмешкой заметил: «Надо полагать, что высшие чины рейха при обсуждении вопроса, можно ли отпускать обувь взрослым по отдельным картам, в силу нехватки товара пришли к отрицательному решению».
Между тем зимой 1940 года в столице Восточной марки прошла первая Неделя венской моды. Начало жесткого нормированного отпуска одежды и обуви в этой связи выглядело как некое издевательство. Впрочем, национал-социалистическая пресса все равно уделяла большое внимание этому показу «высокой моды». Геббельса не смущали ни дефицит материи, ни утрата целого ряда рынков для экспорта. В одной из газет было написано: «Проводя Неделю венской моды, Германия доказывает, что, несмотря на войну, культурная жизнь не умерла, а возможно, даже продолжает активно развиваться».
Модели одежды, предназначенные для трудящейся женщины, носили программные имена: «Продавщица», «Фабрика», «Пишущая машинка», «Дом». Населением они были встречены со смешанными чувствами. Один из знатоков моды обратился к гауляйтеру Бюркелю: «Господин гауляйтер, поверьте мне на слово, если бы увидели хотя бы одну из представленных моделей одежды в жизни, Вы бы воздели руки: “Что за безвкусица и недоразумение!”»
К 1943 году мода как таковая в Третьем рейхе умерла. Вся мода сводилась к тому, что женщины переделывали старые вещи, латали свою рабочую униформу, а заношенные мужские вещи перешивали в женские. Но многие из них продолжали верить, что «удовлетворение от взгляда, брошенного в зеркало, повышало уверенность в себе и дарило радость от работы».
В те дни сбор ношеных вещей, или, проще говоря, утиля, превратился в некую разновидность национального спорта. В школах дети собирали ненужные тряпки. Весной 1940 года вышло предписание, согласно которому во всех домах должны были стоять ящики, куда надо было складывать бумажные обрывки и лоскуты ненужной материи. Но радость от данных пожертвований очень быстро была омрачена. Уже осенью 1940 года Геббельс был вынужден констатировать, что «сбор на улицах рейха» дал гораздо худшие результаты, нежели сборы вещей в прошлые годы. Для него итоги прошлых акций «Зимней помощи» и Красного Креста стали признаком того, что барометр общественных настроений качнулся не в лучшую для национал-социалистов сторону. Но пресса и радио по-прежнему продолжали рапортовать о растущем из года в год объеме пожертвованных вещей. Призыв к сбору материи и тканей нашел еще меньший отклик, чем ставшие традиционными для нацистской Германии акции по сбору зимних вещей. Более того, среди немцев поползли слухи, что будто бы все собранные ими вещи и ткани пойдут на нужды иностранным рабочим.
Самое удивительное в данной ситуации заключалось в том, что эти слухи в некоторой мере соответствовали правде. Сбор старой одежды и тканей, который проходил в 1942 году, предназначался в первую очередь для «чужих рабочих». По поводу сборов белья, которые происходили весной 1943 года в пользу пострадавших от бомбардировок, прошли слухи, что каждый из «народных товарищей» по итогам данной акции получит по два набора белья. В ответ многие женщины стали выказывать свое неудовольствие: «У нас и так напряженка. Я ничего не отдам. Мне от войны ничего не надо. Пусть жертвуют те, кто извлекает из нее пользу». К тому моменту большинство населения рейха уже с опаской задумывалось об оставшихся у них запасах одежды и белья. Поскольку все подобные акции носили «обязательно-добровольный характер», то со временем недовольство ими стало принимать все более и более открытые формы. Из среды работающего населения все чаще стали раздаваться голоса, что на четвертый год ведения войны вряд ли что-то можно было пожертвовать, так как не покупались новые вещи. Например, в Инсбруке стали распространяться слухи, что все эти сборы были закреплены официальными директивами как обязательные.
К 1943 году в Третьем рейхе собирали все, что можно было собирать: металлолом, тюбики, пробки, макулатуру, древесину, каштаны, кости, одежду, пустые пачки сигарет, старые пластинки, свечи зажигания. Дело дошло до того, что было объявлено о сборе использованных презервативов и женских волос. Это не было преувеличением. Осенью 1943 года во многих немецких газетах появилось сообщение: «Имперский комиссар по утилизации старых материалов просит, чтобы женщины сдавали свои волосы, так как те нужны для определенных отраслей промышленности». Кроме этого, весной 1942 года Геббельс предложил собирать у населения ненужные занавески из тюля. По его мысли, служащие Национал-социалистической женской организации должны были делать из них специальные тенты, которые бы защищали немецких солдат от комаров на Восточном фронте.
Но самое принципиальное решение было принято в начале 1942 года, после поражения немецких войск под Сталинградом. На оккупированных территориях (за исключением Дании) и части «имперских областей» было решено конфисковать церковные колокола и пустить их на переплавку. Подобное решение было встречено весьма негативно как самими немцами, так и странами, являвшимися союзниками Германии. Чтобы как-то смягчить данное недовольство, Геббельс приказал повествовать о факте, что даже в годы Первой мировой войны некоторые колокола были переплавлены.
Акции по сбору вещей следовали она за другой. Не успела закончиться одна, как последовал сбор теплых вещей для солдат на Восточном фронте. На этот раз надо было сдавать не какое-то тряпье, а зимнюю одежду, шубы и лыжные костюмы. Сложно сказать, чем закончился этот сбор в реальности, но Геббельс по итогам данной кампании поблагодарил немцев за 67 миллионов сданных вещей. При этом он обрушился на «лживую английскую пропаганду»: «Несколько дней назад английские газеты написали, что весь немецкий народ возмущен подобными акциями сбора вещей. Они лживо утверждают, что полиция будто бы силой прямо на улице отбирала у прохожих теплые вещи. После того, как Лондонское радио сообщило, что берлинские женщины препятствовали отъезду транспортов с теплыми вещами на фронт, для чего ложились на рельсы, я воздержусь от каких-либо комментариев». Показательно, что долгое время генералы (в частности, Йодль) отговаривали Геббельса от проведения подобных сборов. Военные полагали, что подобные мероприятия подрывают веру в мощь вермахта. Но ситуация в корне изменилась в декабре 1941 года. К тому моменту, когда Геббельс был готов дать старт этой кампании, стало ясно, что начинать ее было поздно. Впрочем, говорить о массовом энтузиазме при сдаче теплых вещей не приходилось. В гестапо сохранились донесения о возмущенных высказываниях отдельных «народных товарищей». В частности, некий Юлий Шахт из Бадена утверждал, что «было бы куда логичнее отобрать теплые вещи у евреев». Но данное предложение явно «устарело». Данный субъект не знал, что теплые вещи у евреев были уже давным-давно конфискованы и переданы в ведение «Зимней помощи».
Провозглашенная Геббельсом «тотальная война» не могла оставить в покое такой вопрос, как моду. В итоге в конце лета 1944 года министр пропаганды, назначенный Гитлером Имперским уполномоченным по тотальному военному использованию, разослал всем гауляйтерам, имперским наместникам и министрам-президентам циркуляр, который назывался «Стиль жизни во время тотальной войны». В нем в частности говорилось следующее: «Масштаб наших действий в данном отношении должен опираться на представление, что наше поведение предстает перед глазами фронтовиков и рабочих оборонных заводов. Поэтому мы не должны давать ни одного-единственного повода, чтобы усомниться в правильности наших поступков. По этой причине мы ожидаем, что все по собственной инициативе сделают своей образ жизни подобающим общему положению на фронтах… Я намерен осуществлять тотальное военное использование настолько долго, чтобы нация смогла стать максимально мощной. Она будет готова к невзгодам, если перед глазами у нее будет пример руководства рейха. В данном случае нация будет полагать, что бремя войны оказалось распределенным вполне справедливо».
Парадокс заключался в том, что сам Геббельс не собирался отказываться от удовольствий, которые ему предоставляла жизнь. Его продолжали снабжать самыми изысканными костюмами. Вместо предписанной партийному функционеру коричневой рубашки он предпочитал носить шелковые сорочки кремового цвета. Он вообще не любил носить партийную униформу. В данном отношении «по форме» у него был надет только галстук. Впрочем, можно понять, почему он не носил галифе, так как в силу изуродованной ступни не мог носить сапоги. Но в любом случае это не было оправданием
Глава 3. Рабочая одежда становится модной
С определенной уверенностью можно утверждать, что национал-социалисты конструировали собственный женский образ, отталкиваясь от экономических потребностей. Вначале это выражалось в «пособиях для брачующихся», которые издавались «Немецким трудовым фронтом». Они выпускались для состоявших в нем женщин, которые рассчитывали получить так называемый «брачный заем». В первой половине 1930-х годов важнейшими для национал-социалистов были следующие задачи: вытеснение женщин с рынка труда, что должно было иметь своим следствием увеличение рождаемости и исправление демографической ситуации в стране. Ведь домохозяйка должна была рожать детей более охотно, нежели работающая женщина. Поскольку во главу угла была поставлена политика увеличения народонаселения рейха, то нацисты попытались в корне изменить отношение к внебрачным детям. Гитлер не без удовольствия отмечал, что внезапно матери-одиночки стали признаваться обществом, а из жизни исчезали старые предубеждения. Сам он был убежден, что внебрачные половые отношения не были предосудительными, если партнеры действительно подходили друг другу. Он даже был бы доволен, если бы «на свет производились расово качественные незаконнорожденные дети». По этому поводу он говорил: «Девушка, которая прижила ребенка, но заботится о нем, для меня многократно симпатичнее старой девы». Но при этом Гитлер не отрицал, что женщина имела более скромные перспективы, нежели ее супруг: «Мир женщины – это мужчина. Обо всем прочем она думает только время от времени». То есть женщина не подходила для участия в политике, так как она не могла осознанно отделить разум от чувств. Она могла пользоваться косметикой, могла быть ревнивой, но не была способна на «метафизические вещи»: «Если женщина начинает думать о проблемах мироздания, то это – плохо. Она может испортить себе все нервы!» Женщина должна принадлежать своему ребенку, пусть даже пока и не рожденному: «Если девушка не рожает ребенка, то она заболевает истерией». Женщины должны были заботиться о подрастающем поколении, потому им не надлежало трудиться на предприятиях. Однако начало Второй мировой войны вынудило нацистов смириться с повторной сменой половых ролей в общественной жизни рейха. Поскольку большинство мужчин оказалось на фронте, то женщины (опять же следуя национал-социалистической пропаганде) должны были пойти на фабрики и заводы, выпускавшие вооружения. Трудовая деятельность как возможность для «самореализации»! Летом 1941 года «Дойче альгемайне цайтунг» («Немецкая всеобщая газета») писала: «Многие из женщин, чье призвание ранее не было полностью воплощено в жизни, нашли себя в труде. Они лучше будут трудиться, нежели пытаться исправить свою неудовлетворенную жизнь». В другой заметке сообщалось: «Если женщина не нашла себя в жизни как жена и как мать, но она хочет заботиться о жизни дорогих ей людей, то лучшим лекарством является ударный труд».
После нападения Германии на СССР немецкие женщины впервые за многие годы добровольно потянулись в земельные биржи труда, отказываясь от своей прежней работы. Подобный отказ мог иметь своим следствием значительное сокращение средств на содержание семьи. В итоге была развернута пропагандистская акция по возвращению женщин на свои рабочие места.
В начале лета 1942 года Гитлер заявлял, что особое значение имели мероприятия по «созданию нормального имущественного положения для работающих женщин». Он говорил: «Мы позаботились о том, чтобы они получали вместо карманных денег достаточную заработную плату». «Осчастливленные» женщины Третьего рейха наконец-то вместо подачек стали получать достойные наличные. Геббельс использовал каждую встречу с фюрером, чтобы настоятельно рекомендовать внедрение «женской трудовой повинности» (не путать с Имперской трудовой повинностью). Уже в начале 1941 года министр пропаганды планировал, что трудовую повинность должны были проходить все девушки и бездетные женщины в возрасте от 14 до 40 лет.
Между тем весной 1941 года стартовала кампания, которая проходила под лозунгом «Помогая, немецкие женщины побеждают». Она была вызвана тем, что в период с 1939 по 1943 год количество работающих женщин уменьшилось на 147 тысяч человек. Акция была ориентирована на женщин и девушек, не занятых никакой трудовой деятельностью или же ведших исключительно собственное домашнее хозяйство. Их надо было побудить устроиться на работу на одно из оборонных предприятий рейха. Забегая вперед, скажу, что только с 1943 года женский труд стал использоваться заметно чаще и активнее. В одной из сводок общественных настроений, которые составлялись СД, в те дни было написано: «Особенно активно обсуждается новость о том, что для труда на предприятиях могут использоваться так называемые дамы из высших слоев общества. Звучат критические замечания, что установленный максимальный возраст для используемых женщин в 45 лет является слишком низким, и его можно было бы поднять до 55 лет».
Сам Геббельс намеревался позаботиться о том, чтобы «дочки плутократов» не смогли улизнуть от отбывания повинности. Но в любом случае широкая общественность сомневалась в возможности подобной перспективы. То же самое СД докладывало: «Когда видят накрашенных и наряженных в самые различные цвета женщин, которые со всех окраин рейха съезжаются, чтобы позаниматься зимними видами спорта, то возникает оправданный скепсис относительно возможности отбывания ими трудовой повинности». Для многих с первого взгляда было ясно, что это были отнюдь не нуждающиеся в отдыхе работницы военных предприятий.
В начале 1943 года Геббельс в своей знаменитой речи в Берлинском дворце спорта провозгласил не только курс на «тотальную войну», но и заявил о возможности обязательной трудовой мобилизации всех мужчин в возрасте от 16 до 65 лет и всех женщин в возрасте от 17 до 45 лет. Фридрих Заукель, возглавлявший ведомство по использованию трудовых ресурсов, почти сразу же выпустил предписание «О доведении до сведения мужчин и женщин задач по защите рейха». Женщины оказались как никогда необходимы, чтобы продолжить процесс производства вооружений, который не прерывался даже сиренами, возвещавшими о начале воздушных налетов. В марте 1944 года, когда на военных предприятиях трудилось только около 14 миллионов немцев (не считая иностранных рабочих) было принято решение о введении 72-часовой рабочей недели. Нет ничего удивительно, что в сообщениях СД сразу же стали появляться сведения о недовольстве, которое высказывали работающие женщины.
На пятом году войны, летом 1944 года, рейхсляйтер Бальдур фон Ширах отдал приказ о начале так называемой АЦС-акции (сокращенно от «сворачивание гражданского сектора»). Органы власти получили приказ направить своих сотрудниц в возрасте до 25 лет на военное производство. В итоге появилось около 250 тысяч новых рабочих рук. Затем настала очередь студенток и учащихся художественных училищ. От трудовой мобилизации освобождались лишь девушки, которые проходили в университетах химию и механику, которые считались стратегическими науками.
Как и стоило предполагать, активное «освоение» женщинами мужских профессий вызвало изменение в моде. Национал-социалисты были вынуждены легализовать женские брюки – предмет одежды, который до этого поносили все партийные инстанции. Внезапно было выявлено, что они не имеют никакого отношения к нарядам Марлен Дитрих. Более того, брюки оказались весьма практичными и удобными. В первую очередь это относилось к женщинам, которые трудились на промышленном производстве. Брюки стали едва ли не повседневной одеждой, которая была удобной не только на производстве, но и для работы по дому (который нередко не отапливался), для пребывания в бомбоубежище. Возникало ощущение, что возвращались времена Первой мировой войны. Женские журналы уже не стеснялись давать совет использовать брюки призванного на фронт супруга или брата, чтобы работать в саду или возиться с детьми. «Если мама хочет поваляться с детьми в своем саду, то нет ничего более удобного и практичного для данного занятия, нежели мужские брюки».
Но при этом брюки как предмет «высокой моды» оставались предосудительными. Был очевиден раскол между «одеждой целевого назначения» и пресловутой «модой». Весной 1943 года Геббельс обрушился с гневными обвинениями «на хорошо одетых женщин, которые в корне неверно поняли суть тотальной войны». Одновременно с этим СД сообщало о недовольстве населения «женскими брюками индейской раскраски». В Берлине можно было не раз встретить женщину, которая прогуливалась по улицам в женских брюках, сшитых из лучших мужских материй. В итоге Геббельс был вынужден заявить прессе, что «тотальная война» не предполагает взаимного доносительства по принципу одежды и внешнего вида. Заранее подготовленные читатели подхватили эту мысль. Они не считали нарушением военной дисциплины, если женщина использовала имеющиеся у нее вещи с умом, красиво и изящно. Геббельс шел на попятную и заявлял: «Нас должны интересовать не внешние проявления, а внутреннее отношение и достижения».
С каждым новым днем войны рабочая одежда и спецовки стали приобретать для немецких женщин все большее и большее значение. В итоге отдельные отрасли были поставлены перед целым рядом новых задач. В первую очередь это касалось легкой промышленности. Она должна была снабдить женщин рейха новой рабочей одеждой. Особую проблему являли не те женщины, которые уже не год и не два трудились на предприятиях, а те, кто оказался мобилизован на трудовой фронт Германии. В целом женщина могла носить ту же спецодежду, что и мужчины. Тем не менее швейные предприятия разработали для немецких женщин особые образцы спецовок. Во-первых, значительно чаще стали встречаться комбинезоны с карманами на груди. Кроме этого, поменялась их расцветка. Если раньше они были синего цвета, то в разгар войны легкая промышленность решила сэкономить на краске и они стали серыми. Оставалось примирить между собой две важнейшие в жизни тогдашних немецких женщин сферы: работу на предприятии и ведение домашнего хозяйства, рождение и воспитание детей.
В одной из своих ранних речей Гитлер заявлял: «Женщина во все времена была не только спутницей мужчины по жизни, но и его помощницей. Нет никакой мужской борьбы, которая бы одновременно не являлась борьбой и для самой женщины. Мы знаем только одно право, закрепленное за обоими полами, которое вместе с тем является их священным долгом – вместе жить, трудиться и бороться во имя нации». Профессиональная деятельность женщин по мере необходимости в них военного производства все выше и выше возносилась на «идеологическом пьедестале». Появление женщин в типично мужских сферах деятельности было неизбежно. К концу войны они активно использовались в роли кондукторов, почтальонов и рабочих на военных фабриках. Гитлер знал, что почти вся экономика рейха базировалась на женщинах, а потому возражал против мер, направленных против девушек, «наряженных как куклы», которыми под вечер были переполнены многие немецкие кафе. Упоминание о данном сюжете сохранилось в «Застольных разговорах», записанных Генрихом Пикером.
«За обедом гауляйтер Форстер рассказал, что ближе к вечеру кафе в Данциге переполнены. И поскольку в основном в них сидят в огромном количестве размалеванные и разнаряженные женщины, то полиция уже пыталась добиться у него разрешения на строгую проверку этих кафе. Но у него возникли сомнения. “И совершенно справедливо”, – заявил шеф. Теперь, когда женщины – за немногими исключениями, которых все меньше и меньше, – также включены в трудовой процесс, не следует везде и всюду натравливать на людей полицию. Иначе жизнь в тылу будет, как в тюрьме.
Задача полиции – внимательнейшим образом следить за асоциальными элементами и безжалостно истреблять их. Но для этого вовсе не требуется закрывать кафе. Ибо женщины, которые поддерживают отношения с иностранцами и тем самым представляют опасность, встречаются с ними отнюдь не в кафе, а в своих так называемых салонах.
Те женщины, которые сидят в кафе, – это в первую очередь работающие женщины – почтовые служащие, учительницы, медицинские сестры и т. д., – которые хотят после смены немного отдохнуть. Далее это домохозяйки, которым из-за нехватки домработниц приходится гораздо больше работать, чем в мирное время, и которым поэтому тоже нужно дать возможность передохнуть».
Впрочем, некоторые тенденции в моде были универсальными. В Третьем рейхе, равно как и в Англии, макияж, длинные волосы, длинные ноги внезапно оказались «не в моде».
Реальностью оказалась современная женщина, которая быстро облачалась в униформу или в рабочий комбинезон. Но при этом она хотела выглядеть очаровательной и ухоженной. В итоге перед модельерами Третьего рейха возникла новая задача – рабочая одежда должна была стать модной! Красивые спецовки как средство увеличения производительности женского труда!
Национал-социалистическому режиму нельзя отказать в умении «облагородить» и «эстетизировать» тяжелый труд, создать «красивую видимость». Но при этом реальность трудовых отношений отнюдь не менялась, она лишь по-иному интерпретировалась и инсценировалась. Национал-социалистические пропагандисты пытались сделать более приятным восприятие далекой от совершенства действительности. Сами национал-социалисты не стеснялись использовать методы рационализации труда и функциональную эстетику, которая зародилась в проклинаемой им Веймарской республике. Они лишь изменили способы их применения, искусно употребляя для политических репрессий и политической интеграции.
В 1942 году журнал «Мода» писал: «Если мода – это выражение и отображение духовной позиции, то творцы моды не могут обойти стороной оценку, которая в новой Германии дается такому понятию, как “труд”. Рождение новой моды объясняется тем, что предназначенная для работы одежда становится объектом модных тенденций. При этом мода адресуется не отдельному человеку – во внимание как потенциальные потребители моды принимаются отдельные группы людей».
Отдел культуры, воспитания и обучения «Немецкого женского предприятия» (были в нацистской Германии и такие заведения, чем-то напоминающие систему советских вечерних школ) летом 1941 года под лозунгом «Как домохозяйка может сама себя хорошо одеть» проинформировало более тысячи венских функционеров женских организаций о перспективах развития рабочей моды. Рабочая одежда вновь и вновь возникала на повестке дня. «Новый венский ежедневник» писал: «Рабочая одежда оказалась на переднем плане. Это одежда, которую носят в здании домохозяйки, в саду жительницы пригородов. Во всех моделях должна прослеживаться одна-единственная идея – в настоящий момент в одежде недопустимы никакие признаки роскоши». В следующем абзаце тот же самый венский журналист заявлял: «То, что сотни молодых жительниц Вены приветствовали с огромным воодушевлением, на самом деле является само собой разумеющимся».
В те дни журналы мод пестрели фотографиями спецовок: комбинезоны на пуговицах и на застежках-молниях, в скромном обрамлении и с цветной отделкой. Школа «Немецкого трудового фронта», располагавшаяся в Вене, активно занималась разработкой новых моделей рабочей одежды, которая бы соответствовала последним требованиям моды. Все эти проекты должны были «убить двух зайцев сразу». Они должны были «сохранить честь немецкой женщины» и одновременно формировать у той же самой немецкой женщины «правильное отношение к немецкому труду». В 1942 году эти работы получили новый импульс к дальнейшему развитию. В первую очередь это касалось женских спецовок. В одной из венских газет сообщалось: «Необходимость данных работ продиктована обусловленным войной использованием женщин на производстве». На некоторое время Венский Дом моды превратился в имперский центр по проектированию рабочей одежды. В итоге в феврале 1942 года состоялся показ этих моделей. Журнал «Мода» описывал эту презентацию следующим образом: «Для работающих женщин демонстрировалась одежда на помочах, которая дополнялась светлыми блузами, лихие женские пальто с заменимыми вставками, моющиеся рабочие костюмы с блузами, по своей форме напоминающими рубашки».
Глава 4. «Мода на тропе войны»
Руководство нацистской Германии самое позднее с 1936 года (после вступления в силу «четырехлетнего плана») стремилось в кратчайшие сроки достигнуть автаркии, то есть полной экономической независимости от импорта сырья. В легкой промышленности все больше и больше производится синтетических тканей. Кроме этого, национал-социалисты планировали централизовать швейную отрасль, что должно было иметь своим результатом унифицированное качество произведенных товаров. Одним из инструментов осуществления подобной политики стало берлинское «Рабочее сообщество немецко-арийских фабрикантов швейной индустрии» (АДЕФА). Уже в 1938 году стало ощущаться перепрофилирование немецкой экономики на нужды будущей войны. С этого момента населению было фактически отказано в дорогостоящей элегантной одежде. С каждым днем ее становилось на прилавках магазинов все меньше и меньше. После аннексии территории Чехословакии и нападения на Польшу главной задачей, поставленной перед легкой промышленностью Германии, стало снабжение воинских частей. Но даже в этих условиях некоторая часть швейной отрасли продолжала работать на экспорт. Чтобы не прекратить поставки за границу, материалы в больших количествах прибывали из оккупированных Германией стран. Главным «поставщиком» ценных и элегантных тканей стала захваченная Франция, в первую очередь Париж. Немцы были вынуждены разочарованно констатировать, что к моменту захвата этой западноевропейской страны большинство парижских кутюрье либо вовсе покинули Францию, либо были мобилизованы, либо эвакуированы. Но даже в подобной ситуации для Германии крылись свои плюсы – она могла праздновать «закат парижской моды».
Поделиться книгой: