Осенняя смена меню

Нина Львовна. Последний в городе.

Роман Петрович. Вот именно.

Пауза.

Ляля. Вас послушать, злой гений какой-то. Не человек, а дьявол…

Нина Львовна. Эстетизируешь. Нуль без палочки.

Роман Петрович. С язвой желудка и печенью. Я уверен, с язвой желудка и печенью он обязательно припрется на дармовщину. Из принципа.

Ляля. Гипербола. (Дело за помадой.) Дядя Рома, я правильно употребила слово? (Теплого, красного тона, без блеска.)

Роман Петрович. Вот когда увидишь эту гиперболу, поймешь, какая гипербола.

Нина Львовна. В жизни он еще колоритнее. Еще тот персонаж. И с таким ты дружил когда-то, Роман.

Роман Петрович. Ты тоже.

Нина Львовна. Ты раньше. Вы с детства дружили.

Роман Петрович. Наши родители дружили, а не мы. Двоеглазовы жили внизу, под нами, где сейчас ресторан. Он уже потом разменялся… Мы приятельствовали, а не дружили. А вот ты, Нина… ты, Нина…

Нина Львовна. Ну, хватит о Двоеглазове. Мне надо отвертку.

Роман Петрович. Я тоже так думаю.

Пауза.

Помнишь, Нина, когда я написал двадцатую пьесу… как же она называлась…

Нина Львовна (быстро). Сороковая пьеса Островского называлась «Бесприданница».

Роман Петрович. Моя двадцатая – по-другому. (Ляле.) Я написал много пьес, больше двадцати, успех имели не все. Я и для радио писал, и для эстрады… Чепухи, конечно, достаточно было, но есть – за что стыдиться не буду, нет. И тебе, Ляля, стыдно не будет. Кое-что после меня все же останется. У Лопе де Веги пятьсот пьес известны лишь по названиям. И около тысячи совсем утрачены – с названиями. А всего Лопе де Вега написал две тысячи пьес! Две тысячи пьес!

Нина Львовна. Это да, только что же произошло, когда ты написал двадцатую?

Роман Петрович. Э-э-э… (Рассеянно.) Слушай… а я что-то хотел?..

Нина Львовна. Роман, склерозу надо сопротивляться. Ты падаешь духом.

Роман Петрович. Что-то хотел… я вспомню… сейчас…

Нина Львовна. Вспоминай. А я пошла за отверткой. (Уходит.)

Роман Петрович. Ляля, ты, наверное, хочешь поужинать? У Нины есть ужин для тебя. Посмотри на кухне. Поешь.

Ляля. Дядя Рома, я хочу переодеться. (Идет за ширму.)

Роман Петрович. Тогда я… в кабинет.

Ляля. Да вы мне не мешаете. (Переодевается – неторопливо, размеренными движениями, с любовью к телу своему и новому платью. Быстро все равно не получится: там зеркало. Процедура сопровождается столь же медлительной речью Романа Петровича.)

Роман Петрович. Ты только не подумай, что это так легко. Пьесы очень трудно писать. Хорошие пьесы. Плохую и дурак напишет… левой ногой. Действие, сверхзадача… А попробуй-ка придумай хорошую. Вот все было уже, говорят. Все, да не все. Чего-то и не было. Был, говорят, герой уже – всякий. Всякий, да не всякий. Вот тебя не было, Ляля. То есть что-то такое, допустим, было, но не ты. А тебя не было. Или меня. Я, может, и был, как этот… Роман Петрович… какой-нибудь… вообще… а как собственно я… я!.. как Роман я Петрович… я и не был.

Пауза.

Или, как дядя Рома твой, я не был. Притом, что дядь много было. А твоего не было.

Пауза.

Тут много тонкостей. Вот представь, Ляля, мы оба на сцене, и ты переодеваться надумала… на сцене… это теперь в порядке вещей… а я стою здесь и что делаю? Бу-бу-бу. Говорю. На сцене долго нельзя молчать. Надо говорить, когда другие молчат. Попробуй-ка… бу-бу-бу… сочини монолог. А и не сочинишь. Это с виду так просто. А на самом деле далеко как не просто… Вот именно. Чтобы все в меру было. И не получится, если не умеешь. Нет.

Пауза.

Нет, все приходит с опытом, да. Она, наверное, не найдет отвертку. Мизансцены возьми. Их тоже искусство менять. А как ты думала? Даже слов порядок. Ну и сами слова. Тут все важно. Как говорю. Та к или не так… Я тебе откровенно сознаюсь, Ляля, меня не понимали, когда ставили. Когда ведь пишешь, все по-своему слышишь. А потом со сцены когда раздается, уже не твое, совсем не твое. Ты думал, тут смешно получилось, а у них, как на панихиде, хоть из зала беги. Или наоборот, он паясничать начинает, а ты ждал патетики, проявления высокого, понимаешь ли, чувства… ждал, зритель заплачет. Шиш он тебе заплачет. От режиссера, конечно, очень много зависит, это естественно. Редактор, когда печатали, все слова вычеркивал… вот именно, лишние. Еще критики есть. Были. В бытовики записали. А вдруг я философ, а не бытописатель? Может, я быт постольку поскольку люблю. Я предметность люблю. Вообще. Вещественность… Вещность… Я и слово люблю – предметным, конкретным… угловатым. Вещь как вещь. Как таковую… Не вещь в себе. А вещь…

Пауза.

В судьбе вещь. Вот как, да. В судьбе человека вещь. На ней судьбы печать. На вещи. Судеб!..

Пауза.

Мне бы реквизитором быть. Я люблю, когда декорации, как настоящие. (Осматривается по сторонам.) Чтобы стол столом был. Шкаф – шкафом. Стена – стеной. Вьюшка – вьюшкой.

Ляля (из-за ширмы). Чем-чем?

Роман Петрович. Вьюшкой. Вьюшка… Печная… Дверью – дверь. Моя вся жизнь в этой квартире прошла. Когда внизу ресторан возникал… мы с Ниной испугались, что выселят. Ничего, обошлось. Я у них за почетного гостя… был… всегда. Да.

Пауза.

А был маленьким, Ляля, тут у меня столько тайников было!.. Тут, в этой квартире, столько закутков разных… есть… от родителей…

Из-за ширмы выходит Ляля – в новом платье и туфлях. Счастливая.

Какая прелесть!.. Сейчас ты мне напоминаешь Нину мою… не скажу сколько лет назад… (Громко.) Нина! Нина!

Нина Львовна (из-за стены). Да подожди ты. Сейчас.

Роман Петрович. Не найдет отвертку. Она была в таком же платье… примерно… Когда я привел ее первый раз… вот здесь и стояла, вот тут… возле печки. Как ты.

Ляля. А вьюшка? Где вьюшка?

Роман Петрович. Что?

Ляля. Дядя Рома, вы говорили про вьюшку.

Роман Петрович. Вьюшка вот. (Показывает вьюшку – в стене.)

Ляля. Это дымоход?

Роман Петрович. Он самый.

Ляля. И можно открыть?

Роман Петрович. Смотри. (Открывает.)

Из дымохода – шум ресторана. Еще не музыка.

Ляля. Вот это да!

Роман Петрович. Понравилось? (Закрывает.)

Ляля. Почему же вы мне это никогда не показывали?

Роман Петрович. Столько раз показывал, что самому надоело сколько. Маленькая была, придете с отцом – обязательно: покажи вьюшку. Сколько раз приходили, столько раз и показывал. Ты и себя называла… вьюшкой.

Ляля. Я вьюшка?

Роман Петрович. Вот-вот.

Ляля. Я – вьюшка. Я – вьюшка.

Роман Петрович. Только, по-моему, ты сейчас пародируешь Чехова.

Ляля. Я – вьюшка! Я – вьюшка!

Роман Петрович. Не надо. Нехорошо.

Ляля (с придыханием). Я – вьюшка.

Роман Петрович. А я, маленький был, я зубы бросал молочные… Выпадет зуб – я туда его, в дымоход…

Ляля. Та к они до сих пор там, наверное?..

Роман Петрович. Зубы-то? Нет, провалились.

Ляля. В ресторан.

Роман Петрович. Тогда не было ресторана. (Опять открывает.)

Шум ресторана. Ляля заглядывает в отверстие.

Ну нет, не увидишь.

Ляля. А слышимость-то какая – с ума сойти!

Роман Петрович. Здорово, да?

Ляля. А не пахнет ничем. Вкусненьким…

Роман Петрович. Это же не вентиляция.

Ляля. И что, тараканов нет?