Золотая струя. Роман-комедия

– Я не понимаю, он, кажется, вообще на латинском говорит, – сказала Настя.

– Как только Петрович закончит рисовать, мы этого макаронника бросим к чертовой матери, – пообещал Витя.

– Не вздумайте! – вроде как даже испугалась Настя. – Они наши гости, они не виноваты, их напоили.

– Да я пошутил, – сказал Богема. – Кстати, а где Беатрис?

Он вдруг осознал, что потерял шуструю итальянку из вида, и это ему не понравилось.

– Она подглядывает, – шепотом сообщила Настя.

– Готово! – крикнул Сидоров.

Они с облегчением опустили кресло на пол. Габриэль остался сидеть, а они пошли смотреть рисунок. К ним присоединилась подозрительно притихшая Беатрис, которая со значением взглянув на Настю, закатила глаза и покачала головой, показывая этим, как она потрясена или очарована.

Сидоров незаметно смылся, согласно сценарию. Богема снял цифровик со штатива – в суматохе с пьяным итальянцем он начисто забыл включить видеозапись. Но сейчас, судя по удовлетворенному (словно после секса) виду Беатрис, эта тема стала уже неактуальной. Габриэль на «холсте» улыбался во весь рот. Беатрис восторженно что-то выкрикнула, в экзальтации прижав ладони к пышной груди.

– Она в восхищении, – сказала Настя, внимательно разглядывая рисунок. – А я не понимаю, как такое возможно. Такая точность линий, и даже оттенки есть.

– Милости просим к нам через три часа, – сказал Богема. – И желательно, Настя, в гордом одиночестве. Чтобы без катаклизмов.

В условленное время Настя явилась в мастерскую, оставив подуставших итальянских друзей в гостинице. Творческий акт осуществился быстро и уже буднично – без лишних слов и телодвижений. Витя подробно заснял манипуляции Сидорова, причем, сделал так, чтобы в кадр не попало главное орудие творческого акта, поскольку изощренный художественный нюх Богемы чутко улавливал самое тонкое пошловатое амбре.

Спокойное, наедине, общение с Настей Витя постарался использовать на полную катушку. После того, как он вновь проводил Сидорова, учтиво раскланявшись в дверях и выражая всем своим видом уважительную смиренность ученика перед мастером, он обратился к Насте за советом. Новая техника рисунка, освоенная Анатолием Петровичем, еще мало кому известна, и Богема считает, что ее надо популяризировать. Надо устроить презентацию этому своеобразному, уникальному явлению мирового масштаба. В каком формате? В формате выставки. И теперь вопрос: где провести эту выставку? Беда в том, что часть публики, а в особенности чиновничий люд, который всего боится, воспринимает новое направление в искусстве крайне негативно. Это и понятно: новое всегда с трудом пробивает себе дорогу. Если проводить презентацию здесь, в мастерской, управление культуры непременно выразит неудовольствие подневольному Союзу художников, на балансе которого находятся мастерские, и Союз, конечно же, наложит запрет – у Анатолия Петровича там хватает врагов и завистников. Поэтому самый оптимальный вариант – это устроить так называемый «квартирник» – выставку на дому, на квартире. Здесь уж никто не запретит, тем более, если презентацию устроит такой известный, уважаемый человек, как Вадим Иванович.

– Даже так? – вскинула брови Настя.

– А почему бы и нет? Очень легко будет объяснить, почему именно Вадим Иванович. Да потому что на выставке будет представлен его портрет, а также портреты его друзей из Италии, выполненные в новой технике. И ваш портрет будет. Пригласим СМИ, прибегут, как миленькие. Дело благородное. Настя, давайте поддержим незаурядного художника! Таких больше нет в природе. Он один на весь белый свет, уверяю вас.

– Идея интересная, – улыбнулась Настя, принимая от Богемы шубку. – Хорошо, я поговорю с Вадимом Ивановичем.

Прощаясь, по просьбе Богемы, исключительно в интересах предстоящего благородного дела, они обменялись телефонными номерами.

Окрыленный, Богема предложил Сидорову сегодня же сделать портрет Кости.

– У нас будет в наличии семь портретов. Этого достаточно, чтобы презентация состоялась.

* * *

После того, как Сидорова выпнули с завода, у него появилось много свободного времени, и он стал много думать. Даже когда он устроился ночным сторожем в детский сад, он не перестал много думать, потому что сторожу особенно-то мозгой шевелить не надо, отвлекаться не на что. Сидоров просто менял свое месторасположение и думал, лежа не дома на диване, а лежа в детсаду на провисшей раскладушке. Поначалу он часто думал о том, как несправедливо с ним обошлись, уволив без оглашения какого-либо маломальского благодарственного слова перед цеховым коллективом, без обыкновенного «спасибо». Он вспоминал, как его вызвали в отдел кадров, и незнакомый мужик (прежнего главного кадровика новые хозяева выставили за ворота одним из первых) будничным тоном, словно о чем-то пустяшном, сообщил, что Сидоров уволен в связи с сокращением штатов и ему следует взять обходной лист в соседнем кабинете. Потерявший дар речи, Сидоров встал и, глупо улыбаясь, обреченно пошел, словно на расстрел. А зря, теперь думал Сидоров. Надо было в ответ презрительно усмехнуться, смачно плюнуть на пол и растереть. Нет, надо было спокойно подняться со стула, с размаху пнуть этот стул и неторопливо удалиться. Чтобы запомнили, гады, рабочего человека Толю Сидорова. Так, на разные лады он проигрывал унизительный, обидный момент в его жизни, и ему становилось легче. Однако, когда племянник-баламут открыл в нем удивительный, необъяснимый дар, с помощью которого, оказывается, можно зарабатывать неплохие деньги, ход мыслей Сидорова постепенно изменил направление. Теперь он думал с сожалением о напрасно потраченном времени. Он обнаруживал в себе лютую неприязнь к заводу, к его полутемным цехам, к привычному запаху горелого металла, к опостылевшему станку-кормильцу, и признавался, что работал много лет сверловщиком лишь только потому, что это получалось у него лучше всего остального и деваться ему было некуда, а на самом деле он всю жизнь мечтал иметь много денег и ничего не делать. Вернее, делать то, что нравится, и не делать то, что не нравится, и при этом не заботиться о хлебе насущном. Заветная мечта казалась близкой. Он ловил себя на том, что ему нравится писать портреты. Каждый раз, завершая рисунок, он испытывал непонятную радость. Как у него получаются портреты, он не понимал.

Однажды Сидоров ладил полочки в домашней кладовке, карандашом размечая доски, чтобы правильно отпилить. Маруся, водрузив на нос очки, замерла перед телевизором, отслеживая очередную многосерийную тягомотину. Сидоров подумал, почему бы ему не нарисовать Марусю карандашом. Почему-то племянника совершенно не интересовало, умеет ли Сидоров рисовать, как умеют рисовать другие нормальные люди. А вдруг у него талант обыкновенного великого художника? Если он умеет рисовать противоестественным образом, то почему бы ему не попробовать естественным? Он взял кусок обоев, хранившийся в кладовке, развернул его на столе внутренней стороной кверху, на мгновение сосредоточился на профиле супруги, словно сфотографировал, и принялся карандашом быстро набрасывать на бумагу запечатленные в памяти черты, стараясь воссоздать в себе то ощущение веселой бесшабашности и хохмы, которое возникало у него, когда он рисовал не карандашом.

Но ничего, кроме детских каракулей, не получилось.

Сидорову захотелось почитать о великих художниках. Интересно, они сразу родились гениями или научились создавать шедевры постепенно? Он спросил у Кости, где бы достать книжек о художниках. В библиотеку, что ли, записаться?

– Папа, какая библиотека? – засмеялся сын. – Мы в двадцать первом веке живем. Мы же тебе не зря ноутбук подарили. Давай проведем к вам домой Интернет, и читай, что хочешь.

Раньше Сидоров даже бравировал тем, что ничего не знает про Интернет и знать не хочет. Непонятно было ему, зачем платить деньги за какой-то Интернет, если по радио и телевизору можно бесплатно всё услышать и увидеть, а в копеечной газетке прочитать. А тут он уцепился за предложение сына, попросил помочь. Костя пригласил специалистов, молодые парнишки просверлили стену, протянули в квартиру кабель, установили вай-фай, настроили ноутбук. Сидоров так и не узнал, во сколько услуга обошлась, Костя взял расходы на себя, мол, это тоже планировалось в подарок.

С ноутбуком совладать Сидоров особенно не затруднился. Уж радиально-сверлильный станок-то был посложнее. Костя показал ему главные кнопки, как мышкой пользоваться, а остальное Сидоров своей головой дотумкал. Поначалу, конечно, поматерился, однако постепенно дело пошло, и теперь ему доставляло удовольствие лечь на диван, положить ноутбук на живот и погрузиться в безграничный интернетовский мир, который оказался занятной штукой. Естественно, безобразия там хватает, чего только не насмотришься. Особенно Сидорова поразила порнушка. Спору нет, мужиков она стимулирует на подвиги. Но это ж надо же сколько на свете баб бесстыжих! Мужика-то кто осудит, если он, тем более, холостой. А ты-то, дура, завтра по улице пойдешь, как ты соседям или знакомым в глаза будешь смотреть? Да и замуж после таких кульбитов кто тебя возьмет? А из новостей интернетовских начерпаешь столько информации, что голова кругом идет, и хрен разберешь, кто врет, а кто привирает. «Партию и правительство» костерят на все лады, раньше за это можно было бы по-серьезному схлопотать, а теперь все д’Артаньяны, что хотят, то и творят, не боятся. Но Сидоров в политику не лезет. Ну ее, политику, все равно там правды не найдешь.

Он забил в поисковик два слова «великие художники», и Интернет выдал ему три миллиона ссылок. Прочитав несколько кратких биографий, Сидоров уяснил, что жизнь у художников складывалась по-разному – у кого удачно, у кого не очень, жизненный срок выпал кому долгий, а кто и пожить толком не успел. Но одно было общее: художественное дарование проявилось у каждого из них с юных лет, и успеха они добились в результате каждодневного упорного труда. А Сидоров как не умел в детстве ни петь, ни рисовать, так и сейчас не умеет. Какой же он к едрене-фене художник? Какая презентация вообще может быть? Что за чушь!

Поздно вечером весь в смятении, Сидоров позвонил племяннику:

– Витька, мне надо с тобой поговорить. Приезжай, иначе я не усну.

Обеспокоенный Богема, и без того озабоченный предстоящей презентацией, прилетел как на крыльях. Маруся, открывшая ему дверь, махнула в сторону кухни: «Всю душу вымотал, паразит!». На кухонном столе перед Сидоровым стояла початая бутылка водки, он сосредоточенно курил.

– Понимаешь, Витька, здесь что-то не так, – начал он сразу без предисловий. – Вот ты хочешь устроить какую-то там презентацию, придут люди, будут смотреть, слушать, и я буду там как бы герой, как бы художник. А ведь я не художник. Понимаешь?

– Понимаю, хотя не согласен. Но ты говори, говори, – сказал Богема, присаживаясь.

– Ишь ты, не согласен он. – Сидоров неодобрительно на него взглянул. – А если я не художник, зачем народ обманывать? Заводские мужики узнают, скажут: ого, Толик-то Сидоров в художники заделался! Цирк! Позор! Да я со стыда сгорю и пепла не останется!

Он потянулся к бутылке, но племянник его остановил:

– Погоди, дядя Толя, давай договорим, потом выпьешь. Ты всё сказал?

– Всё! – раздраженно бросил Сидоров.

– Теперь дай мне свое мнение высказать. Кто сказал, что ты не художник?

– Никто, я сам знаю! – крикнул Сидоров.

Заглянула Маруся:

– Что тут у вас?

– Закрой дверь! – рявкнул Сидоров.

Маруся исчезла.

Богема, вздохнув, налил в рюмку водку.

– Ладно, дядя Толя, выпей, успокойся, и я все объясню.

Сидоров выпил.

– Объясняй, – буркнул он, закусывая соленым огурцом.

– Знаешь, в чем твоя ошибка, дядя Толя? Тебе непременно хочется смешаться с серой массой, – сказал Богема. – Тебе хочется, чтобы тобой управляли. Работай, Толик, вкалывай на износ, а мы, хозяева жизни, будем платить тебе столько, сколько тебе надо, чтобы ты только с голоду не помер. А если ты нам не понравишься, или просто так нам захочется, мы тебя уволим. Мы – короли, а ты – чмо болотное. Ага, тебе важно, что скажут заводские мужики. А кто-нибудь тебя защитил, когда тебя, заслуженного рабочего человека, вытолкали в шею с завода? Кто-нибудь хотя бы слово вякнул? Нет! Все засунули свои языки сам знаешь куда. И вот ты хочешь остаться одним из многих в этой запуганной толпе, а тобой будут командовать. Ты будешь пахать, как проклятый, за гроши, а они, твои хозяева, будут на Канарах отдыхать. Ты этого хочешь? Да тебе любой мужик готов позавидовать. У тебя у одного есть уникальная возможность вытащить свой дрын и сказать: а вот нате вам, уроды!

– Да какой там дрын? Чего ты мелешь? – встрепенулся Сидоров.

– Ну, это я утрирую, фигурально выражаюсь, – уточнил Богема. – Почему ты вдруг решил, что ты не художник? Я видел твои рисунки, да и не только я, и никто не сказал плохого слова.

Видимо, страстная речь Богемы и его слова о фигуральном дрыне пришлись Сидорову по душе, он расслабился, и сопение его стало не такое уж сердитое.

– Да я тут залез в Интернет, почитал о художниках, русских классиках. Ну, как их там: Репин, Суриков, Поленов, Саврасов, кто там еще, много же их было, и, короче, плохо мне стало, – с печалью признался Сидоров. – Это же гении! Я их пальца, я их ногтя не стою! По сравнению с ними я – никто! Понимаешь, я – никто и звать меня никак!

– Погоди, давай разберемся, – прервал его Богема. – Ты хочешь сказать, что ты не умеешь писать такие же, как у них, картины?

– Конечно! – возмущенно подтвердил Сидоров.

– А они разве умеют, вернее, умели писать такие портреты, какие ты пишешь? – спросил Богема. – И вообще, ты думаешь, что кто-нибудь умеет это делать, кроме тебя? Нет, никто не умеет! Их много таких было и есть, которые возьмут карандаш или кисть и пишут картины, соревнуются между собой, у кого лучше получается, у кого хуже. А тебе, дядя Толя, и соревноваться-то не с кем! Ты один такой, тебя не с кем даже сравнить! Так что давай успокоимся и продолжим идти верной дорогой. Кстати, ты почему на своей «шестерке» зимой не ездишь?

– Ее на морозе хрен заведешь, – вяло отозвался Сидоров. – И зимняя резина уже старая, покупать надо. Причем тут моя «шестерка»?

– Да ты скоро купишь себе новую хорошую машину. Такую же, на какой твой Костя шефа катает, или даже лучше. В любую погоду с полуоборота р-раз – и поехал. И никакой гололед не страшен. И по фигу мороз.

– Да иди ты, – сказал Сидоров.

– И машину, и все, что захочешь, купишь, дядя Толя. Но только если мы пойдем правильным путем, верный мой товарищ.

И Богема ободряюще похлопал обмякшего Сидорова по плечу.

* * *

Душевные метания Сидорова совсем не вписывались в планы Богемы. Накануне ему позвонила Настя и передала просьбу Вадима Ивановича посетить их загородный дом для обсуждения вопросов по квартирнику. Звонок был неожиданным. Богема, конечно, о нем мечтал, но, особенно не надеясь, готовился, выждав время, позвонить сам, чтобы напомнить о себе. А тут такая удача!

Темным зимним вечером он приехал по указанному адресу. Светящийся двухэтажный особняк был обнесен трехметровым кирпичным забором. Такие кирпичные заборы тянулись по всему микрорайону здесь и там, своей неприступностью предполагая за собой роскошь и богатство. Мужик в валенках, в полушубке с высоко поднятым воротником и лохматой шапке открыл в глухих, железных воротах калитку и повел Богему по очищенной от снега широкой аллее, вдоль которой громоздились сугробы с торчащими из них голыми деревьями. Под белым светом фонарей детская снежная горка блестела ледяной дорожкой. Мужик молча довел Богему до крыльца и остался стоять у ступенек в ожидании, когда гость войдет в дом. В просторной, теплой прихожей Богему встретила Настя в красивом, ярко-голубом спортивном костюме. Витя разулся, снял куртку и вошел в круглую гостиную, в которой вокруг круглого, полированного стола стояли кожаные кресла. В одном из них сидел Вадим Иванович, красная футболка обтягивала его мощные плечи, руки, пухлый живот. Он привстал и пожал Богеме руку:

– Вадим.

– Виктор.

– Чай, кофе? – спросил Вадим Иванович. И добавил: – Пиво, водка?

– Спасибо, ничего не надо. – Богема, присаживаясь в кресло напротив, улыбкой дал понять, что шутку оценил. – Я бы сразу к сути дела.

– Годится, – сказал хозяин. – Настя рассказала мне о мероприятии, которое вы предлагаете. Идея неплохая, и я, в принципе, не против. Но хотел бы кое-что скорректировать.

Витя был весь во внимании. Настя тоже села в кресло. Богема заметил, что она беспокойно поглядывала на Вадима Ивановича, была серьезна и резка в движениях.

– Я вижу это таким образом, – продолжал Вадим Иванович. – У нас будет скоро праздник, а именно – у Насти день рождения.

– Да причем тут мой день рождения? – недоуменно спросила Настя, и видимо, уже не первый раз.

– Погоди, Настасья. – Вадим Иванович предостерегающе выставил перед ней свою ладонь. – Давай сначала я скажу, а потом будем обсуждать. Итак, на день рождения, естественно, съедутся гости, друзья-товарищи. Будет застолье, посидим, выпьем, закусим, поговорим, а потом все поднимутся в зал. Теперь пойдемте со мной.

По широкой лестнице, застеленной ковровой дорожкой, они втроем поднялись на второй этаж. Вадим Иванович распахнул двухстворчатые резные двери, защелкал где-то в темноте выключателями, и перед Богемой озарился яркими огнями великолепный паркетный зал с необъятной театральной люстрой под высоким потолком, картинами на стенах и классическим черным роялем. «Для презентации лучше места не найти», – подумалось Богеме.

– Да у вас тут целый музей! – воскликнул он.

– Ага, музей, – небрежно согласился Вадим Иванович. – Так вот, в этом углу мы картины уберем, а развешаем ваши, ну, которые написаны в буквальном смысле этого слова. А в другом углу мы поставим ширмочку, там будет находиться наготове ваш художник. Сначала мы представим гостям портреты и расскажем, каким образом они выполнены. Гости, конечно, не поверят, а мы им: не верите, ребята? Желаете убедиться? Пожалуйста! Заводим гостя за ширму, а там художник делает его портрет. Уверяю вас, это будет очень прикольно.

– Вадим, ты предлагаешь ерунду. И это не смешно, – сказал Настя.

– Ну вот, конечно, я предлагаю ерунду. А вы что предлагаете? Научно-практическую конференцию на тему «Мочеиспускательная живопись: новый художественный метод, вопросы и проблемы»? Да еще хотите и журналистов пригласить? Настя, я – бизнесмен, меня в городе и области каждая собака знает. Я – депутат, в конце концов. Ты что, меня опозорить хочешь?

– Вадик, о каком позоре ты говоришь? – недоумевала Настя. – Речь идет о настоящем искусстве. Ты же сам удивлялся и восторгался нашими портретами. Они же тебе понравились! Помнишь? Или уже забыл?

– Допустим, понравились, – неохотно подтвердил Вадим Иванович. – Мне многое, что нравится. Например, ты нравишься, но я же не устраиваю в связи с этим пресс-конференцию.

– Значит, еще мало нравлюсь, – засмеялась Настя. – Ладно, мы тебя выслушали, теперь послушаем Виктора, как он это всё видит. Но давайте спустимся в гостиную, там теплее.

«Всё-таки миром правят женщины, и это иногда хорошо!», – подумал Витя.

Они вернулись в гостиную и вновь уселись в кресла.

– Всё-таки горячий чай нам не помешает, – сказала, поёживаясь, Настя.

Вадим Иванович тут же взял со стола мобильник.

– Марина, организуй-ка нам чаю на троих, – распорядился он в трубку и обратился к Богеме: – Рассказывайте, Виктор, что там у вас на уме.

– Не знаю, с чего начинать, – сказал Богема, борясь с волнением. – Но опыт подсказывает, что если не знаешь, с чего начать, или не знаешь, что говорить, говори только правду. А правда моя такая. Художник Сидоров – мой родственник, он приходится мне дядей по материнской линии. Причем, художником он стал буквально недавно, а до этого был обыкновенным работягой на заводе. О его способностях я узнал совершенно случайно. Поскольку я сам тоже имею отношение к художественному творчеству – участвовал в свое время во многих выставках, в моем активе около двухсот завершенных картин, выполненных в масле и акварели, – то я сразу понял, что дядя владеет исключительным, бесценным даром. И чтобы этот дар не угас в безвестности, решил ему помогать. Но вы сами понимаете, что дар этот экстраординарный и своей специфичностью вызывает всевозможные насмешки. Почему-то люди в первую очередь обращают пристальное внимание на то, что ниже пояса, а не на результат творения. Вернее, поначалу они положительно оценивают результат, но узнав, что это сотворено тем, что находится ниже пояса, они подвергают новую художественную технику осмеянию.

– Только что мы были свидетелями подобного осмеяния! – с шутливой торжественностью объявила Настя. – Хорошее слово «осмеяние».

– Дело не в этом. Не надо передергивать, – сказал ей Вадим Иванович.

– В общем, я уже потерял всякую надежду, как вдруг вы заказали портреты, и теперь появилась возможность представить уникальное творчество Сидорова публике, – продолжал Богема. – Нужно только правильно это сделать.

– Что значит правильно сделать? Поподробнее, пожалуйста, – нетерпеливо попросил Вадим Иванович.

– Сценарий презентации вижу таким. На мой взгляд, ничего глобального придумывать не надо. Развешаем портреты, как вы и планировали. Пригласим друзей, знакомых на ваше усмотрение. Обязательно нужно позвать журналистов, ради них всё и делается, но надо подумать, кого именно звать. Уместным будет присутствие кого-то из искусствоведов. Никаких стульев не потребуется, народ будет прогуливаться по залу, разглядывать картины. Пусть звучит рояль, раз он там стоит, можно пригласить какого-нибудь хорошего музыканта. Не помешает шампанское или другое вино, разлитое по бокалам, для придания мероприятию праздничности. Потом ведущий, которым можете быть вы, Вадим, или Настя, на правах хозяев, созывает всех к месту, где развешаны портреты.

– Ведущего нужно тоже нанять, как и музыканта, – сказала Настя. – Чтобы всё было достойно и на высоком уровне.

В гостиную тихо вошла женщина в белоснежном фартучке, катя перед собой сервировочный столик. Пока она разливала по чашкам чай, все задумчиво молчали. Когда она ушла, Вадим Иванович первым подал голос:

– Вам не кажется, господа, что мы сейчас с серьезным видом обсуждаем какую-то несусветную чушь, как будто нам больше абсолютно нечем заняться?

– Та-ак, опять осмеяние, – сказала Настя, разворачивая фантик на конфетке. – То дикий восторг, то дикий сарказм.

– Нет, я понимаю, Настя, если в узком кругу посмотреть эти портреты, чтобы поржать, поприкалываться. Но когда это выносится для обозрения на весь белый свет, получается другая ситуация.

– Какая ситуация? Что меняется?

– Очень многое меняется! – Вадим Иванович усмехнулся. – Наши лица каким веществом нарисованы?

– Ну и что? – Настя сделала глоток из чашки.

– Ах, это тебя не смущает? Ладно, тогда другой деликатный вопрос, возьмем повыше. Каким орудием труда изображены наши лица?