Борис Смоленский
Моя песня бредёт по свету…
Светлой памяти
Раисы Львовны Смоленской
(урожденной Хасминской)
посвящается…
Не долюбив, не досказав…
Когда сквозь зимние недели Прорвется солнечный апрель — Запахнут лужи акварелью, Запахнет детством акварель, Забудешь боль и вьюги злобу, Ворвется ветер молодой. И ты опять легко, как глобус, Всю землю вскинешь на ладонь. Борис Смоленский 1939 Можно с большой вероятностью предположить, что всем известная «Бригантина» была написана Павлом Коганом в соавторстве с Борисом Смоленским. В рукописях последнего обнаружен правленный его рукою текст песни. В 1976 г. издательство «Молодая гвардия» выпустило в свет сборник стихов поэтов, погибших на войне. Авторами «Бригантины» названы Павел Коган и Борис Смоленский. Издатели сочли необходимым назвать двух поэтов. Наверное, это было сделано из объективных соображений. Мы же заметим, что тематически это стихотворение — о дальних синих морях, о яростных и непокорных людях, о презрении к грошовому уюту — соответствует поэтическому обиходу Смоленского.
Надоело говорить и спорить И любить усталые глаза — В флибустьерском дальнем синем море Бригантина поднимает паруса… Море и мечта о капитанстве в стихах Смоленского были не столько конкретны, сколько символичны: речь шла о свободе, о силе, способной все преодолеть, о гордом соперничестве со стихией, о презрении обыденности:
Я капитан безумного фрегата, Что на рассвете поднял якоря И в шторм ушел, и шел через пассаты, И клад искал, и бороздил моря. Отбив рапиры прыгающих молний, Сквозь мглу морей и штормовой раскат, Он шел в морях, расшвыривая волны И мачтами срывая облака (…) На родине матери Бориса, в Невеле много воды: озеро и река, на которых стоит сам город, великолепные многочисленные озера в окрестностях. Славится своими озерами и Карелия, которую любил поэт. Может быть, мечта о свободной стихии моря и бесконечном воздушном пространстве над ним родилась у Бориса на озерных просторах.
Край мой чистый! Небо твое синее, Ясные озерные глаза! Дай мне силу, дай мне слово сильное И не требуй, чтоб вернул назад. «Слово сильное», способное выразить все, что наполняло душу поэта, было ему дано. Он был романтиком, скитальцем и мечтал о большом стихийном пространстве:
Уют жилья, последний ломоть хлеба, Спокойный сон, счастливую игру — Я все отдам за взгляд большого неба, За жизнь, как поцелуи на ветру. (…) 1937 Поэту трудно дышалось в ограниченных биографических рамках, он искал простора и свежего воздуха — отсюда следует то, что мы не совсем точно называем романтическим отношением к миру, несомненно, присущим Смоленскому. Впрочем, немецким романтикам начала XIX века тоже были необходимы разомкнутые горизонты жизни.
Отец поэта, талантливый журналист Моисей Смоленский в 1937 г. был арестован и вскоре расстрелян.
В 1937 году, после ареста отца, шестнадцатилетний поэт писал:
(…) Ложью грязной, глупой, никому не нужной Встала предо мною серая преграда. Вместо грез — туманы, Вместо ласки — стужа. …Это все так надо. Это одно из немногих стихотворений 1937 года. Н. Б. Левит пишет в своих воспоминаниях, о чем думал и что чувствовал шестнадцатилетний мальчик после ареста отца: «Борис, как и все мы в те времена, считал советский строй самым лучшим. Не зная истинных масштабов репрессий, он полагал, что с его отцом просто произошла какая-то ошибка (…)». Так думали многие, и наивность шестнадцатилетнего мальчика — это тоже факт духовной истории человека советского времени.
После окончания школы Борису все-таки удалось поступить в один из ленинградских вузов. Он ушел в армию со студенческой скамьи в начале 1941 года, а осенью первого года войны погиб. И никто не догадался записать любимую песню батальона, которую на фронте написал поэт. Погибли вместе с ним его фронтовые тетради, в которых были стихи и поэма об испанском поэте Федерико Гарсиа Лорке.
В 1939 году Смоленский написал балладу «Кабан». Сюжет, вероятно, заимствован из скандинавского эпоса и разработан с использованием характерных для творчества Смоленского реалий. Что имел в виду поэт — фашизм испанский или германский, а может быть, террор в России — трудно сказать. Скорее всего, образ кабана воплощает Зло, которое должно быть побеждено, несмотря на ужас, который оно внушает. Это еще одна грань романтического мировоззрения поэта. Эту балладу нельзя трактовать только как аллегорию фашизма, так как поэтический мир Смоленского гораздо глубже и сложнее. Его стихи — это такая поэтическая скоропись, иногда вдогонку мысли, что можно простить двадцатилетнему поэту, но он всегда стремится выразить сложность и многогранность своих представлений о мире, иногда даже в ущерб ритмическому строю стиха.
В жизни Бориса Смоленского было не так много дат — от рождения до гибели прошло всего двадцать лет. Эти даты — отражение истории в судьбе человека. У него не было времени для эпических размышлений, стихи стали единственно возможным концентрированным выражением того, чем он жил. В России надо жить долго. История редко бывала милостива к человеку, редко позволяла осуществить свое предназначение. Борису Смоленскому не суждена была долгая жизнь, но был дан талант поэтического высказывания.
При жизни поэта его стихи не были напечатаны, хотя Тихонов и Антокольский отзывались о них очень доброжелательно. В 60-е и 70-е годы стихи Бориса Смоленского печатались неоднократно в сборниках погибших поэтов, тех, кто ушел «недолюбив, недосказав». В Антологии русской поэзии «Строфы века» Е. Евтушенко писал:
«При жизни Борис Смоленский не печатался, однако учил испанский язык, переводил Лорку — и явно хотел стать настоящим писателем. 16 ноября 1941 года он погиб в бою, и фронтовые его стихи, упоминаемые в письмах к близким, погибли вместе с ним».
В свои двадцать лет Борис Смоленский был удивительно взрослым, духовно богатым человеком. То, что он не успел пережить, было воплощено в стихе — такова сила поэтического слова и лирического чувства. Может быть, во многих случаях воображение дорисовывало то, что должно было быть пережито в реальности. Он был из тех, кто, по словам Вяземского, «и жить торопится, и чувствовать спешит». Первые строчки любовной лирики появились у поэта в восемнадцать лет:
(…) Я так люблю тебя такой — Спокойной, ласковой, простой… Прохладный блик от лампы лег, Дрожа, как мотылек, На выпуклый и чистый лоб, На светлый завиток. В углах у глаз теней покой… Я так люблю тебя такой! (…) 1939 Энергией восемнадцатилетнего дышат строфы с описанием стихосложения по Смоленскому:
Пусть для стихов, стишонок и стишат Услужливо уже отлиты строфы — Анапесты мешают мне дышать, А проза — необъятней катастрофы… Так в путь. Рвани со злобой воротник, Но версты не приносят упоенья, А поезд отбивает тактовик, Неровный, как твое сердцебиенье. 1939 Смоленский знал и любил прозу Грина, стихи Багрицкого и Светлова, но к числу подражателей его отнести нельзя, он, скорее, продолжатель, развивающий тему и делающий это с энтузиазмом талантливого юноши-поэта, разомкнувшего рамки обыденности. Он знал толк в словесной игре и красоте стиха и был лириком едва ли не классической складки.
Приведем в качестве примера стихотворение «Лунная соната», где, кажется, все, от движения мысли до мелодики и лексики, предусмотрено и развито с одной целью — адекватно, стиховыми средствами передать музыкальное впечатление:
Через комнату, где твои пальцы на клавишах лунных, Через белый балкон в тишину кипарисных аллей Улетает соната к сиянию синей латуни, Где на лунных волнах отражается сон кораблей. Жарко шепчет прибой голубой, замирает стаккато. Над заливом, залитым луной, и на черной гряде Тени шхун колыханьем вторят переливам сонаты, И задумчивый месяц качает узор на воде. (…) Над заливом вдали пролились переливы рояля, У залива вдали тополя под венцом голубым. А соната плывет, побледневшие звезды печаля, Над листвой, над горами, над морем, над миром ночным. Нужно было очень любить жизнь, чтобы шутить в те суровые годы, и это удавалось поэту. В шуточном стихотворении «Фонари созревают к ночи» мастерски использована звукопись:
Громадный город на заре Гремит неугомонно. На ветках стройных фонарей Незрелые лимоны. Но тени тянутся длинней, И вечер синий-синий… На ветках стройных фонарей Созрели апельсины. 1939 Шуточных стихотворений у Смоленского было несколько, в том числе и знаменитая «Шоферша», и написанная совместно с Е. Д. Аграновичем «Одесса-мама». Поэтическое наследие Смоленского поражает объемом, широтой и многообразием его лирических пристрастий и проявлений. Он на многое успел отозваться.
Борис Смоленский родился в 1921 году, погиб на фронте в 1941-м. Служил Борис рядовым на самом берегу Белого моря.
Когда началась война, он поступил так, как писал в своем стихотворении 1939 года:
А если скажет нам война: «Пора» — Отложим недописанные книги. (…) Поэт обладал двумя талантами — талантом жить и талантом писать. И этих двух талантов хватило, чтобы сделать такую короткую жизнь прекрасной и успеть рассказать «о времени и о себе»:
И сердце пройдет через сотню таможен, Хоть бьется, как рыба, попав в перемет. И книга расскажет, и ветер поможет, И время покажет, и спутник поймет. Л. Максимовская,
директор Музея истории г. Невеля
Декабрь 2007 г.
Всех бедных братьев, Что к потомкам Не проложили торный путь Считаю долгом, пусть негромко, Но благодарно помянуть… Ярослав Смеляков «Я сегодня весь вечер буду…»
Я сегодня весь вечер буду Задыхаясь в табачном дыме Мучиться мыслями о каких-то людях, Умерших очень молодыми. Которые на заре или ночью Неожиданно и неумело Умирали, не дописав неровных строчек, Не долюбив, Не досказав, Не доделав… 1939 Ремесло
Есть ремесло — не засыпать ночами И в конуре, прокуренной дотла, Метаться зверем. Пожимать плечами И горбиться скалою у стола. Потом сорваться. В ночь. В мороз. Чтоб ветер Стянул лицо. Чтоб прошибая лбом Упорство улиц. Здесь, сейчас же встретить Единственную, нужную любовь. А днем смеяться. И, не беспокоясь, Все отшвырнув, как тягостный мешок, Легко вскочить на отходящий поезд И радоваться шумно и смешно. Прильнуть ногами к звездному оконцу, И быть несчастным от дурацких снов, И быть счастливым просто так — от солнца На снежных елях. Это — ремесло. И твердо знать, что жить иначе — ересь. Любить слова. Годами жить без слов. Быть Моцартом. Убить в себе Сальери. И стать собой. И это ремесло. 1938 «Снова вижу солнечные ели я…»
Снова вижу солнечные ели я… Мысль неуловима и странна — За окном качается Карелия, Белая сосновая страна. Край мой чистый! Небо твое синее, Ясные озерные глаза! Дай мне силу, дай мне слово сильное И не требуй, чтоб вернул назад. Вырежу то слово на коре ли я Или так раздам по сторонам… За окном качается Карелия — Белая сосновая страна. У Петрозаводска, 1939 «Как лес восстановить по пням?..»
Как лес восстановить по пням? Где слово, чтоб поднять умерших? Составы, стоны, суетня, Пурга да кислый хлеб промерзший. Четвертый год вагон ползет. Проходим сутки еле-еле. На невысоких сопках лед Да раскоряченные ели. А сверху колкий снег валит. Ребята спят, ползет вагон. В печурке огонек юлит. Сидишь и смотришь на огонь. Так час пройдет. Так ночь пройдет. Пора б заре сквозь темноту — Да нет вот, не светает тут… Ползут часы. Ползет вагон. Сидишь и смотришь на огонь. Но только голову нагни, Закрой глаза, накройся сном — В глазах огни, огни, огни, и тени в воздухе лесном. …Потом в горах — огни, огни, Под ветром осыпались дни, Летели поезда, И загоралася для них Зеленая звезда. …Вперед сквозь горы! Предо мной распахивалась синь. Пахнуло солью и смолой, Гудок взревел: «Неси-и!» Три солнца — сквозь туннель — в просвет. Рывок — и тьма назад, И сразу нестерпимый свет Ударил мне в глаза. 1939–1940 «…Но стужа в кормовой каморе…»
…Но стужа в кормовой каморе Поднимет сразу ото сна, Суровость Баренцева моря Немногословна и ясна. Курс «норд», как приказал Седов… В ночи плывут огни судов, И берег — простыня. А мы уходим в шторм на риск, И ночь качает фонари на пристанях. Ни звука. Пусть хоть просто крик, Собачий лай бы, Но молчаливы, хоть умри, Рыбачьи лайбы. Лишь прижимаются тесней, Хоть и привыкли к холодам… Нависли скалы. Серый снег. И черная вода. Но берега назад-назад, Прибою их лизать… Три вспышки молнии — гроза Иль орудийный залп? Но все равно — сквозь эту темень! Но все равно вперед — за теми! 1940 Скрипач
Четвертый день хлестали ливни с гор… В таверне ни души. Дымит камин. Напрасно дверь хозяин отворяет И, ежась от пронзающего ветра, Взирает на размытую дорогу В надежде на богатую карету. Но даже нищих в этот день не видно… И он печально затворяет двери, Ногой пихает жирного щенка, И, тяжело вздохнув, идет к камину И руки потирает над огнем… Потом стемнело. Свеч не зажигали, Камин почти погас уж, а по стеклам Все тот же серый ливень молотил, Порою перемешиваясь с градом, Когда внезапно постучали в дверь. На властный стук хозяин прибежал, И дверь открыл, и отступил на шаг, Испуганно пришельца пропуская. Тот темен был, с него вода стекала, Он весь насквозь промок, из-за того что Широкий плащ его был снят — он что-то Плотнее завернул в него и сверток Прижал к груди, как сына. И сказал Пришелец: — Дай мне место у огня, Чтоб высохнуть. Немного хлеба с сыром, Глоток вина, ночлег на сеновале — Вот все, что нужно мне на этот раз. — И, подбоченясь, отвечал хозяин: — Немного хочешь ты, как я гляжу. Ну что ж, дружок, выкладывай монету — И мигом будет все перед тобой. — Уж третий день, как я последний грош Отдал за два кусочка канифоли… Я музыкой плачу тебе. — И он Стал у окна развертывать свой плащ, И из плаща достал футляр скрипичный, А из футляра — скрипку, и огонь Сверкнул и ожил в потемневшем лаке. — Что музыка твоя, скажи на милость? Тут это не ходячая монета. За музыку твою я дать могу Лишь запах блюд, дымящихся из кухни. — Ты музыки хотел? Ну что ж, держи! — И что-то в темноте швырнул. И вот Хозяин ясно-ясно услыхал, Как полновесный золотой дублон Упал на пол и покатился в угол. За ним — другой. Ей-богу, отродясь Я не слыхал монеты полновесней! И наклонился жадно, но едва Он золото хотел рукой нащупать — Еще дублон! Совсем в другом углу Упал дублон. Он услыхал по звону Чистейший, полновеснейший дублон! И сразу три! Боясь со счета сбиться, Он слушает, но тут теряет счет И, тяжело упав на четвереньки, Ползет и шарит золото. Вот рядом Упал дублон… Еще… О, сколько ж их! Дублон! И сразу три! И вновь дублон… Он шарит, задыхается и шарит, А под руками — только комья грязи, Слетевшие с уставших сапогов. А тот швыряет золото горстями: Дублон! Еще дублон! Одни дублоны. И в мире не осталось больше звуков, Как этот золотой. Тяжелый дождь. Звон капель полновесных золотых, Они летят, срываются, звенят, И катятся, и катятся дублоны, Большие, полновесные дублоны! О, хоть один нащупать бы рукой… Но ничего! О где же, где они? Тогда он на пол сел в изнеможенье И закричал: — Огня! Скорей огня! Но только крик его метнулся в стены — Все смолкло… И скрипач смычок отвел Широким жестом. Как свою рапиру Отводит победивший шевалье. 1940 «Я очень люблю тебя. Значит — прощай…»
Я очень люблю тебя. Значит — прощай. И нам по-хорошему надо проститься. Я буду, как рукопись, ночь сокращать, Я выкину все, что еще тяготит нас. Я очень люблю тебя. Год напролет, Под ветром меняя штормовые галсы, Я бился о будни, как рыба об лед (Я очень люблю тебя), и задыхался. И ты наблюдала (Любя? Не любя?), Какую же новую штуку я выкину? Привычка надежней — она для тебя. А я вот бродяжничать только привыкну. Пойми же сама — я настолько подрос, Чтоб жизнь понимать не умом, так боками В коробке остался пяток папирос — Четыре строки про моря с маяками. С рассветом кончается тема. И тут Кончается все. Расстояния выросли. И трое вечерней дорогой бредут С мешками. За солнцем, за счастьем, за вымыслом. 1939 «Потерян ритм…»
Потерян ритм. И все кругом горит, И я бегу, проваливаясь в ямы… Что ни напишешь. Что ни говори, А сердце не заставишь биться ямбом. Зарницы на заре начнут стихать. Под ветром тучи низкие заплещут. Но где найдешь дыханье для стиха Такое, чтоб развертывало плечи? И как ты образ нам не образуй, Швыряя медяки аллитераций, Но где дыханье, чтобы как грозу, Чтоб счастье — и не надо притворяться? Пусть для стихов, стишонок и стишат Услужливо уже отлиты строфы — Анапесты мешают мне дышать, А проза — необъятней катастрофы… Так в путь. Рвани со злобой воротник, Но версты не приносят упоенья, А поезд отбивает тактовик, Неровный, как твое сердцебиенье. (дата неизв.) Ветреный день
По гулкой мостовой несется ветер, Приплясывает, кружится, звенит, Но только вот влюбленные да дети Смогли его искусство оценить. Взлетают занавески, скачут ветви, Барахтаются тени на стене, И ветер, верно, счастлив, что на свете Есть столько парусов и простыней. И фыркает, и пристает к прохожим, Сбивается с мазурки на трепак И, верно, счастлив оттого, что может Все волосы на свете растрепать. И задыхаюсь в праздничной игре я, Бегу, а солнце жалит, как слепень, Да вслед нам машут крыльями деревья, Как гуси, захотевшие взлететь. 1939 Баллада памяти
Забудешь все… И вдруг нежданно Полслова, зайчик на стене, Мотив, кусочек Левитана — Заставят сразу побледнеть. И сразу память остро ранит, И сразу — вот оно — Вчера! Так море пахнет вечерами, Так морем пахнут вечера. Я не жалею. Только разве, Года, пути перелистав, В ночном порту, завидя праздник, Я захочу туда попасть. Но Бог нарек в моем Коране: Дорога ждет. Иди. Пора. Так море пахнет вечерами, Так морем пахнут вечера. 1938 «Горячая песня бродяжит в крови…»
Горячая песня бродяжит в крови, Горячими зорями мир перевит. Кто вышвырнет двери, кто в ветер поверит, Кто землю тугими шагами измерит, Кому не сидится под крышей — вперед! Срываются птицы в большой перелет. 1939 «А если скажет нам война: „Пора“…»
А если скажет нам война: «Пора» — Отложим недописанные книги, Махнем: «Прощайте» — гулким стенам институтов И поспешим по взбудораженным дорогам Сменив слегка потрепанную кепку На шлем бойца, на кожанку пилота И на бескозырку моряка. 1939 «Уж на холмах поник овес…»
Уж на холмах поник овес, И канет в тьму закат, И песенку на вспышках звезд Сыграет музыкант. Он где-то девушке родной Сказал — прости, не плачь, И только скрипку взял с собой Да легкий, яркий плащ. И птицы сквозь весенний дым Со всех озер и чащ Летели стаею за ним, Как легкий, яркий плащ. К долинам дальних городов Сходил он, и тогда На башнях флагами его Встречали города. И становилось всем легко — Пускай и день померк. До самых синих облаков Взвивался фейерверк. Все окна настежь, двери — прочь. Вина! Цветов! Виват! Кто не смеется в эту ночь? Кто смеет унывать? И вот, на зависть светлячкам, Срывались звезды в Нил! Он их ловил концом смычка И девушкам дарил. Когда же солнце, наконец, Вставало из озер И день веселый на окне Разбрасывал узор — Он шел за солнцем молодым Дорогой горных чащ, И праздник улетал за ним, Как легкий, яркий плащ. И птицы изо всех долин, Со всех озер и чащ Летели стаею за ним, Как легкий, яркий плащ… 1938 «Не надо скидок…»
Не надо скидок. Это пустяки — Не нас уносит, это мы уносим С собою все, и только на пески Каскад тоски обрушивает осень. Сожмись в комок, и сразу постарей, И вырви сердце — за вороньим граем — В тоску перекосившихся окраин, В осеннюю усталость пустырей. Мучительная нежность наших дней Ударит в грудь, застрянет в горле комом. Мне о тебе молчать еще трудней, Чем расплескать тебя полузнакомым. И память жжет, и я схожу с ума — Как целовала. Что и где сказала. Моя любовь! Одни, одни вокзалы. Один туман — и мост через туман. Но будет день: все встанут на носки, Чтобы взглянуть в глаза нам в одночасье. И не понять — откуда столько счастья? Откуда столько солнца в эту осень? Не надо скидок. Это мы уносим С собою все. А ветер — пустяки. 1939 Ночной разговор
Переполнен озорною силой, Щедрый на усмешку и слова, Вспомню землю, что меня носила, И моря, в которых штормовал. Вспомню дни скитаний и свободы, Рощи, где устраивал привал, Реки, из которых пил я воду, Девушек, которых целовал… По ночам работается лучше, Засыпают в городе огни… Над домами, по прозрачным тучам Бродит месяц, голову склонив. Я ему открыл окно ночное, В мире — тишина и синева… Заходи, поговори со мною — Долго не видались, старина… 1939 Ночной экспресс
Ночной экспресс бессонным оком Проглянет хмуро и помчит, Хлестнув струей горящих окон По черной спутанной ночи, И задохнется, и погонит, Закинув голову, сопя, Швыряя вверх и вниз вагоны, За стыком — стыки, и опять С досады взвоет и без счета Листает полустанки, стык За стыком, стык за стыком, к черту Послав постылые посты… Мосты ударам грудь подставят, Чтоб на секунду прорыдать И сгинуть в темени… И стая Бросает сразу провода. И — в тучи, и в шальном размахе Им ужас леденит висок, И сосны — в стороны, и в страхе, Чтоб не попасть под колесо… И ночь бежит в траве по пояс, Скорей, но вот белеет мгла — И ночь бросается под поезд, Когда уже изнемогла… И как же мне, дорогою мчась с ними Под ошалелою луной, Не захлебнуться этим счастьем, Апрелем, ширью и весной… 1939 «Учебник в угол — и на пароход…»
Учебник в угол — и на пароход, В июнь, в свободу, в ветер, в поцелуи, И только берега, как пара хорд, Стянули неба синюю кривую. (дата неизв.) Уроки композиции
Весенний день дымит и кружится, Мелькает и в глазах рябит, От солнечного пива в лужицах Пьянеют даже воробьи. А вечерами крики умерли, И месяц вылез, ярко-рыж, И слышно мне в тиши, как сумерки Стекают гулко с синих крыш. А ночь запахнет дымом, дынями, Вздыхает у мостов вода. И звезды трепетными линями Дрожат у ночи в неводах. (дата неизв.) «Светлые часы невозвратимы…»
Светлые часы невозвратимы, Горькие, поверь, всегда при нас, И они — хотим иль не хотим мы — Складками лежат у наших глаз. (дата неизв.) Фонари созревают к ночи
Громадный город на заре Гремит неугомонно. На ветках стройных фонарей Незрелые лимоны. Но тени тянутся длинней, И вечер синий-синий… На ветках стройных фонарей Созрели апельсины. 1939 «Полустудент и закадычный друг…»
Полустудент и закадычный друг Мальчишек, рыбаков и букинистов, Что нужно мне? Четвертку табаку Да синюю свистящую погоду, Немного хлеба, два крючка и леску. Утрами солнце, по ночам костер, Да чтобы ты хоть изредка писала. Чтоб я тебе приснился… Вот и все. Да нет, не все… Опять сегодня ночью Я задохнусь и буду звать тебя. Дай счастье мне! Я всем раздам его… Но никого… 1939 Осенние стихи
Уют жилья, последний ломоть хлеба, Спокойный сон, счастливую игру — Я все отдам за взгляд большого неба, За жизнь, как поцелуи на ветру. 1937 «Но все пройдет. Раскат к полночи грянет…»
Но все пройдет. Раскат к полночи грянет И сбросит все. И будет ночь и лед, И только древний ветер над морями Промчится с ревом. Но и он пройдет. В ночи сполохи запылают грозно, Одно усилье, зарева рывок — И все пройдет. И будут только звезды Лететь в ночи по бешеной кривой. (дата неизв.) «Осеннее небо беззвездней и ниже…»
Осеннее небо беззвездней и ниже, И ветер к земле приник, И поезд на нитку дороги нанижет Летящие мимо огни, И вихрем — назад, и боюсь не успеть их В подарок тебе нанизать… Но круче дорога, и северный ветер Относит огни назад. (дата неизв.) «Я круга карусели не нарушу…»
Я круга карусели не нарушу. Игра закономерна и горда. Но что любовь? Прелестная игрушка, Иль ветром перерезана гортань, Или плевок под грязными ногами, Или мираж над маревом морей, Иль просто сердце вырывает Гамлет Скорее, чтоб не жгло, чтоб умереть… 1938 «А одиночество бывает сразу…»
А одиночество бывает сразу — С последними прощальными гудками. Рассунуты скорей рукопожатья, Один толчок, назад поплыл перрон, Друзья бегут, заглядывают в окна, Но круто обрывается платформа… И ты один — в дороге. Семафоры Поднимут руки вверх, страшась разгона. Мелькнут пакгаузы — и город кончен. Пошли писать поляны и поля. Вечерний лес дорогу распахнет У дымного открытого окна, Закурит не спеша, и будет молча Глядеть тебе в глаза, припоминая, Что будто где-то видел он тебя… (дата неизв.) Франсуа Вийон
Век, возникающий нежданно В сухой, отравленной траве, С костра кричащий, как Джордано: «Но все равно ведь!» — Вот твой век! Твой век ударов и зазубрин, Монахов за стеной сырой, Твой век разобран и зазубрен… Но на пути профессоров Ты встал широкоскулой школой… Твой мир, летящий и косой, Разбит, раздроблен и расколот, Как на полотнах Пикассо. Но кто поймет необходимость Твоих скитаний по земле? Но кто постигнет запах дыма, Как дар встающего во мгле? Лишь тот, кто смог в ночи от града Прикрыться стужей как тряпьем, — Лишь тот поймет твои баллады, О мэтр Франсуа Вийон! …И мир, не тот, что богом навран, Обрушивался на квартал, Летел, как ветер из-за Гавра, Свистел, орал и клокотал. Ты ветру этому поверил, Порывом угли глаз раздул, И вышвырнул из кельи двери, И жадно выбежал в грозу, И с криком в мир, огнем прорытый, И капли крупные ловил, И клялся тучам, как открытью, Как случаю и как любви. И, резко раздувая ноздри, Бежал, пожаром упоен… Но кто поймет, чем дышат грозы, О мэтр Франсуа Вийон! 1939 «Пустеют окна. В мире тень…»
Пустеют окна. В мире тень. Давай молчать с тобой, Покуда не ворвется день В недолгий наш покой. Я так люблю тебя такой — Спокойной, ласковой, простой… Прохладный блик от лампы лег, Дрожа как мотылек, На выпуклый и чистый лоб. На светлый завиток. В углах у глаз — теней покой… Я так люблю тебя такой! Давай молчать под тишину Про дни и про дела. Любовь, удачу и беду Поделим пополам. Но город ветром унесен, И солнцу не бывать, Я расскажу тебе твой сон, Пока ты будешь спать. 1939 Из цикла «Мастера» («В эту ночь…»)
В эту ночь даже небо ниже И к земле придавило ели, И я рвусь через ветер постылый, Через лет буреломный навет. Я когда-то повешен в Париже, Я застрелен на двух дуэлях, Я пробил себе сердце навылет, Задохнулся астмой в Москве. Я деревья ломаю с треском: — Погоди, я еще не умер! Рано радоваться, не веришь? Я сквозь время иду напролом! В эту ночь я зачем-то Крейслер, В эту ночь я снова безумен, В эту ночь я затравленным зверем Раздираю ночной бурелом. (дата неизв.)
