Помоги проекту - поделись книгой:
С собой у них имелся мандат ВЧК с двумя подделанными подписями (Дзержинского и Ксенофонтова) и подлинной печатью, которую Блюмкину поставил помощник Дзержинского Вячеслав Александрович. Говорят, у Александровича имелись все ключи от кабинета и шкафов Дзержинского, и он завел Блюмкина в кабинет, поставил ему печать, потом ненароком заглянул за ширму в углу, а там «железный Феликс» спит. Так ли оно было или иначе, но Александрович дал убийцам еще и автомобиль.
В посольстве их встретили советник Карл Рицлер и военный атташе Леонард Мюллер. Блюмкин заявил, что дело к послу личное. Появился Мирбах, и они сели за стол в маленькой гостиной. Блюмкин сообщил послу заранее заготовленную информацию – что за шпионаж задержан его родственник Роберт Мирбах. Посол ответил, что его это совершенно не интересует. Рицлер, почуяв неладное, заволновался. Он предложил прекратить встречу, а на все вопросы ответить письменно. Тут Андреев бросил кодовую фразу: «Видимо, господину графу интересно знать, какие меры могут быть приняты с нашей стороны?» Блюмкин выхватил из портфеля браунинг и стал стрелять, но не попал в присутствующих. Рицлер и Мюллер бросились под стол, а Мирбах выбежал из гостиной. Андреев бросил ему вслед бомбу, которая не взорвалась. Тогда фотограф кинулся за послом и ударил его по голове, а Блюмкин схватил бомбу и снова бросил в Мирбаха. Прогремел взрыв. Андреев и Блюмкин выбежали в сад и полезли через ограду. Блюмкина ранили в ногу, но он смог добраться до автомобиля. Убийцы скрылись в особняке Морозовых в Трехсветительском переулке, где был размещен кавалерийский отряд ВЧК, состоявший из эсеров. Им командовал член ВЦИК, бывший моряк-балтиец Попов.
Со слов Луначарского известно, как отреагировал на сообщение об убийстве Мирбаха Ленин: «Искать. Хорошо искать. Искать и… не найти».
Дзержинский, напротив, взял трех телохранителей и помчался в Трехсветительский переулок, где потребовал от Попова выдачи преступников. Вместо этого его охрану разоружили, а он сам был арестован.
Поскольку убийство Мирбаха было сигналом к восстанию, эсеры захватили телеграф и телефонную станцию, а потом поехали агитировать военные части. Председатель реввоенсовета Троцкий немедленно вызвал из пригорода два отряда латышских стрелков с броневиками и артиллерией, и они обстреляли штаб в Трехсветительском переулке. К концу 7 июля с мятежом было покончено, а все его руководители арестованы.
Но самым удивительным было то, что убийц действительно не искали. Их заочно приговорили к 3 годам тюрьмы и забыли о них. А вот поставившего им печать Александровича расстреляли. Поскольку подделка печати была менее тяжким грехом, чем убийство, ему приписали и арест Дзержинского, его начальника. Газеты сообщали, что Александрович бежал с крупной суммой казенных денег и укрылся в Трехсветительском переулке, где по приказу Попова арестовал главу ВЧК. Самого Попова, находившегося на бюллетене, тоже вызвал туда Александрович, и вообще Александрович был «главным организатором мятежа эсеров». Но были и те, кто утверждал, что Александровича расстреляли вовсе не поэтому: просто он много знал – например, что убийство Мирбаха выгодно в первую очередь вовсе не эсерам, а большевикам. Потому-то и Ленин и говорил «искать…и не найти».
Возникает парадокс: российская революция, устроенная на германские деньги, опасается и ненавидит германского посла. Какая выгода в его устранении? Но есть письмо самого Мирбаха из Москвы: «За два месяца очень внимательных наблюдений я не могу более положительно оценивать большевиков. Постоянные удары по нашим интересам можно было бы использовать как предлог для военного выступления в любой удобный для нас момент».
Очевидно, германцы рассчитывали на другой ход событий: они спровоцируют русскую революцию, она начнет набирать обороты, Николай II обратится к Германии за помощью, и тогда можно будет диктовать России свои условия и распространить на неё свое влияние. Никто не ожидал, что император отречется от престола, а революция победит.
В свою очередь, левые эсеры считали, что заключение договора с Германией – это отказ от мировой революции и соглашательство с буржуазией. Большевики хотели покончить и с германским влиянием, и с эсерами, но сделать это, не испачкав рук. Посол Мирбах идеально подходил на роль жертвы, он оказался никому не нужен, и от него избавились.
Для этого понадобился эсер Блюмкин – прирожденный ликвидатор и мистификатор. Кстати, слово «эсер» настолько прилипло к нему, что стало употребляться вместо имени.
После убийства Мирбаха Блюмкин какое-то время скрывался в украинских городах и селах, где намеревался совершить покушение на гетмана Скоропадского, пока не пришли петлюровцы и не избили его до полусмерти. Он подлечился, вернулся и довольно быстро стал ценным сотрудником советской разведки ИНО, работал под легендой в Иране и Турции, даже путешествовал под прикрытием экспедиции Рериха. Блюмкин оказался опытным лицедеем и неглупым человеком, но и его ждал один конец. Из-за связей с Троцким Блюмкина расстреляли 3 ноября 1929 года.
У фотографа Андреева оказалась более скучная судьба: отправившись с Блюмкиным в Украину, он тоже строил планы убийства Скоропадского, но потом ушел с отрядами батьки Махно и через полгода умер в Одессе от сыпного тифа.
Похищение Джакомо Маттеотти
Политика – дело темное, а послевоенная – вдвойне. Здесь открываются невиданные ранее перспективы в борьбе за власть. Одной из жертв борьбы стал итальянский социалист Джакомо Маттеотти, осмелившийся обвинить фашистскую партию Италии в мошенничестве и шантаже при проведении выборов. Через 11 дней он был похищен и убит.
Он родился в Фратта Полесине провинции Ровиго в обеспеченной семье, изучал право в Болонском университете. Убежденный атеист и активист социалистического движения, Маттеотти энергично выступал против вступления Италии в Первую мировую войну и за это был интернирован в Сицилию. После войны трижды избирался в парламент – в 1919, 1921 и 1924 годах. В октябре 1922 года Маттеотти вместе с другими реформистами был исключен из Итальянской социалистической партии и участвовал в основании Унитарной социалистической партии. Он открыто бросал вызов фашистской фракции Муссолини и являлся лидером оппозиции. В 1921 году Маттеотти опубликовал брошюру под названием Inchiesta socialista sulle gesta dei fascisti in Italia («Расследования социалистами “подвигов” итальянских фашистов»).
После войны события развивались стремительно. В марте 1919 года Муссолини учреждал фашистские организации и союзы. В январе 1922 года на Конгрессе социалистических партий в Ливорно некоторые депутаты вышли из их состава и создали Коммунистическую партию. 28 октября 1922 года Муссолини стал главой правительства.
В апреле 1924-го состоялись выборы в парламент. А 30 мая на заседании новой палаты депутатов Джакомо Маттеотти произнес гневную речь о воздействии профашистской полиции на избирателей, о подтасовке голосов и о том, что все члены счетных комиссий входят в фашистскую партию. Его неоднократно прерывали злобными выкриками, а Муссолини сидел молча, бросая на оратора мрачные взгляды. Трагедия Маттеотти заключалась еще и в том, что на этом заседании он был фактически один: никто не решился высказаться или продолжить его речь. Уже в коридоре соратники-социалисты льстиво восхищались его смелостью, но эту пустоту вокруг себя он не мог не ощутить и был раздражён.
10 июня Маттеотти вышел из своего дома на набережной и сразу увидел этот автомобиль. В нем весело и нахально переговаривались несколько парней. Они повернули прямо к нему и остановились в ожидании. Едва он успел сделать несколько шагов, как его схватили и затолкали в машину. Маттеотти отчаянно сопротивлялся. А дальше он исчез, исчез бесследно, однако никто уже не сомневался, что его нет в живых.
Приказ об убийстве исходил от группировки Муссолини, окопавшейся в его правительстве – секретаря администрации фашистов Джованни Маринелли и начальника отдела печати Чезаре Росси. Следователи сразу поняли, что исполнение преступления – дело рук боевиков бандитской группировки Америго Думини – Альбино Вольпи, Аэто Путато, Джузеппе Виоло, Амлето Поверомо, Аугусто Малакрия и Филиппо Панцери, за которыми стояли Муссолини и его партия.
Думини был арестован и уверенно пел дифирамбы Муссолини и его уму, надеясь на благодушие следствия и помощь премьер-министра. Он очень удивился, когда этого не произошло. Дело в том, что похищение депутата Маттеотти оказалось настолько громкой и беспардонной акцией, что общество восстало и раскололось. На всех улицах клеймили фашизм, газеты выпускали гневные статьи, сам Муссолини пребывал в безмолвии, а сыщики, воспользовавшись моментом, спешно задерживали подозреваемых, не считаясь с мнением премьер-министра и его партии. Они смогли арестовать даже «неприкосновенных» заказчиков – Маринелли и Росси.
Директор «Карьере Италиано» Филиппо Филипелли также был арестован в числе причастных к делу лиц, но, оказавшись в тюрьме, сразу стал давать показания – не из трусости, а от возмущения жестоким убийством. Филипелли устроили очную ставку с Думини, но это его не смутило и не испугало. Он сообщил комиссару, что накануне, 9 июня, он предоставил заговорщикам автомобиль из гаража Треви, не зная их намерений. На следующий день к нему пришли Амириго Думини и Аэто Путато, и Думини сказал: «Сегодня случилась неприятная история. Нужно из неё выкручиваться. Маттеотти подох. Муссолини дал нам понять, что хорошо бы его как следует проучить за выступление 30 мая. И вот мы сегодня по заданию Маринелли и Росси украли его». Потом Думини признался Филипелли, что они украли Маттеотти у самого дома, он кричал, сопротивлялся, и они там же, в машине, прикончили его. Главарь добавил: «Нужно уничтожить машину, в ней заднее сидение залито кровью». Это настолько шокировало Филипелли, что он рад был избавиться от столь тяжкой ноши в кабинете следователя, не обращая внимания на взбешенного Думини, пытавшегося его запугать.
После гибели Маттеотти в стране разразился парламентский кризис. Это была последняя битва против фашизма, и в ней, помимо Маттеотти, имелись другие жертвы – 38-летний священник Джованни Минцони, 44-летний депутат Джованни Амендола, 24-летний журналист Пьеро Габетти. Их всех за смелые высказывания подстерегали на улице фашистские банды и забивали до смерти. Таковы были методы новой власти Италии.
Но было в этом деле ещё одно обстоятельство. Позиция короля Виктора Эммануила III казалась в расследовании осторожной и зависимой. Он словно боялся сделать лишний шаг. К нему обращались по поводу этого наглого убийства, а он невпопад принимался рассуждать об охоте и куропатках, порой напоминая слабоумного. Но слабоумным король не был. Он и его семья давно уже были замешаны в махинации с нефтью, а Маттеотти в своих расследованиях коррупции зашел слишком далеко. Виктору Эммануилу III смерть Маттеотти была так же нужна, как и фашистам. Король безоговорочно принял Муссолини и позволил ему распоряжаться в своей стране, ведь Муссолини тоже был в курсе нефтяных дел королевского семейства.
Тело Джакомо Маттеотти нашли только 16 августа 1924 года – через два месяца после убийства, когда состоянию останков уже трудно было производить дознание. Бандиты закопали депутата в лесополосе возле Риано, в 20 милях от Рима, где его и обнаружила собака местного сторожа. К тому моменту Муссолини и его партия уже справились со своей растерянностью, и участь Италии была предрешена. Оппозиционно настроенные жители Италии называли Маттеотти мучеником, но их голоса звучали всё тише.
Удрученный происходящим генерал Танкреди попросил освободить его от ведения дела. Непосредственные исполнители убийства уже находились в тюрьме, но через два года вышли на свободу.
Пять дней президента
Сказанные ранее слова о политике и власти после войны к первому президенту Польши Габриэлю Нарутовичу относятся в полной мере. Это был самый недолговременный из всех мировых правителей, если не принимать в расчёт однодневное правление российского императора Михаила Романова в 1918 году. По сравнению с русским великим князем Нарутовичу довелось править целых пять дней – с 11 по 16 декабря 1922 года. Его убийство выглядело театрально, тем более что убийцей оказался художник.
16 декабря 1922 года Нарутович присутствовал на вернисаже в варшавской галерее живописи «Захента». Там же оказался правый радикал Элигиуш Невядомский, художник-модернист и искусствовед, который вдруг выхватил оружие и тремя выстрелами убил только что избранного президента. Через месяц, 31 января 1923 года, в 7.19 утра Невядомского расстреляли. Перед этим он на суде сам потребовал для себя смертной казни и заявил, что раньше хотел убить Юзефа Пилсудского, но, когда тот передал власть Нарутовичу, решил избрать другую мишень.
Похороны преступника были публичными и собрали 10 тысяч человек, что говорит о либерализме польских законов. Правые провозгласили его мучеником. Президенту поставили памятник. Но вопросы остались.
За что и почему убили Нарутовича? Этот мужчина был уже немолод – ему под 60. Профессор из Цюриха, гидроинженер, интеллигентное лицо, задумчивый взгляд серых глаз. Как президент он ещё ничего не успел сделать. Два года был министром общественных работ, ещё полгода – министром иностранных дел, потом он стал президентом. Власть ему передал глава государства Юзеф Пилсудский – на пять дней. Дальше будут правительственный кризис в стране, майский переворот 1926 года, и – диктатура Пилсудского. Настал момент задать вопрос: кому это выгодно?
Нарутович был ставленник левых – по сути, интернационала поляков, украинцев, литовцев, евреев. Националистам никогда не нравились интеллигенты, особенно те, которых поддерживают левые силы.
Разумеется, период с 1916 по 1922 год – это эпоха террора, причем очень часто – личного и стихийного. Социалисты и анархисты, студенты и поэты приходили в рестораны, театры, выставочные залы и, не колеблясь ни минуты, палили в ненавистную мишень – австрийского премьера фон Штюрка, советского дипломата Воровского, польского президента Нарутовича. И это далеко не полный список.
Но все они действовали по внезапному порыву, что случается с людьми в 20–25 лет. Убийце Нарутовича Элигиушу Невядомскому – 53: он всего на четыре года младше своей жертвы. В таком возрасте надо иметь большие основания для преступления.
Выходец из старинной дворянской семьи, Невядомский учился в Петербургской Императорской Академии Художеств, которую закончил с золотой медалью в 1894 году. Судя по всему, он принадлежал к плеяде неоромантиков, потому что его дипломной картиной были «Кентавры в лесу». Учась в академии, Элигиуш получил 2 малые серебряные медали и 2 годичные поощрительные 300-рублёвые стипендии. В середине 1890-х он учился в Париже. Вернувшись в Варшаву, стал успешным художественным критиком и с 1897 года преподавал рисование в Политехнической школе. Его интересовала европейская школа живописи, и Невядомский создавал в Варшаве Школу изящных искусств. Он преподавал в художественных школах, читал лекции в провинции, увлекся Татрами и лазил по горам, составляя карты, написал несколько научных работ по истории искусства и иконографии. Одна называлась претенциозно – «Польская живопись XIX–XX столетий». В ХХ столетии автору предстояло прожить только 23 года.
После начала Первой мировой войны он преподавал историю живописи, рисовал портреты и художественные композиции. 1 марта 1918 года его назначили заведующим отделением живописи и скульптуры во временном правительстве оккупированного немцами королевства Польского.
Возникает законный вопрос: зачем при такой благополучной биографии и насыщенной творческой деятельности 53-летнему профессору вдруг понадобилось выхватывать револьвер и стрелять в президента страны? Второй вопрос логически следует за первым: кто стоял за Элигиушем Невядомским и в нужный момент подтолкнул его к этому шагу? Возможно, именно тому, из чьих рук Нарутович получил власть.
Убийство полковника Перацкого
15 июня 1934 года министр внутренних дел полковник Войска Польского Бронислав Перацкий пришел в варшавский ресторан «Товарищеский клуб». Охрану он заранее отпустил. К полковнику приблизился украинский террорист Григорий Мацейко и хотел взорвать бомбу, но взрыва не произошло. Мацейко смертельно ранил Перацкого несколькими выстрелами и сбежал. Он умер в Аргентине в 1966 году.
Имена убийц все знали. Мацейко был исполнителем, организатором – националист Микола Лебедь, а заказчиком – Степан Бандера, краевой проводник, отдавший приказ об устранении. Мотив преступления был связан с деятельностью Перацкого на посту министра внутренних дел.
Когда в 1917 году Россия признала Польшу независимой, Бронислав Перацкий отказался присягать императору Вильгельму II и был разжалован. В 1918–1919 годах он стал участником польско-украинской войны в Львове.
Он был сторонником Пилсудского и в мае 1926 года вместе с ним совершил переворот. В годы «майской диктатуры» был начальником Генштаба. В 1934 году стал министром внутренних дел и сразу начал борьбу с радикальными националистами и их подпольем. Перацкий пытался внушить населению антивоенные настроения, занимаясь при этом арестом членов ОУН – украинских националистов. Мероприятия Перацкого затронули 450 сёл. Всего было арестовано 1739 человек. Это угрожало существованию ОУН.
Именно тогда Степан Бандера и отдал приказ убить Перацкого.
На Варшавском процессе 1935–1936 годов по делу о покушении на Перацкого предстал весь цвет украинского националистического подполья: Степан Бандера, Ярослав Карпинец, Евгений Качмарский, Николай Климишин, Николай Лебедь, Иван Малюца, Роман Мигаль, Богдан Подгайный, Ярослав Рак, Яков Чёрный и две девушки – Дарья Гнаткивская и Катерина Зарицкая.
Дарья вместе с Миколой Лебедем организовала слежку за Перацким, чтобы установить его рабочий график. Она получила 15 лет заключения. Позднее Дарья эмигрировала в США к боевому другу Лебедю и умерла там в 1989 году.
Зарицкая не шпионила за Перацким и не спускала курок, но тоже участвовала в деле, поэтому получила 8 лет. Отсидела всего 4 года. В 1939 году она обвенчалась со своим единомышленником Михаилом Сорокой. Когда в марте 1940 года её арестовало НКВД по обвинению в сотрудничестве с националистами, она была уже на пятом месяце беременности. Её сын Богдан родился в тюрьме и рос в семье дедушки-математика. В июне 1941 года Зарицкая сбежала и стала главой женского подразделения ОУН-УПА. Националист Роман Шухевич сделал её своей связной. В сентябре 1947 года она была арестована НКВД и во время задержания застрелила оперативника. Теперь от смерти её могло спасти только сотрудничество со следствием. И она стала сотрудничать – назвала все тайные квартиры Шухевича, о которых знала, всех связных своего командира, сообщила адреса 105 явок боевиков УПА. Было арестовано 93 человека, а 14 завербовано в качестве осведомителей НКВД. Зарицкую приговорили к 25 годам заключения, а в сентябре 1972 года освободили без права поселения в Западной Украине. Она жила в Хмельницкой области и умерла в 1986 году.
Сын Зарицкой, ставший художником, заведовал кафедрой промышленной графики Львовской Академии искусств.
В 1936 году Варшавский суд приговорил Бандеру, Лебедя и Карпинца к смертной казни. Но в это время умер Пилсудский, и по амнистии смертный приговор заменили пожизненным заключением. Н. Климишин и Б. Пидгайный тоже были осуждены пожизненно, Р. Мигаль и Я. Чорний – на 12 лет, а Я. Рак и Е. Качмарский – на 7 лет. Все они вышли из заключения в 1939 году, после нападения Германии на Польшу, но судьба их сложилась по-разному. Лебедь эмигрировал в США. Карпинец сражался и погиб в боях с Красной армией в 1944 году. Качмарский служил при нацистах заместителем комиссара райотдела украинской полиции в Львове и умер от туберкулёза в 1942 году. А Степан Бандера прошел извилистый путь, в котором было всё – от борьбы с Советской армией в годы войны до пребывания в лагере Заксенхаузен на территории Рейха. 15 октября 1959 года Бандеру убил в Мюнхене агент КГБ Богдан Сташинский при помощи шприца-пистолета, начинённого ядом – через четверть века после смерти Бронислава Перацкого.
Тайна фермы Хинтеркайфек
В послевоенной Германии царили пораженческие настроения и горький привкус поражения. В страну возвращались «седые мальчики», как их назвал писатель Ремарк: те самые наглотавшиеся газов и прошедшие фронт солдаты, ушедшие на войну прямо со школьного плаца и умеющие только убивать. Они вливались в тусклую массу безработных, ставшую впоследствии благодатной почвой для набиравшего силу национал-социализма.
События, о которых пойдет речь, произошли на юге Германии – в консервативной баварской глухомани возле городка Шробенхаузен, где о прошедшей войне не особо вспоминали, предпочитая увеличивать поголовье крупного рогатого скота.
Хутор Хинтеркайфек считался крупной и зажиточной фермой, но счастливыми его обитателей едва ли назовёшь. Во всей округе о ферме ходили нехорошие слухи, и без особой причины туда предпочитали не заглядывать.
К 1914 году отец семейства, 58-летний Андреас Грубер был женат на женщине почти на девять лет старше него: на тот момент его супруге Цецилии было 67 лет. Очевидно, поэтому он предпочитал общество своей 27-летней дочери, с которой вступил в кровосмесительную связь. Соседи считали семью греховной, но не вмешивались, зная агрессивный нрав хозяина хутора. Цецилия не обращала на это внимания, а дочь Виктория с 16 лет покорно сносила домогательства дебошира-отца, возносила Богу молитвы и пела в церковном хоре. О своих несчастьях она рассказала священнику на исповеди, а он поведал об этом другим, поэтому неприятная тайна семейства Груберов стала известна всем. 28 мая 1915 года в Нойберге состоялся закрытый судебный процесс. Грубера приговорили к году каторжных работ за кровосмешение, а его дочь к месяцу тюрьмы, но через год ничего не изменилось, и Груберы продолжали жить как жили раньше. Их жизнь ненадолго изменилась лишь перед войной, когда Виктория вышла замуж за Карла Габриэля. Теперь владельцами хутора считались молодые супруги Габриэль, причём Виктория имела две трети, а Карл одну треть. Никакой любви между ними не было, Карл презирал бессловесную супругу, зная о её связи с отцом, он тяготился своим пребыванием в этом семействе, а потом и вовсе ушёл на фронт добровольцем. Там он и погиб, о чём Виктория узнала, уже будучи беременной. У неё родилась дочь, которую в честь бубушки назвали Цецилией.
В полукилометре от Груберов жили Шлиттенбауэры – муж и жена. Лоренц Шлиттенбауэр, местный общественник и авторитетная личность, в 1918 году стал вдовцом, а через две недели после похорон у него начался роман с Викторией. Через некоторое время выяснилось, что Виктория вновь ждёт ребёнка, и, пока все сплетничали о том, кто же настоящий отец, Шлиттенбауэр предложил пожениться и пошёл к Груберу просить руки его дочери. Такой брак с уважаемым человеком мог даже польстить Груберам. Виктории удалось бы уйти из дома к мужу и стать хозяйкой на его ферме, а Лоренц Шлиттенбауэр получил бы тысячу марок приданого, как отступные за признание отцовства. Но папаша Грубер не на шутку разозлился. Он грубо прогнал соседа, добавив, что его дочери и так есть с кем понежничать. Шлиттенбауэр был оскорблён.
В июле 1919 года у Виктории родился сын Йозеф, а 13 сентября Андреаса Грубера вновь арестовали и выпустили только после того, как Шлиттенбауэр признал отцовство. Не будучи женатым на Виктории, он теперь должен был платить ей алименты до совершеннолетия ребёнка.
Первый сигнал о надвигающейся опасности Грубер получил в конце марта 1922 года. Кто-то ходил по усадьбе, к ней вели следы на снегу, он слышал шаги, видел свет факелов. Грубер был напуган, сказал на рынке соседям, что завёл ружьё, потому что опасается ограбления.
Утром 31 марта Андреас Грубер зашёл на почту и получил от почтальона Франка Мейера газеты и письма. В пять часов вечера к Груберам приехала горничная – 45-летняя Мария Баумгартнер, хромая, одинокая женщина. Больше их никто не видел. Неизвестно, что произошло на хуторе в ночь 31 марта, и, возможно, Груберов не хватились бы ещё долго, но 1 апреля 7-летняя Цецилия не пришла в школу, и это заставило округу забеспокоиться. Тогда же, 1 апреля, в Хинтеркайфек по договорённости пришёл продавец кофе, но ему никто не открыл. 2 апреля никто из Груберов не явился на воскресную мессу, а вечером столяр Михаэль Плек видел возле дома свет фонаря. Три дня возле хутора происходили странные вещи: проходившие мимо селяне утверждали, что в доме кто-то топил печь, но ни самих Груберов, ни их домашних животных во дворе не было.
Первым тревогу забил почтальон Мейер. Он уже пару дней бросал газеты в кухонное окно, но на его призывы никто не отзывался. 4 апреля в 9.00 на ферму приехал монтёр Альберт Хофнер. Не дождавшись хозяев, он сам начал чинить двигатель и слышал лай собаки Груберов. Закончив работу, Хофнер отправился к Шлиттенбауэру, и тот, прихватив четырёх человек, пошёл выяснить, что происходит на хуторе. Было 4 часа вечера 4 апреля.
Соседи обнаружили собаку и скот привязанными, но хозяев нигде не было. И только зайдя в сарай, они увидели жуткую картину: трупы Андреаса, его жены Цецилии, Виктории Габриэль и её 7-летней дочери. В доме были найдены трупы горничной Баумгартнер и двухлетнего Йозефа. У всех жертв был разбит череп, но больше всего досталось женщинам и двухлетнему ребёнку.
В половине десятого вечера на хутор прибыла полиция. Она не нашла следов взлома, все сбережения хозяев оказались нетронуты. По словам Шлиттенбауэра, он вынужден был изменить положение трупов, поскольку они были свалены в кучу и прикрыты сеном, а он испугался, что под другими телами находится его двухлетний сын. Но в самом доме был порядок, а домашние животные накормлены. Это означало, что все эти дни на ферме кто-то хладнокровно жил рядом с трупами хозяев, невзирая на жуткую обстановку преступления и постоянные визиты посторонних – механика, продавца, почтальона. В северной части дома на чердаке явно кто-то скрывался: солома была примята, везде валялись объедки и мусор. Преступник питался копчёными окороками, висевшими в кухне Груберов.
Расследование, которое вёл комиссар мюнхенской полиции Георг Райнгрубер, было громким и вызвало всеобщий интерес. Полиция объявила награду за сведения о преступнике – 100 тысяч марок. Потом она была увеличена до 500 тысяч. Оставив головы жертв, как самую пострадавшую часть, на попечение судмедэкспертов, тела погибших похоронили 8 апреля 1922 года на кладбище Вайдхофена возле церкви Святого Венделина, где Виктория Габриэль пела в хоре.
Дальше встал вопрос о подозреваемых. У Шлиттенбауэра был мотив: во-первых, его оскорбили Груберы, во-вторых, он был прижимистым хозяином, но вынужден был унизительно выплачивать алименты на ребёнка, даже не будучи уверенным в своём отцовстве, в-третьих, именно Шлиттенбауэр обнаружил орудие преступления – мотыгу, и в-четвертых, у него не было алиби на ночь 31 марта. Ещё одной странностью стало последующее брожение Шлиттенбауэра по территории Хинтеркайфека: когда ферма была снесена, сосед бродил по развалинам и перебирал камни, будто пытался что-то найти или увидеть. Потом он заявил, что преступник хотел закопать тела, и показал на вырытую могилу: «Он был местным – я в этом уверен!» Но всё это вместе ещё не свидетельствовало о виновности соседа.
Следующими подозреваемыми стали братья Адольф и Антон Гампы, а дело приобрело политический характер. Подписание Версальского договора, репарации Германии, уступки Веймарской республики, два восстания 1919 года (в Берлине и в Мюнхене) – всё это привело к общественному недовольству в Германии и созданию народного ополчения. После Берлинского путча 1920 года это ополчение приказано было расформировать, а его бойцов разоружить, но боевики на местах не подчинились, из оружия вернули лишь половину, а в Баварии многие отряды ополчения оставались на нелегальном положении.
В Мюнхенское гражданское ополчение, просуществовавшее с мая 1919 года по июнь 1921 года, входил и хозяин Хинтеркайфека Андреас Грубер. То есть его хутор мог быть тайным складом оружия, приготовленного для ополчения: соседи не раз замечали, как по ночам к хутору подъезжали грузовики. Лидерами ополчения были братья Гамп, с которыми хозяин хутора был знаком. Адольф был уголовником и наёмным убийцей, а его брат Антон – его подручным. Эта версия появилась из-за исповедального признания их сестры Кресченс Мейер священнику: когда ей пришла пора умирать, она позвала в больницу священника и рассказала, что её братья расправились с Груберами. Причиной убийства стала скупость Грубера: когда братья явились за оружием, он потребовал денег за его хранение. Правда это или легенда, сказать трудно. Тем более что возможная свидетельница умерла, не успев дать показания.
Куда более правдоподобной кажется самая неправдоподобная из всех версий – возвращение погибшего на войне Карла Габриэля. На него пришла похоронка, но в годы Первой мировой войны такие ошибки были нередки. Не испытывая к своей жене тёплых чувств и не горя желанием вернуться в Хинтеркайфек, Карл мог после войны просто не заявить о себе. Но часть хутора по закону принадлежала ему, и он мог вернуться, чтобы посмотреть, как живут обитатели хутора. В таком случае все обстоятельства убийства складывались в одну логичную картину. Карл и раньше не был уверен, что Цецилия – его дочь, а теперь увидел ещё одного ребёнка и понял, что Виктория продолжает жить со своим отцом. Ненависть переполнила ветерана войны, и он с особенным гневом обрушился на женщин. Вполне логично и то, что он несколько дней жил рядом с трупами: во-первых, для человека, привыкшего к окопной жизни, это не столь уж необычно, во-вторых, он считал хутор своим и находился «у себя дома». Это последнее объясняет и его отношение к домашним животным: они были его собственностью, поэтому он их кормил. Едва ли рецидивисты Гампы стали бы кормить чужой скот и отсиживаться на ферме, к тому же они непременно забрали бы деньги хозяев. Карла Габриэля не интересовали деньги. В его разгоряченном обидами и войной сознании окружающая жизнь давно уже существовала в преломленном виде – совершенно иначе, нежели у других людей. Он пришёл домой мстить.
Но что произошло на самом деле на хуторе Хинтеркайфек, едва ли кто-нибудь узнает, ведь прошло уже почти сто лет.
Дело Горгоновой
На первый взгляд может показаться, что дело Маргариты Горгоновой попало в начало 1930-х годов по ошибке: уж очень оно напоминает зловещие семейные драмы начала ХХ века. Однако никакой ошибки нет: общественная непримиримость и националистические настроения, обрушившиеся на Горгонову, были типичны для Европы 30-х годов, где наступали фашистские времена и неприязнь ко всему чужому – стоило произойти какому-то неприятному событию, как тут же появлялся «образ врага».
Обстоятельства этой истории неясны до сих пор. Некая Маргарита Илич, родом из Далмации, успела побывать замужем за Эрвином Горгоном, проживавшим в Львове. Вскоре её муж уехал в США зарабатывать деньги и исчез навсегда. Маргарита устроилась няней и экономкой в семью архитектора-модерниста Хенрика Зарембы. Сорокалетний архитектор жил в собственном доме в Бжуховицах, а его жена давно находилась в психбольнице. Вскоре Заремба заменил её красивой 23-летней няней. За восемь лет совместной жизни архитектор и его возлюбленная произвели на свет девочку Рому, которая на момент несчастья была еще совсем маленькой. Рома была любимицей отца, и, когда случилась беда, она осталась с ним в семье. В 1931 году Маргарита Горгонова ждала второго ребенка.
У Зарембы было двое своих детей – 17-летняя Эржбета и 14-летний Станислав. Стась был робким и послушным, а Эржбета, которую дома звали Люсей, к мачехе относилась насмешливо: они не сошлись характерами, да и мать Люси еще была жива. Судя по всему, Люся Зарембянка отличалась своенравным характером, она кокетничала, интересовалась мужчинами, что не удивительно для её возраста. Архитектор желал мира и покоя в семье, постоянное напряжение между двумя женщинами нервировало его, и он начал подумывать о расставании с Маргаритой, намереваясь оставить ей и новорожденной дочери свой дом в Бжуховицах (ныне это поселок Брюховичи) и переселиться во Львов. Разъехаться они собирались 1 января, но за два дня до этого произошло убийство.
30 декабря 1931 года в гостиной дома Зарембы в Бжуховицах уже стояла высокая, украшенная ёлка. Все поужинали и легли спать. Но Стасю в ночь на 31 декабря не спалось. Разбуженный каким-то шорохом, он пошел проведать сестру и, чиркнув спичкой, вдруг увидел на кровати мёртвую Люсю с окровавленной головой. Вслед за этим в темноте гостиной послышался звон разбитого стекла, и со двора потянуло морозным холодом. Своим жутким криком Стась поднял на ноги весь дом.
Обстоятельства убийства оказались весьма странными. Люся лежала в ночной рубашке с умиротворенным лицом, при этом её голова и шея были в крови: кто-то размозжил ей череп. Сыщики сочли, что на теле имеются признаки сексуального насилия, а возле кровати они обнаружили кучку кала.
Это привело к противоречивым выводам. Один следователь полагал, что у преступника сдали нервы. Другой посчитал, что кал оставлен убийцей в знак презрения к жертве: Люся флиртовала с мужчинами, и, возможно, ей кто-то отомстил. Но поскольку усадьба Зарембы была уединенной и тонула в снегу, никаких зацепок не появилось, и эту кучку кала решили использовать в других целях – чтобы допросить Стася. Дознаватели всерьез взялись за подростка, внушая ему, что это он сам питал к зрелой и кокетливой сестре далеко не братские чувства, поэтому подстерег её, пытался изнасиловать, ударил по голове, чтобы скрыть грех, а потом от страха обделался. Мальчик оказался для взрослых, опытных сыщиков благодатной добычей: он был настолько запуган и унижен, что уже готов был рассказать всё что угодно, лишь бы его оставили в покое.
В начале допроса Стась сказал правду: выйдя в темную гостиную, он увидел за ёлкой тёмную фигуру, которую поначалу принял за сестру. Затем он пошел в комнату Люси, а фигура исчезла: в полутора метрах от ёлки была дверь в заснеженный сад, и в ней зияло разбитое стекло.
Следователям явно везло: выяснилось, к тому же, что насилие было лишь имитацией. Но Стасю об этом не сказали: лучшего свидетеля надо было подогревать на медленном огне. Однако отсутствие насилия и его имитация могли указывать и на женщину, и тут сыщикам очень кстати подвернулась под руку Горгонова – «чужая». Она была чужой и в стране, и в семье Зарембы. Иностранка, втёршаяся в доверие к архитектору, окрутившая его и убившая старшую дочь, которая мешала ей полностью воцариться в этом семействе. После заключения матери в лечебницу Люся фактически стала обитателям дома не только дочерью и сестрой, но и матерью, она заботилась об отце, Стасе и Роме. Едва ли Горгонова могла с этим смириться. Захват дома и имущества Зарембы – весомый мотив. Тем более что Горгонова была беременна и не могла не думать об устройстве своего будущего, которое оказалось под угрозой.
Вот для чего понадобилось запугивать Стася. Ему начали внушать, что он на самом деле видел за ёлкой высокую женскую фигуру в шубе, и ею могла быть только Горгонова. Поскольку только что обвиняли его самого, Стась начал соглашаться, что фигура могла быть и женской, она могла быть и Горгоновой. На нервной почве у него даже начались галлюцинации: каждую ночь, как только темнело, ему мерещилось, что возле ёлки стоит Горгонова в своей черной шубе и смотрит на него. Он уже сомневался в своих показаниях и просто повторял то, чего от него хотели сыщики.
Поделиться книгой: