Великий князь Николай Николаевич

Первая задача являлась по своему характеру менее обширной; она требовала меньшего расхода живых сил и боевого материала; вместе с тем она являлась и более обеспечивавшей задачу прикрытия собственных границ, и особенно путей к обеим столицам, пролегавших к северу от Полесья.

Правда, операция в Восточной Пруссии была связана с очень тяжелыми для России воспоминаниями и не обещала ни быстрых, ни блестящих результатов; при исполнении ее требовалась крайняя осторожность, а также соответственная подготовка общественного мнения, привыкшего к широким приемам русской стратегии. Но ознакомление русских общественных сил с действительным состоянием армии, о котором более подробные данные приводятся ниже, открыло бы глаза России лишь несколькими месяцами ранее на грозную опасность износа ее армии, который еще можно было устранить соответствующими мерами при данном способе действий. К тому же наступившая зима значительно облегчала военные действия в Восточной Пруссии вследствие замерзания рек, озер и болот по Нареву и Бобру.

Напротив того, продолжение наступления против Австро-Венгрии требовало форсирования Карпатского хребта и перенесения боевых действий в Венгерскую равнину. С этим наступлением было связано удаление главной массы войск в сторону от собственных границ, почему операция эта мало отвечала условиям безопасности. Нетрудно также видеть, что она связана была с необходимостью больших жертв и требовала обильных снабжений, на которые мы не вправе были рассчитывать.

Среди лиц, имевших в Ставке влияние на ход военных операций, были сторонники и одного и другого решения. В условиях того времени я по причинам морального порядка являлся всегда горячим защитником необходимости внимательного отношения к вопросу о прикрытии собственных сообщений и потому упорно стоял за необходимость сосредоточения усилий на первоначальном овладении Восточно-Прусским регионом. К сожалению, ход дальнейших событий лишь подчеркнул правильность проводившейся мной точки зрения. Но в руках моих были еще доводы иного порядка, предостерегавшие от опасных, хотя и более красочных стратегических планов.

Эти доводы были изложены мной в особой записке, рассматривавшейся на особом совещании с главнокомандующими армиями фронтов.

Дело в том, что к концу 1914 г. были уже налицо признаки, указывавшие на необходимость полного обновления русской армии.

Угрожающих размеров достиг некомплект в армии офицеров, унтер-офицеров и людей вообще. Запасные батальоны не успевали вырабатывать необходимого числа пополнений, вследствие чего в полки присылались люди в недостаточном количестве и совсем мало обученные. Великий князь называл прибывавшие укомплектования «недоучками», которые едва умели держать в руках винтовку.

Весьма скоро обнаружился столь сильный недостаток в винтовках, что даже присылаемых в полки людей нечем было вооружать, и, таким образом, они оставались при обозах, лишь загромождая последние.

В общем, некомплект к началу 1915 г. определялся до полумиллиона людей, т. е. на круг свыше чем по 5000 человек на дивизию. Но были полки, свернутые даже в отдельные батальоны и состоявшие всего из 400 штыков!

Чтобы сколько-нибудь поддержать штатный состав полков от постепенного таяния, весьма скоро пришлось отбирать для прибывавших пополнений трехлинейные винтовки, заменяя их старыми берданками, у всех нестроевых, а также у войск специального и вспомогательного назначений (крепостная артиллерия, инженерные и железнодорожные части и т. п.).

Но и эта мера могла оказать, очевидно, лишь единовременную помощь. Необходим же был постоянный приток винтовок.

В конце января 1915 г. недостаток ружей в русской армии обострился настолько, что пришлось от имени великого князя обратиться за помощью к Франции. Соответственная телеграмма вызвала там целый переполох, но не привела к практическим результатам: Франция оказалась бессильной прийти нам на помощь. Поэтому в дальнейшем пришлось рассчитывать только на увеличение производительности собственных оружейных заводов или покупку и заказы оружия за границей. Что касается расчетов на заграничные рынки, то они оказались, в общем, эфемерными. Производительность же отечественных заводов лишь к концу первой четверти 1915 г. была доведена до размера 60 тыс. винтовок в месяц. Но что значила эта цифра при месячной потребности в винтовках, определявшейся цифрой около 300–350 тыс.! Было очевидно, что некомплект вооруженных людей в армии с течением времени может только возрастать.

Независимо от недостатка в винтовках на русскую армию надвигалось едва ли еще не большее испытание в виде недостатка огнестрельных припасов, ружейных и особенно артиллерийских. Этот последний недостаток стал выявляться уже в первые месяцы войны, и о нем было сообщено Ставкой военному министру уже в октябре 1914 г. Но Военное министерство, базируясь на опыте Русско-японской войны, вначале недоверчиво отнеслось к сообщениям Ставки, заподозрив ее даже в сокрытии истины. Генерал Сухомлинов обращался помимо Ставки к различным лицам в армии с просьбой присылки точных данных о боевых припасах. Сомнений, однако, не было. Наступал голод в огнестрельных припасах в самом настоящем смысле этого слова. По самому скромному подсчету, требовалось на армию наличного состава ежемесячно не менее 11/2 млн патронов для одной только легкой артиллерии; поступало же в течение зимних месяцев 1914/15 г. едва около 1/4 части потребного числа.

В весьма печальном положении находились также вопросы снабжения армии пулеметами и прочими предметами технического снабжения. Материальная часть армии в период маневренной войны весьма быстро и неожиданно износилась.

К сожалению, как я уже сказал, мы не могли рассчитывать в вопросах снабжения на получение помощи от наших союзников; последние сами выбивались из сил, чтобы преодолеть собственные в этом отношении затруднения.

Все вытекавшие выводы о невозможности задаваться при существовавших условиях какими-либо широкими предположениями на ближайшие месяцы вынуждали великого князя вначале присоединиться к моей точке зрения о необходимости временно ограничиться действиями в направлении Восточной Пруссии, как более безопасными и лучше соображенными с наличным состоянием армии и ее возможностями.

Однако сторонники другого мнения указывали на подготовку австро-венгерских войск к новому наступлению и на необходимость ответить на этот способ действий не обороной, а только активными действиями, чтобы не дать возродиться австро-венгерской армии от перенесенных ею поражений. Генерал Иванов настойчиво указывал, что успех против австрийцев «отзовется благоприятно в Венгрии, которая готова идти на сепаратный мир, а также и в Румынии»…

Около того же времени и граф Игнатьев, русский военный агент в Париже, сообщал в Ставку, что генерал Жоффр, осведомленный о трагическом положении вопроса об огнестрельных припасах в русской армии, высказался, что «если мы лишены возможности возобновить наступление в Польше, то все же, быть может, сможем продолжить действия в Галичине, где характер местности требует минимального содействия артиллерии».

Наконец, на решение Верховного главнокомандующего в смысле перенесения наших наступательных действий в Галичину стали давить и политические факторы. В феврале 1915 г. открылись военные действия союзников против Дарданелл, а дипломатия держав Согласия в наступающем году сосредоточила все свое искусство на том, чтобы привлечь на свою сторону Румынию и Италию. Очевидно, что при таких условиях достижение Россией крупного успеха на австро-венгерском театре могло казаться крайне заманчивым, если бы не реальные факты, говорившие против возможности счастливого выполнения задуманной операции. Оценка условий обстановки всегда, однако, является делом субъективным; поэтому принятие того или иного решения главнокомандующим вооруженными силами, говоря теоретически, должно бы всегда быть актом только его свободной воли. Дело ближайших сотрудников Верховного – лишь выяснить реальные плюсы и минусы всякого данного решения, что и было выполнено с величайшим вниманием. Мои предположения о более осторожном способе действий менее подходили к порывистому и стремительному характеру великого князя и поэтому в конечном результате не были приняты. Великий князь под влиянием сторонников другого способа действий изменил свое первоначальное мнение и в конце концов все более и более стал склоняться к тому образу действий, который казался ему более отвечавшим масштабу России и ее конечным стремлениям.

19 марта начальник штаба Верховного главнокомандующего собственноручным письмом на имя главнокомандующего фронтами сообщал, что «отныне Верховный главнокомандующий имеет своей основной задачей перейти всем Северо-Западным фронтом к чисто оборонительного характера действиям, а Юго-Западному фронту предназначает главнейшую задачу будущей части кампании»…

Это единственная директива за всю войну, вышедшая из-под пера генерала Янушкевича. Так как всякий оперативный план должен соответствовать настроениям и характеру их ответственного исполнителя и так как таковым по закону являлся не кто другой, как главнокомандующий, то, в сущности, против данного решения спорить более не приходилось. Но ввиду необычного порядка отдачи директивы, минуя меня, я все же немедленно возбудил ходатайство о моем увольнении от должности. Просьба моя была категорически отвергнута, и я продолжал занимать прежний пост генерал-квартирмейстера, причем, конечно, с прежним рвением стремился обеспечить успех нового плана, принятого великим князем, стремясь лишь по возможности смягчить те опасности, которые, по моему мнению, могли угрожать и стали позднее действительностью в отношении нашего стратегического положения вообще и на севере в частности.

Тем не менее в довольно длительный период колебаний стали уже постепенно осуществляться меры, намечавшиеся к исполнению согласно первоначальному решению великого князя.

Против 83-х неприятельских дивизий, каковую цифру в середине января 1915 г. русская Ставка принимала в основание расчетов того времени, мы имели на фронте 99 пехотных дивизий, и, кроме того, в непосредственном распоряжении Верховного главнокомандующего находились 41/2 отборные пехотные дивизии. Соответственным распределением этих дивизий и укреплением занимавшихся позиций мы достигли прежде всего того, что положение нашего фронта должно было считаться достаточно прочным и никакая неожиданность не могла нам угрожать своими последствиями.

К февралю месяцу мы имели основание рассчитывать влить в войска новобранцев 1914 г. и несколько улучшить положение подвижных артиллерийских запасов.

В Восточной Пруссии к этому времени находилась наша 10-я армия, имевшая 15 численно довольно слабых дивизий против 8 германских. Армия эта остановилась в своем наступлении перед укрепленной позицией германцев на фронте Мазурских озер. Командующий этой армией генерал Сивере полагал возможным лишь медленное продвижение ее вперед при помощи саперных и минных работ.

Наиболее притягивавшим к себе внимание в смысле возможности наступления было Млавское направление, на котором войска Новогеоргиевской крепости (4 пехотные дивизии) вели довольно успешную борьбу против относительно слабых сил немцев (вероятно, 2 дивизии). Чувствовалось, что при энергичном нажиме противник может быть здесь отброшен на свою территорию.

Для наступления предполагалось образовать ударную группу из трех отборнейших корпусов (Гвардейского, 4-го Сибирского, только что прибывшего с Дальнего Востока, и 15-го корпуса, заново сформированного). Вместе с некоторыми дополнительными частями сила ударной группы могла быть доведена до 81/2– 9 пехотных дивизий.

Для главного удара было избрано направление с фронта Пултуск – Остроленка на фронт Сольдау – Ортельсбург, причем обеспечение флангов ударных групп должно было лежать: левого – на войсках, уже находившихся на Млавском направлении, и правого – на частях 10-й армии.

На переброску немецких войск с левого берега р. Вислы мы, очевидно, должны были ответить переброской с того же фронта наших войск, причем выгода более коротких расстояний была бы на нашей стороне.

Само собой разумеется, что атака ударной группы должна была поддерживаться демонстративными действиями остальных армий Северо-Западного фронта; 10-я же армия должна была совершить энергичный натиск на противника со стороны одного из ее флангов. С предположениями этими был своевременно ознакомлен лично даже генерал Рузский, главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, а 18 января он был официально уведомлен, что Верховный главнокомандующий вполне одобрил формирование новой 12-й армии для Млавского направления и утвердил назначение командующим этой армией генерала Плеве, которого вместе с его начальником штаба генералом Миллером считал наиболее подготовленными для выполнения задуманной операции.

Однако уже в это время главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов, отчасти поддерживаемый начальником штаба этого фронта генералом Алексеевым, выражал явное тяготение к мысли о необходимости форсирования Карпат и вторжения в Венгерскую равнину, в результате чего генералу Иванову заманчиво рисовалась картина распадения австро-венгерской монархии и заключения сепаратного от Германии мира.

Вначале идея зимнего форсирования Карпат стала проводиться главнокомандованием Юго-Западного фронта только под видом частной задачи фронта, преследующей исключительно местную цель исправления невыгодного положения, занятого войсками этого фронта. Но затем, по мере привлечения к ней интереса со стороны Верховного главнокомандующего, задачи наступления армий Юго-Западного фронта стали постепенно расширяться, и к зоне наступления стали притягиваться войска хотя и того же пока фронта, но других районов. При этом войска в этих последних районах стали ослабляться в такой мере, что уже 26 января общее положение на Юго-Западном фронте заставило Верховное главнокомандование согласиться на переброску с Северо-Западного фронта на Юго-Западный 22-го корпуса для закрытия им важного Мункачского направления, оказавшегося вследствие ослабления на нем войск в явно угрожаемом положении.

В то же время выполнение задуманного на Млавском направлении наступления все откладывалось, пока неожиданное наступление германцев в Восточной Пруссии, исполненное со свежими силами в начале февраля, не заставило от него отказаться вовсе, а последовавшая затем перемена в планах Верховного главнокомандующего не изменила коренным образом всей обстановки войны.

2. Миражи генерала Людендорфа

Наши противники в течение минувшей войны были всегда достаточно хорошо осведомлены о передвижениях русских войск и по ним составляли себе представление о планах русского командования. Начавшееся сосредоточение наших войск в направлении Восточной Пруссии и перегруппировки, выполнявшиеся ими в Карпатах, конечно, не ускользнули от неприятельского внимания, но они создали совершенно ложное, как мы видели, представление о наличии у русского Верховного главнокомандующего в начале 1915 г. особого «гигантского», как его назвал генерал Людендорф в своих воспоминаниях, наступательного плана.

План этот рисовался автору упомянутых воспоминаний в виде одновременного наступления наших войск на обоих флангах их обширного стратегического фронта в двух направлениях: в сторону Восточной Пруссии и в направлении Венгерской равнины. Целью же его, по-видимому, должно было служить стремление к выпрямлению той огромной дуги, которую в действительности представляла линия нашего фронта, имевшего вершину на левом берегу р. Вислы, а основание – в районах к западу от Среднего Немана и в Буковине.

Если бы основная мысль плана, который генерал Людендорф приписывает русскому главнокомандующему, была действительно такова, то едва ли ее можно было бы назвать целесообразной, ибо она предусматривала бы одновременное наступление в двух расходящихся направлениях, значительно удаленных друг от друга и ничем идейно не связанных. Но, во всяком случае, предположение бывшего начальника штаба Восточного германского фронта о наличии у нас какого-то «гигантского» плана наступательного характера любопытно в том отношении, что оно свидетельствует о степени той мощи и энергии, которые приписывались русским армиям и их главнокомандующему противниками еще в начале 1915 г.

На самом деле читатель уже знает, что действительное состояние русских армий не позволяло им задаваться какими-либо широкими стратегическими операциями. Иллюзия существования наступательного плана, приписываемого нам генералом Людендорфом, могла, таким образом, создаться лишь в результате тех колебаний, которые существовали в русской Ставке и которые выразились в принятии сначала плана наступления в Восточную Пруссию, а затем в изменении его на противоположный, имевший задачей форсирование Карпатского хребта.

Тем не менее как бы в противовес русскому «гигантскому» плану со стороны наших противников наметились совершенно определенно два контрудара: один – со стороны Карпат соединенными силами австро-германцев, а другой – из Восточной Пруссии силами одних германцев. Я не берусь утверждать, составляли ли эти отдаленные друг от друга удары части одного и того же плана, но полагаю, что для достижения ими таких результатов, которые могли бы их идейно связать в одну общую стратегическую комбинацию, свободные силы и средства наших противников были совершенно недостаточны, почему эти удары и заранее были обречены на стратегический неуспех.

Вот как рисуется, с точки зрения русского исследователя, зарождение обоих ударов.

Как известно, всю зиму 1914 г. германское Военное министерство тщательно подготовляло внутри страны четыре новых корпуса (38–41). Они предназначались для нового очередного удара ранней весной. С особым вниманием были подобраны для этих ударных корпусов начальствующие лица, а также кадры офицеров, унтер-офицеров и солдат.

В сущности, генералом Фалькенхайном, заместившим в Германии после неудачного похода немцев на Париж генерала Мольтке на посту начальника полевого штаба, вопрос об использовании названных корпусов был твердо предрешен в смысле направления их на Западный фронт. Ранним переходом к активным действиям на этом фронте можно было вновь попытаться захватить ускользавшую из рук немцев инициативу действий. Поэтому требовались особо серьезные доводы в пользу изменения боевого предназначения названных корпусов.

Первое покушение на вновь формировавшиеся корпуса было сделано еще в конце декабря со стороны австрийского командования. Начальник австро-венгерского штаба генерал Конрад, отмечая, что наступательные действия русских войск в Галичине серьезно расшатали австрийский фронт, просил генерала Фалькенхайна об оказании австро-венгерским войскам серьезной помощи со стороны германцев. Свою просьбу он настойчиво повторил в январе 1915 г. в Берлине на совещании, но ни в первый, ни во второй раз ему не удалось заручиться согласием генерала Фалькенхайна на направление новых германских корпусов на Восточный фронт в помощь австрийцам.

Начальник германского полевого штаба генерал Фалькенхайн выразил лишь согласие на перевозку в Венгрию части германских войск из состава находившихся в распоряжении фельдмаршала Гинденбурга. Вследствие этого для отправки в Венгрию были выделены из различных участков Восточного фронта несколько пехотных и одна кавалерийская дивизия, которые и составили ядро новой Южной германской армии, поступившей под начальство генерала Линзингена.

Армия эта по сосредоточении на Карпатах должна была начать наступление на направлении Мункач – Стрый. Это то самое наступление, которое заставило русскую Ставку согласиться на переброску 22-го русского корпуса, взятого с Северо-Западного фронта, на Стрыйское направление.

В немецких источниках можно найти указания, что генерал Фалькенхайн согласился на формирование Южной армии без особого энтузиазма, считая германские войска малоподготовленными для горной войны, да еще зимой. И действительно, наши части 22-го корпуса, в мирное время стоявшие в Финляндии и потому особо подготовленные для действий в снегах и горах, сумели весьма скоро остановить начавшееся наступление.

Одновременно с Южной армией, но несколько западнее ее, на фронте между Ужокским и Дукленским перевалами, распоряжениями австро-венгерской главной квартиры должны были быть собраны наиболее сохранившиеся части двуединой монархии. Эти войска, составившие 3-ю австрийскую армию генерала Бороевича, предназначены были для наступления на Перемышль и Самбор одновременно с Южной армией генерала Линзингена.

Целью такого совместного настроения должны были быть поднятие падавшего настроения австрийцев, деблокада Перемышля, в котором нашими войсками был заперт более чем стотысячный гарнизон, и угроза Львову – важному политическому, историческому и административному центру всей Галичины.

Кроме того, успехом этого наступления наши противники могли иметь в виду достижение также политического воздействия на Италию и Румынию, где в это время складывались настроения не в пользу империи Габсбургов.

Но еще более настойчивый нажим на немецкую главную квартиру в отношении использования новых корпусов был сделан немецким командованием Восточного фронта. Генерал Людендорф не без оснований доказывал начальнику германского полевого штаба, что пока не будет подавлен наступательный порыв русских войск, до тех пор невозможны никакие решительные результаты на западе. Хотя число германских дивизий против России достигало уже весьма почтенной цифры (по русским данным того времени – 42), тем не менее силы эти все же считались недостаточными для успешного противодействия русским наступательным планам, которые надлежало во что бы то ни стало предупредить собственным контрнаступлением.

«Если бы нам удалось уничтожить в Восточной Пруссии неприятеля, то мы могли бы, прикрываясь к стороне Ковно и Гродно, начать наступление на линии Осовец – Гродно и захватить переправы через р. Бобр» – в таком заманчивом виде генерал Людендорф рисовал будущие перспективы активных действий немцев из Восточной Пруссии. Не договаривалось только, что с линии Бобра шли прямые пути к Белостоку.

Итак, Белосток – с севера, Львов – с юга, иначе говоря – охват обоих флангов русских армий, находившихся вытянутыми в линию по Нареву, левому берегу р. Вислы, а также вдоль Карпатского хребта!.. Это ли не «гигантский» план «контрнаступления», которым намечали ответить наши противники на воображаемые замыслы русской армии!.. На приписывавшееся нам стремление к разжатию дуги противники имели в виду ответить еще более тесным ее сжатием.

Генерал Фалькенхайн, по-видимому, убежденный в конце концов доводами германского командования Восточного фронта, отказался от организации весеннего наступления на западе и выразил свое согласие на направление новых корпусов в распоряжение фельдмаршала Гинденбурга. Уже в третий раз Россия, таким образом, привлекала к себе в значительном числе германские корпуса, первоначально предназначавшиеся Германией для запада или уже действовавшие на нем.

Четыре корпуса[9] должны были прибыть на восток в самом начале февраля и быть использованными для нанесения решительного удара против флангов нашей 10-й армии, находившейся, как мной уже было отмечено, в Восточной Пруссии. Там она занимала укрепленную позицию вдоль восточных берегов р. Ангерапп и Мазурских озер.

Наступление германских войск было обнаружено войсками этой армии 7 февраля. Неожиданный бросок среди лютой зимы неприятельских войск в обход обоих флангов, произведенный с выдающейся даже для немцев силой и энергией, произвел ошеломляющее впечатление. Вся операция велась при частых снежных буранах, которые засыпали дороги и наметали огромные сугробы снега, вышиной до одного метра и более. Неожиданно мороз сменялся оттепелью, и тогда дороги превращались в озеро талого снега. Затем – снова мороз; вода замерзала, ветер сдувал на открытых пространствах снег, и войскам приходилось иметь дело с еще более трудной гололедкой.

Тем не менее, преодолевая все трудности, свежие германские корпуса быстрым и неожиданным ударом смяли правофланговый корпус нашей 10-й армии. Затем они отбросили остальные корпуса в Августовские леса и притиснули их к болотистым верховьям р. Бобра.

Находившийся в арьергарде 20-й русский корпус самоотверженно прикрывал отход остальных корпусов армии за названную реку, но в результате своих действий был окружен неприятелем в Августовских лесах. Попытка его пробиться к Гродно окончилась неудачей, и 22 февраля остатки корпуса принуждены были положить оружие у мельницы на р. Волькушек.

Только этим тактическим успехом немцы успели прикрыть общее крушение их не сообразованного со средствами плана, предвидевшего, как мы видели, по меньшей мере закрепление на переправах через р. Бобр. Наступательный порыв их свежих корпусов был поглощен не доходя линии названной реки, а на среднем Немане, в районе Друскеник, их поджидала уже прямая и очень серьезная кровавая неудача…

Равным образом и попытка наступления австро-германцев в Карпатах была остановлена весьма быстро. Хотя бои в горах продолжались еще весь март месяц, но уже к середине февраля был ясен полный неуспех предпринятой операции. Наши противники встретились здесь с контрнаступлением русских войск, и движение их вперед разбилось не только о необычайную трудность местности, усугубленную снежной и морозной зимой, но и стойкость встреченного сопротивления. Несмотря на весьма крупные потери и крайнюю скудость артиллерийского снабжения, русским войскам удалось постепенно одержать верх, и теперь уже неприятелю пришлось заботиться об упрочении своего положения введением в линию фронта новых германских и австрийских дивизий.

Наконец, 22 марта пал Перемышль, и у генерала Иванова оказались в распоряжении новые корпуса для выполнения взятой им на себя задачи по прорыву в Венгерскую равнину. К этому времени, как мы уже узнаем, и Верховный главнокомандующий решительно склонился на сторону этого плана. На Юго-Западный фронт полились новые подкрепления в лице 3-го кавалерийского корпуса и заамурцев.

Таким образом, день за днем борьба на Карпатах ширилась, и судьба австро-венгерской монархии казалась действительно висевшей на волоске. Напрасно генерал Алексеев, получивший к тому времени ответственный пост главнокомандующего Северо-Западным фронтом и потому поставленный в необходимость прикрывать главную операцию, которая велась в сторону Австрии, писал теперь (6 апреля) генералу Янушкевичу, что, по его глубокому убеждению, основной нашей операционной линией следует считать путь «на Берлин» и что «пути через Австрию по своей длине, сложности и необеспеченности не могут почитаться желательными». Стремясь, по-видимому, оправдать свое прежнее сочувствие наступательной операции против Австрии, генерал Алексеев в том же письме высказывал, что для него это наступление «являлось задачей промежуточной» и что это наступление на Юго-Западном фронте было предпринято как следствие заминки на Северо-Западном фронте, как контрманевр против сбора значительных сил противника на путях к Перемышлю с попутным нанесением австрийцам поражения…

Намечавшаяся высадка на Галлиполийском полуострове сухопутного англо-французского десанта и налаживавшиеся переговоры о присоединении к державам Согласия Италии приковывали всецело внимание держав Согласия к придунайскому театру.

Восточно-Прусский район остался в руках немцев, и временно он не давал о себе знать.

3. Посещение государем императором Николаем II Галичины

Под таким радужным настроением близкого и решительного успеха над австрийцами состоялось посещение императором Николаем II Галичины.

В придворных кругах это путешествие намечалось уже давно, при первых же успехах наших войск, но великий князь Верховный главнокомандующий всячески стремился отдалить время высочайшей поездки, предвидя те политические затруднения, которые при организации ее могут возникнуть.

Очевидно, что в простом посещении русских войск, находящихся на боевом фронте, их верховным главой – императором всероссийским – не могло встретиться никаких особых препятствий, кроме заботы о личной безопасности монарха. Но некоторыми кругами посещению императором Николаем завоеванного края имелось в виду придать характер более внушительного акта, которым как бы закреплялось стремление России к будущему присоединению к ней Галичины. Поездка такого рода могла вызывать уже сомнения политического свойства.

Не входя в подробный их разбор, укажу лишь на переменчивость военного счастья, которое могло это стремление, как это и случилось впоследствии, дискредитировать неожиданным образом. В подобном случае авторитет русского монарха мог подвергнуться нежелательному умалению, если бы при посещении государем Галичины не было проявлено должной сдержанности и такта. К сожалению, на это не приходилось рассчитывать ни со стороны администрации, ни со стороны придворных чинов. К тому же великому князю было совершенно ясно, что опрометчивая политика русского правительства в Галичине не подготовила благоприятной почвы для возбуждения в населении симпатий к русским приемам управления.

Недостаточно отзывчивое отношение Верховного главнокомандующего к вопросу о посещении государем императором Галичины было, в свою очередь, истолковано при дворе как доказательство чрезмерно развившегося у великого князя честолюбия. Его обвиняли в простом нежелании допустить в завоеванный край государя, имевшего законное право на доминирующий почет и уважение. Уже давно за спиной великого князя Николая Николаевича ходила злая клевета о тайном его намерении занять российский престол, пользуясь приобретенной им во время войны популярностью. Эта клевета вызывала к великому князю недружелюбные чувства не только в ближайших ко двору сферах, но вполне вероятно, она доходила и до самого императора.

Придворные круги ответили на сдержанность Ставки к задуманному путешествию государя стремлением не допустить к участию в нем ни великого князя, ни чинов Ставки. Официальным мотивом такого намерения было соображение о невозможности для Верховного главнокомандующего и его ближайших сотрудников покинуть Ставку на несколько дней, что якобы могло нарушить руководство боевыми действиями.

При нынешних средствах связи и том обстоятельстве, что поездка в Галичину совпала с пребыванием Верховного как раз в районе главнейших действий, очевидна вся нелепость подобного соображения. Но отсутствие великого князя как Верховного русского главнокомандующего представляло еще особые опасности: поездке императора Николая II мог быть в этом случае придан особенно ярко именно тот характер, которого так желал избежать великий князь.

В конце концов пришлось примириться на том, что поездка все же состоится, что ей должен быть придан строго военный характер и что в ней должны будут принять участие Верховный главнокомандующий, его личная свита и, сверх того, начальник штаба, генерал-квартирмейстер и два офицера Генерального штаба Ставки.

Государь со свитой в назначенное утро 22 апреля прибыл на пограничную станцию Броды, где его уже ждали Верховный главнокомандующий с указанными выше чинами. Отсюда дальнейшее путешествие до Львова должно было быть совершено в автомобиле. Стоял тихий и ясный весенний день, делавший этот переезд в 100–120 км особенно приятным. Государь сел в автомобиль с Верховным главнокомандующим, начальник штаба генерал Янушкевич поместился со мной, в прочих автомобилях – остальные сопровождавшие.

Ехали по пути наступления нашей 3-й армии. Близ Золочова случайно у братской могилы чинов 166-го пехотного Ровенского полка кортеж остановился. Государь оставил автомобиль, немного прошелся по полю бывшего здесь сражения и выслушал рассказ о действиях русских полков. Для меня вся эта сцена имела особенно трогательное значение, так как по странному совпадению за несколько лет до войны я имел высокую честь командовать именно названным полком в родном мне Киеве.

Конечно, факт пребывания русского монарха у братской могилы чинов полка был мной подробно описан и сообщен в полк в надежде, что впоследствии запись эта будет включена в полковую историю как интересный для полка эпизод из минувшей войны.

Следующая остановка была сделана, когда мы подъезжали ко Львову, при встрече какой-то довольно жидкой депутации, при которой находился генерал-губернатор Галичины граф Г.А. Бобринский. Подношение русского хлеба-соли, чтение адреса, пожелания, приветствия – во всем этом уже было нечто, выходившее за пределы простого военного объезда.

Остановка эта пришлась близ огромной закрытой сигарной фабрики. Мне припомнилась кем-то описывавшаяся забавная сценка. Сидит в полковом обозе 2-го разряда на облучке наш несуразный подолянин-хохол Никита Ткачук, призванный по мобилизации; лениво размахивает он кнутищем и сосет вместо обычной «цыгарки» из «тютюна» предлинную, никогда им до сего времени не виданную заграничную сигару. Она, однако, ему не по вкусу, и он непрерывно поплевывает направо и налево. Мне рассказывали, впрочем, что наши солдатишки предпочитали крошить сигару и такой «крошенкой» набивать свои «люльки»[10]. Привычнее и потому вкуснее.

Во Львове государь остановился во дворце бывшего наместника, занимавшемся теперь графом Бобринским. Великий князь, генерал Янушкевич и я – в доме одного из польских магнатов, по приглашению последнего, переданному нам графом Адамом Замойским. Этот граф Замойский поступил в самом начале войны вольноопределяющимся в лейб-гвардии Уланский Его Величества полк, состоял сначала ординарцем у главнокомандующего Северо-Западным фронтом, а затем, будучи произведен в офицеры, находился при Ставке; впоследствии он был, кажется, назначен флигель-адъютантом к Его Величеству.

Лично от меня многие детали пребывания государя в Галичине ускользнули, так как я видел императора лишь мельком, имея свое прямое дело и стараясь не удаляться слишком далеко и надолго от помещения, где расположилась моя походная канцелярия, которая была связана прямым проводом со Ставкой. Но великий князь был во время всей поездки не в духе, и лица, непосредственно при нем состоявшие, рассказывали мне немало случаев, явно выражавших стремление администрации, шедшей в этом отношении даже против графа Бобринского, придать посещению императора Николая II более широкое, чем это хотелось Ставке, значение. В этом отношении особенно мало такта проявили власти в Перемышле с русским комендантом генералом А. во главе.

В день приезда государя во Львов во дворце наместника был прием, затем обед и вечером раут, на котором граф Бобринский получил звание генерал-адъютанта. На всех этих празднествах присутствовали сотни приглашенных. Преимущественно военные. Статские лишь изредка выделялись на фоне походных мундиров своими черными фраками. Были ли дамы – не помню. У меня осталось внешнее впечатление как бы специально военного собрания. Впрочем, на рауте я оставался очень недолго, занятый собиранием данных для подробного доклада императору. Доклад этот был назначен на утро на вокзале, перед отправлением государя в дальнейшую поездку.

Ночлег во Львове, в роскошных палатах польского магната, связан у меня с чрезвычайно оригинальным утренним впечатлением, полученным мной при пробуждении, от обширных размеров занимавшейся мной комнаты и ее высокого потолка. С моего выезда на войну из Петрограда 14 августа 1914 г., т. е. свыше 8 месяцев, я ведь спал все время в узком низком помещении вагонного купе! Понятно поэтому мое удивление, когда, проснувшись во Львове и забыв о перемене обстановки, я вместо своих обычных тесных и сдавленных перегородок получил сразу впечатление большой и радостно залитой солнцем комнаты! С чувством какой-то особенной свободы я только и могу сравнить мое первое утреннее ощущение.

Прибывший на вокзал лишь за несколько минут до отхода поезда, государь не мог, конечно, вдумчиво отнестись к сделанной мной оценке общей обстановки, а между тем уже тогда с запада стали поступать глухие сведения о каких-то перевозках, совершаемых немцами на восток. Я особенно дорожил поэтому наличием у Хырова в распоряжении Верховного главнокомандующего 3-го Кавказского корпуса. Этот корпус под командой своего доблестного командира генерала Ирманова приобрел громкую боевую репутацию в русской армии, и мне стоило немало усилий сберечь его до описываемой поездки от всепоглощающей наступательной энергии генерала Иванова, отправлявшего все попадавшие к нему войска в Карпатские горы и тем лишь облегчавшего неприятелю выполнение уже подготовлявшегося контрудара. Корпус этот составлял единственный резерв на всем Юго-Западном фронте, и тем с большим усердием я стремился к его наилучшему пополнению и снабжению, что было очень нелегко ввиду общего недостатка вооружения и снабжения. Меня также искренно радовали предстоявший корпусу высочайший смотр и предположенная раздача самим государем некоторых боевых наград, что должно было поднять дух корпуса еще на большую высоту. «Возможно и даже вероятно, – писал я в одной докладной записке еще от 12 апреля, – что германцы имеют в виду собрать значительные силы на австро-венгерской территории, дабы не дать развиться нашему наступлению за Карпаты. Имеются указания о вероятности удара германцев на центр 3-й армии с целью выйти на правый фланг наших войск, переваливших главный карпатский хребет, каковой удар может обещать им успех в силу происшедшей растяжки фронта названной армии».

К сожалению, я оказался правым в своих соображениях. Но что мог сделать один корпус против макензеновской фаланги, да еще тактически неудачно направленный! Он только увеличил собой ряды отступавших!

В этот день, 23 апреля, предстояли железнодорожный переезд в Самбор – место расположения штаба 8-й армии, затем в Хырове, как я уже сказал, – смотр 3-му Кавказскому корпусу и вечером – прибытие в Перемышль.

В Самборе нас приветствовал командующий 8-й армией генерал Брусилов. Для встречи государя был вызван из карпатских дебрей почетный караул 16-го стрелкового полка, шефом которого состоял государь. Полк этот принадлежал к составу 4-й стрелковой бригады, которая была прозвана еще по отличиям в турецкую войну «железной» бригадой. Тот же вид «железных стрелков» сохраняли и теперь смуглые, загорелые лица людей «почетного» караула, в большинстве украшенных одним, двумя и более Георгиевскими крестами. Их бравая внешность и молодецкая выправка, прекрасное обмундирование и хорошо пригнанное снаряжение, конечно, весьма мало говорили о страданиях и лишениях тех русских воинов, которые вынуждены были карабкаться в горах с камня на камень и гнать штыками перед собой австрийцев без содействия артиллерийского и ружейного огня из-за отсутствия боевых патронов.

Полный порыва, Брусилов ручался за успех, но… просил подкреплений и патронов!..

Читатель уже знает, что генерал Брусилов был в свое время начальником офицерской кавалерийской школы в Петербурге и что он являлся ближайшим сотрудником великого князя Николая Николаевича в вопросах совершенствования кавалерийских офицеров в их специальной службе. Это был очень образованный генерал, хотя и не прошедший академического курса, но много читавший и размышлявший над военными вопросами.

Непосредственно до войны генерал Брусилов был одно время помощником командующего войсками Варшавского военного округа; затем он командовал 12-м армейским корпусом и с первого же дня мобилизации вступил в командование 8-й армией.

Генерал Брусилов был военачальником, так сказать, кавалерийского типа и по своему физическому строению, и по моральным данным. В деле ведения боевых операций он отличался большим порывом и необыкновенной стремительностью, каковые качества удваивались при успехе. Но вместе с тем под влиянием встречавшихся затруднений, и особенно при отсутствии немедленной поддержки, эти его качества имели свойство довольно быстро падать. Во всяком случае, это был один из самых выдающихся русских генералов. В революционное время он занимал одно время даже должность Верховного главнокомандующего, не имея, впрочем, как это видно из изложенного, необходимых для этой должности данных.

Известна позиция Брусилова во время русской революции и после перехода власти в России в руки большевиков. Никто, конечно, серьезно не заподозрил генерала Брусилова в большевизме. Но в период русской революции он, как мне думается, находя ее, видимо, непредотвратимой, слишком тесно, хотя, быть может, только и внешне, связал себя с ней. Таким образом, с незаметным скатыванием власти к большевизму ему обратного пути уже больше не было, тем более что путь этот был связан с мучительной долей изгнанника-эмигранта.

Во всяком случае, не нам, современникам, слишком близко стоящим к печальным событиям нашей Родины, судить этого генерала, давшего России немало блестящих побед.

С прибытием государя в Самбор, после бодрого и полного надежд доклада генерала Брусилова в штабе армий, помещавшемся в каком-то училище, состоялся завтрак, за которым мы все увидели генерала Брусилова в свежих генерал-адъютантских погонах и золотом аксельбанте. Такой знак монаршего внимания к командующему 8-й армией, которая предназначена была для нанесения решительного удара австрийцам, поднял настроение присутствовавших на особую высоту, и, глядя на общее воодушевление, хотелось верить в близкий успех!

После завтрака состоялась поездка в Хыров, к месту стоянки частей 3-го Кавказского корпуса. Весь смотр прошел в столь же радужном настроении, если бы не недовольство Верховного главнокомандующего, выразившееся на сей раз в замечании начальнику штаба корпуса за какое-то не совсем удачное и никем не замеченное построение частей корпуса. Корпус в общем представился отлично, имея полное число рядов и комплект офицеров. Люди выглядели бодро, имели на себе прекрасную обувь, в которой чувствовалась уже острая нужда в армии, а апшеронцы, у которых в мирное время верхняя часть сапожных голенищ полагалась из красного сафьяна в память исторической атаки при Кунерсдорфе, в которой они, по полковому преданию, наступали «по колено в крови», умудрились даже обтянуть соответственную часть голенищ красным кумачом, что придавало им необыкновенно щегольской вид.

Я внутренне радовался, что старания Ставки возможно полнее снабдить корпус, состоявший в резерве Верховного главнокомандующего, увенчались блестящим успехом. Куда только этому корпусу придется направить свой удар? Приведет ли он к разгрому австрийцев или только к отражению германского контрнаступления? Ясно для меня было только одно, что дальнейшее удержание корпуса в распоряжении Верховного главнокомандующего немыслимо. Все кругом кричит: вперед, вперед… без оглядки вперед!.. Вне сомнения было, что передача корпуса в распоряжение генерала Иванова явится для последнего в своем роде царским подарком!

Вечером состоялся приезд государя со всеми сопровождавшими его лицами в недавно взятую австрийскую крепость Перемышль. Свыше 100 тыс. пленных и до 1000 орудий принесла русской армии эта сдача! Русским комендантом крепости назначен был генерал А., незадачливый командир одной из очень крупных войсковых частей 2-й Самсоновской армии, по-видимому, рассчитывавший своим приемом «русского царя» восстановить поколебленное к себе доверие. Всей русской армии хорошо были известны исключительные способности названного генерала втирать в глаза очки, как у нас говорили. Приемы, впрочем, несложны: побольше лести, низкопоклонничества и проявления дешевой преданности «своему государю». И вот в тот же вечер приветствия и торжественный молебен превращены вопреки указаниям Верховного главнокомандующего в арену неподобающих условиям обстановки речей и пожеланий!

На следующий день, 4 апреля, – посещение нескольких полуразрушенных нашим огнем и неприятельски взрывами фортов, краткие доклады о событиях и завтрак-обед в прекрасном помещении гарнизонного собрания, на который сквозь прозрачное покрывало неопределенными глазами смотрел из рамы огромного портрета престарелый император Франц-Иосиф.

Посещением Перемышля закончилась главнейшая часть императорского путешествия по прекрасной Галичине, так близко напоминающей по своей чудной природе соседнюю Волынь и Подолию! Обратный путь государь и сопровождавшие его лица совершили до Львова на автомобилях с краткими остановками для выслушивания встречных приветствий, а от Львова – по железной дороге до Брод, куда прибыли уже поздно вечером. В поезде же был сервирован для ехавших холодный ужин.

А в это самое время под руководством германского полковника фон Секта, искусного начальника штаба генерала Макензена уже подвозилась и устанавливалась мощная неприятельская артиллерия на р. Дунайце, на пространстве между верхней Вислой и Бескидами, предназначенная с маху снести укрепленную позицию, а вместе с ней и войска нашей численно ослабленной 3-й армии, находившейся под начальством генерала Радко-Дмитриева!

В период этой подготовки за границей вражеской печатью усиленно муссировалось сведение о том, что Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич серьезно заболел.

Сведение это вызвало настолько большую тревогу у наших союзников, что русский министр иностранных дел принужден был особой телеграммой от 29 апреля просить нашего посла в Париже опровергнуть это известие как безусловно ложное и заверить французское общественное мнение в отличном состоянии здоровья великого князя, пользовавшегося, как это видно из данного факта, огромным доверием и популярностью за границей.