Помоги проекту - поделись книгой:
По дороге большой, по большой столбовой, Что Владимирской сдревле зовется Звон цепей раздается глухой, роковой, И дубинушка стройно несется. Ой, дубинушка, ухнем. Ой, зеленая, сама пойдет, сама пойдет! Да, ухнем!
Из подвалов доносился звук этой героической песни, из школ и милицейских участков. Стадион тоже слышал этот музыкальный призыв, и теперь весь город вместе с сумасшедшим МЭРом пел “Дубинушку”. И пел ее хором со своим Шаляпиным…
Но, настанет пора, и проснется народ; Разогнет он могучую спину. И, стряхнув с плеч долой, тяжкий гнет вековой, На врагов он поднимет дубину… Ой, дубинушка, ухнем. Ой, зеленая, сама пойдет, сама пойдет! Да, ухнем!…
Орлов слушал и не мог оторвать своего внимания от этой песни. Она забиралась в голову, леденила душу, переворачивала мозги, заставляя учащенно биться немолодое раненое сердце, и вдруг он поймал себя на том, что поет вместе с остальными. Он стоял, смотрел по сторонам, слышал потрясающий хор и сам был его участником, был одним из этих посаженных, закрытых в подвалах и на стадионе, но поющих людей. Он был одним из них и теперь не представлял себя без этой песни, которая мощным облаком нависла над городом. То был глас народа, вопль арестованного города, крик души тысяч горожан, объединенных мощным порывом. И казалось, если бы песня вовремя не закончилась – рухнули бы стены и перегородки, закрывавшие этих немножко арестованных людей под гнетом бессмертной мелодии. Но, у каждой песни есть свой конец. И сколько бы ни было куплетов, как бы ее ни пели, останется лишь память и отголосок эха в душе каждого из этих, таких разных, таких безумных людей, которые лишь на мгновение стали единым целым – мелодией, несколькими нотами, паузами и тишиной…
– Пожалуй, мы немного переборщили, – подумал Орлов, постепенно приходя в себя.
– Наверное, легче петь с сумасшедшим МЭРом, чем наводить порядок и спасать город, – возразил он самому себе. – Хотя, МЭР теперь нужен им. Он им просто необходим. Этот чертов МЭР с голосом Шаляпина…
И уже совсем поздно, когда все разошлись и только сгоревшие автомобили на центральной площади напоминали о произошедшем, случилось еще одно незначительное событие. Событием и не назовешь, никто не узнал об этом и не услышал, но все же. На площадь вышла молодая женщина. Она поставила свечку в стеклянной баночке на булыжной мостовой, а рядом положила цветок. Зажгла эту свечку. Потом достала из футляра скрипку и заиграла. Город спал, спал стадион и подвалы, больница под наркозом смотрела беспокойные сны. А она все играла и играла. Эта музыка неслась куда-то высоко-высоко, к звездам, растворяясь в тишине ночного городка, который ничего не слышал. Хотя, может быть где-то в это позднее время рука художника водила кистью по полотну, а другая рука ласкала младенца или любимую, в чьих-то беспокойных головах рождались стихи или гениальные формулы счастья и долголетия. Кто-то уже начинал бредить не разрушением на улицах и площадях, а великой мечтой разбудить этот мир и встретить рассвет всем вместе и совсем по-другому.
А на другой улице в это самое время раздался цокот конских копыт. Он приближался, и на площади появилась большая коричневая лошадь, может быть, не коричневая, а пегая или сероватая, с нелепыми пятнами на боках. Одно ухо ее было подернуто кверху, другое, как у собаки непонятной породы, загибалось вниз. Челюсти ее были приоткрыты, нижняя губа свисала, обнажая редкие зубы. Губа оттопыривалась и пришлепывала в такт ее звонких шагов. И только грива, как чудесное черное оперение, обрамляло ее длинную шею. И если не замечать реденький ободранный хвост и пестрые бока, только видеть эту черную копну, спускающуюся с головы к торсу, поневоле можно было залюбоваться. Грива совсем не вязалась с этой “красавицей”, ее как будто одолжили у другой лошади. Наверное, наша гостья выменяла ее у кого-то. Это неказистое нелепое существо с сильными ногами и гордой осанкой возникло ниоткуда. Лошадь уселась недалеко от скрипачки, больше не цокая по земле копытами и не разрушая тишину. Сидела и слушала. Женщина все играла и играла, а луна, освещая две фигурки, тоже слушала, устроившись на облаке поудобнее, словно боялась вздохнуть.
Глава 14
Утром Ивана Степановича разбудил громкий стук в дверь его кабинета. Он вскочил и, наскоро одевшись, открыл ее. На пороге стоял Орлов. Он поздоровался, прошелся по комнате и молча включил телевизор. На экране снова был МЭР. Он казался усталым, похудевшим, и только глаза его светились безумным огнем. МЭР говорил речь:
– … когда мы переплывали Одер, наши войска были изрядно потрепаны, но сила духа и боевой задор, близость скорой победы придавали нам силу и уверенность, которая тогда помогала… Как сейчас помню, я молодой генерал…
– Нужно спасать МЭРа, – только и сказал Орлов, умерив звук нескончаемого потока с экрана.
– Он снова говорит речь? – удивился Иван Степанович.
– Он еще не закончил предыдущую, – ответил Орлов, – говорит уже сутки.
– Тогда пусть поговорит еще, мне нужно сделать обход, – сказал доктор.
А пациенты городской клиники, проснувшись, активно продолжили свою жизнь и вчерашние бдения. Особенно были угнетены те, которые не могли жить без телевизора. Они переключали с канала на канал, рычали, плакали, пытались броситься на говорящую голову МЭРа и достать ее из вожделенного ящика, который не показывал больше их любимые сериалы и столь необходимые для жизни и здоровья криминальные новости…
– Да, пора спасать МЭРа и мою больницу тоже, – наконец, согласился врач.
МЭР занимал центральную студию, которая была предназначена для выпуска местных новостей. Десятки мониторов показывали все работающие каналы, и на них был только он один. Вчера он отдал распоряжение переключить все каналы на эту студию, и теперь город, осознавая серьезность и своеобразие текущего момента, слушал и смотрел своего МЭРа. Только его одного. Теперь тот готов был заменить все возможные программы и передачи, телесериалы и новости, и даже шоу. В нем открылся особый дар, и он, без сна и отдыха, без пищи и воды был тем самым источником новостей, политическим и культурным носителем информации, заменив все каналы и программы. Даже передачу «Спокойной ночи, малыши» и «Кто хочет стать миллионером». Особенно он блистал, устроив конкурс «Минута славы». Он пел, танцевал, устраивал дискуссии и соревнования. Делал все сам, не позволяя ему помогать. Это был гениальный ведущий, диктор единственного телевидения, нескончаемый телесериал – и все в одном МЭРском лице.
– А почему просто не остановить трансляцию? – спросил Иван Степанович.
– Нельзя, не положено, – ответил Орлов. – Во-первых, мы подчиняемся ему, а во-вторых, в городе начнется паника. Он сам должен завершить выступление и попрощаться со зрителями.
– Вы думаете, зрители есть? – спросил доктор.
– Весь неарестованный город, – ответил Орлов.
– Такого никто еще не видел, а в нашей ситуации, когда город окружен и неизвестность пугает, этот ящик – единственное средство массовой информации. Да, и осталась ли хотя бы одна квартира, где люди не привыкли включать его и с ним жить?
– Даже спать. Это член семьи. Да-да, вы совершенно правы, – согласился доктор и задумался. В прямом эфире невозможно сделать укол и ввести успокоительное. Невозможно провести сеанс гипноза. Остается одно – ждать, когда тот упадет от бессилия.
– Этого допустить нельзя, – сказал Орлов, словно читая его мысли, – из политических соображений. Нельзя демонстрировать слабость власти. Оратора нужно заставить замолчать каким-то другим способом. Думайте, доктор, думайте.
МЭР закончил рассказывать о том, как сто лет назад он летал на первом стратостате и перешел к пантомиме. Видимо, ему было тяжело говорить, и он решил передохнуть, продолжив в жанре немого кино.
– Его нужно отвлечь, – сказал доктор.
– Чем? – спросил Орлов, – он невменяем, – немного подумал и его осенило:
– Я знаю, как это сделать. Наш МЭР продукт советской эпохи. Того партийного периода, когда функционеры говорили по бумаге. Только по бумаге. Говорить от себя считалось неприличным и, просто, было опасно – ляпнешь что-нибудь не то… Ему нужно подсунуть речь.
– Что мы там напишем? – подхватил идею доктор.
– Что напишем? Не знаю, что напишем, – задумался Орлов. И тут Ивана Степановича осенило одно предположение, гипотеза, которая пока не подкреплена была ничем, но на мгновение ему показалось, что это хорошая мысль. Просто, он вспомнил о своем друге-художнике. Тот не заболел, не сошел с ума, не предался безудержному пьянству, скорее, наоборот.
– Мне нужно отойти, – сказал врач.
– Куда? – спросил Орлов.
– В библиотеку…
Орлов подозрительно проводил его взглядом. Орлов был человеком, которого трудно было чем-то удивить, но тут он серьезно задумался о состоянии здоровья доктора. И пока тот куда-то убегал, мучительно соображал. Если доктор, руководитель единственной в городе больницы, слетит с катушек, в этом хаосе будет крайне сложно. Больница – единственное место, куда еще можно изолировать тяжелых больных. Конечно, весь город туда не поместить, но все же. Все обезьянники уже заняты, – подумал он.
– А вот и наш доктор, наш главврач городской больницы, – встрепенулся МЭР, увидев рядом с собой Ивана Степановича. – Мой однополчанин, друг и коллега по гольфу. Сейчас мы с ним споем любимую и выпьем по чарке боевой. Город в надежных руках, когда такие люди рядом.
Иван Степанович не собирался петь, а пить “боевую” в прямом эфире тем более. К тому же он был гражданским человеком и не имел отношения к армии, впрочем, как и наш МЭР. Доктор положил перед ним на стол какую-то книгу, и тот запнулся.
– Что это? – наконец, спросил он.
– Речь!
– Моя речь? – подозрительно спросил оратор.
– Ваша, – подтвердил доктор.
МЭР подтянулся, поправил галстук, который после танцев, эксцентрических миниатюр и сцен почему-то оказался во внешнем кармане пиджака и сосредоточился на тексте. Начал читать, сначала деловым официальным тоном, потом речь его стала меняться, став мягче и певучее, и Мэр прямо на глазах стал меняться тоже.
Он читал, и глаза его лезли на лоб. Он пытался остановиться, но не мог… И уже не хотел. Так прочитал страницу, потом другую. Речь его стала спокойной, глаза изумленные. То были глаза человека, получавшего истинное наслаждение. И если бы не дикая усталость и желание положить голову на подушку, читал бы еще долго. Он стал нормальным человеком, так читают сказку сыну или внучке, которые еще не слышали таких стихов. Он уже готов был, не отрываясь от этого волшебства, читать вечно, не заканчивать эту удивительную книжку. Книжку-речь. Через несколько минут МЭР, попрощавшись со своими телезрителями, сказал в телекамеру, что продолжение следует, откланялся, и через мгновение спал рядом на диванчике сном младенца… Здорового младенца. Но, зрители этого не увидели – все телеканалы вновь заняли свои места, и закрутился вихрь из новостей и сериалов, шоу и викторин – продукции, поставляемой федеральными каналами во все концы огромной страны, а главное – рекламы, боевиков и криминальной хроники, отбирая друг у друга рейтинги и любовь сумасшедших зрителей.
Глава 15
Утро на площади перед Мэрией начинало свой новый и такой необычный для этого городка день. Солнце освещало остатки недавнего побоища, дивясь всему: “Еще вчера никто не мог бы поверить в такое”. Это маленькое утреннее солнце уже обо всем знало, даже успело порадоваться счастью, свалившемуся на головы горожан. Такое дано не каждому городу, даже не каждому жителю этой голубой, юной планеты. Человек воистину теперь мог почувствовать себя человеком… Но эти сожженные машины на площади, этот стадион, забитый до предела людьми?! Они стали футбольными фанатами и занимают места загодя? Они полюбили огонь, и сжигают все на своем пути? Этот огонь пылает в их сердцах, этот блеск отражается в головах новыми и гениальными идеями. Руки их, тело теперь совершенны и готовы выполнить свое предназначение – творить чудеса и созидать без оглядки на прошлое, на невежество идей и мыслей отсталых, на леность и рабство, на праздность и убожество чувств. Они могли бы приблизиться и стать к нему ближе, к нему – солнцу, освещенные его лучами, стать почти Богами… или хотя бы людьми. А они сжигают машины!..
Но что это? Празденство, карнавал?… Вот шествие людей в веселых пестрых одеждах заполняет улицы. Если есть что праздновать, значит, есть чем жить, если они научились делать это, значит, не все потеряно! Значит, все хорошо!
Как наивно это небесное светило, как трудно ему на призрачной высоте понять этих маленьких, забитых людей, которые, наконец, почувствовали запах свободы. А, может быть, чтобы их понять, нужно оказаться рядом и стать одним из них? Или, хотя бы жить так, как они жили до этого.
Начальник милиции получил четкие указания от Орлова: – Пока не вернут МЭРа, не предпринимать радикальных действий. А руки чесались! И у ребят его отряда этот зуд выдавал их нетерпением взять резиновую дубинку в сильные руки и за дело! Можно и не резиновую. Но, пока приходилось отсиживаться и наблюдать. А площадь перед Мэрией тем временем снова заполнялась людьми.
Это были не террористы и не мятежники. Там собирались в своем диковинном танце люди, одетые в немыслимые наряды или почти без них. В руках они держали лозунги, которые пестрели надписями: “Свободу ЛЮБВИ!”, “Свободной ЛЮБВИ!”, “ЛЮБВИ!”. Одни на руках несли молоденьких раскрашенных девиц, другие в немужском объятии волосатой рукой ласкали своего возлюбленного, третьи, отвергнув мужскую половину, предавались неженским ласкам. Но все требовали одного – СВОБОДУ Любви! Откуда в этом маленьком городке взялась такая масса народу, которая, презрев устоявшиеся традиции и стыд, предалась разврату и похоти, неизвестно. Может, их не было еще вчера – ведь не может в этих маленьких квартирках, в цехах, в рутине повседневности тайно возникнуть такое мощное и нетрадиционное движение. Однако толпа поражала своим количеством и особенно бесстыдством. Так все виделось с высоты смотровой площадки МЭРии, где наше благородное собрание справедливо негодовало. И не понять им было, что в каждом человеке есть все – и поэт, и растлитель, трудяга и разрушитель, влюбленный и извращенец, гений и, просто, тупица и бездарь. Есть все, но каждый выбирает для себя то, что ближе, потом идет и с этим живет. А с волшебной вакциной Ильича все так смешалось, обострилось, стало так явно и неотвратимо – неудивительно, что захотелось сделать то, что хочешь, а еще написать это большими буквами на плакате. Только почему именно это? Однако здесь был затронут, видимо, главный в жизни вопрос – речь все-таки шла о любви, какой бы она ни была.
Хаос нарастал. Толпа, почувствовав свою безнаказанность (а безнаказанность толпы – страшная вещь, если есть толпа, она обязательно должна быть наказана, особенно, когда она несанкционированна), … итак, она почувствовала себя в свободном плавании и без законного ареста, распоясалась совершенно. Какими словами мысленно поносил их Большой Человек – начальник милиции! С каким удовольствием он оттянул бы их в “сопло” и закатал под ”пресс”. Эти разрисованные и разодетые, вернее, раздетые куклы, забыли бы, какого они пола. Хотя, бывает ли пол у извращенцев? А толпа действительно распоясалась и остатки пестрой одежды уже летели на площадь. Теперь эта, вчера еще такая пьяная площадь, стала совсем голой…
И, о ужас!
Надо сказать, когда этот парад пришел на площадь, уважающие себя граждане, то есть уважающие свое право быть прикрытыми и не показывать свои пристрастия и тайные мечты, горожане успели быстро ретироваться. Что же – каждый имеет право на болезнь, свой психоз, каждый имеет право сводить себя с ума по-своему. Но, о ужас! Стоило на площади последнему, особенно “совестливому” члену этой новой организации, сбросить свой наряд и остаться абсолютно нагим, произошло непредвиденное. Завидев это, Большой Человек захотел сам броситься на площадь и воспрепятствовать, но, памятуя приказ, лишь бессильно заскулил.
Из узкой улочки возникло видение. Из дальнего угла площади случилось потрясающее явление. Оно, как лучик утреннего солнца, невинно приближалось к обнаженной толпе и несло с собой запах юного тела, радость недавнего сна, чистоту помыслов и непорочность. Ее розовая юбка развевалась в этих нежных лучах, тоненькая фигурка едва касалась мостовой восхитительными утонченными ножками (именно утонченными, а не тоненькими). И вся она была, словно нежный лепесток, который недавно отлетел от величественного цветка и еще не понял, куда попал? Это была Катенька. Девушка торопилась на работу в Мэрию, немножко проспала, собиралась второпях и забыла дома очки. А потому не видела, куда идет и где сейчас окажется. Толпа удивленно замолчала, и люди внимательно с интересом на нее смотрели. А она все шла через большую площадь навстречу им, не смущаясь и не замедляя шага. Люди на смотровой площадке в ужасе прилипли к стеклам балкона, ожидая самого страшного и, главное, непоправимого. Сейчас эта голая, безобразная толпа поглотит их любимую Катеньку; и девочка станет такой же, как все эти люди на площади. Сейчас, такая нежная, всеми любимая девочка-секретарь прикоснется к месиву из одурманенных людей, руки их вырвут ее из этой пустой площади, голые тела закроют собой этот нежный цветок – и сорвут его, растопчут и надругаются…
– Сделайте что-нибудь! – хором закричали помощники МЭРа.
– Спасите ее! – завизжали налоговые женщины.
– Есть здесь мужчины? – в ужасе завопила их начальница.
Вдруг там внизу один парень, брезгливо оттолкнув голенькую подружку-друга, наклонился к земле и начал лихорадочно одеваться. Потом огляделся и кинулся с площади. Теперь уже какая-то женщина начала натаскивать на себя свой наряд. Кто-то, опустив дурацкий лозунг, спрятался за голые спины. Катенька все шла и улыбалась, глядя на этих людей, пока не замечая, куда идет. А толпа уже успела набросить свои наряды, и теперь эти люди смотрели друг на друга, на Катеньку и на самих себя. Это было видение! Это было наваждение! Как невинная чистая душа – девочка в розовой юбке, могла так подействовать на этих людей? Никому из них и в голову не пришло ничего дурного, потому что такое было просто невозможно. Теперь уже главный милиционер со смотровой площадки смотрел и недоумевал. На месте этих людей он бы… Эх! Он бы!… И теперь недоумевал. Катенька поздоровалась с людьми на площади, улыбнулась наивной детской улыбкой, сделала еще несколько шагов и впорхнула в здание Мэрии. Слава Богу – все обошлось!
Глава 16
Тем временем доктор из местного телецентра мчался в свою больницу. Ему казалось, теперь он знает, что нужно делать, и ему не терпелось. У больницы его ожидал Павел.
– Привет, дружище! Привет, старый эскулап, – он был жизнерадостен и рад был снова видеть друга. – Куда пропал, не звонишь, не заходишь?
По-видимому, записка осталась незамеченной или была небрежно выкинута гениальной рукой. Так или иначе, он не знал о недавнем визите доктора.
– Поехали на рыбалку, – неожиданно предложил Павел.
Иногда они ездили за город на ближайшие реки на машине доктора. Но рыбу ловил Иван Степанович, а Павел расставлял на берегу мольберт, дышал воздухом и с кистью в руках наслаждался натурой.
– Мы не проедем через оцепление, – ответил доктор, – к тому же у меня много работы.
– Работы? Какой работы – лето на дворе. И какое оцепление?
Художник не знал ничего! Он застыл, вернее, завис на своем облаке с кистью в руках и ни о чем не догадывался. Интересно, если ему ничего не сказать, заметит ли он, что творится вокруг? – подумал Иван Степанович, и вслух произнес, – пойдем, покажу, сколько у меня работы.
Эти двое прошли в больницу, надели белые халаты и теперь обходили палаты – он и его новый ассистент.
Две домохозяйки прилипли к своему сериалу, плакали и хохотали без остановки. Увидев вошедших, замерли и кинулись к ним.
– Антонио! – обняла художника одна из дам, прижавшись к нему. – Где ты был? У тебя снова проблемы на бирже?
Другая пошла на доктора с табуреткой в руках наперевес: – Мне звонила Хуана! Где ты был, мерзавец? С кем ты проводил время?
Павел опешил, не зная, как реагировать. Его новая подруга или жена (кем она себя возомнила) начала стаскивать с него рубаху и волочить к больничной койке. Тем временем тяжелая табуретка описала широкую дугу и готова была опуститься на голову доктора:
– Получай, мерзавец! Ты больше не получишь ни копейки из моего состояния! – кричала обманутая “жена”. Еще мгновение – и голова доктора приняла бы на себя удар тяжелым предметом. Но, мощная рука Маши вовремя перехватила табуретку и повалила ревнивую “жену” на койку.
– Это она? – завизжала та. – Это твоя новая девка?
Дальше шла непереводимая тирада, состоящая из иностранных слов. Доктор посмотрел на экран – сериал был мексиканским. Учили ли эти женщины мексиканский язык? Скорее всего нет, но разговаривали на нем, по-видимому, безупречно. Иван Степанович, убедившись, что женщины надежно привязаны к койкам, взял пульт и начал эксперимент, переключая каналы. Каждый его нажим на кнопки, каждая смена телепрограммы передач оглашалась пронзительным женским визгом. Их, словно, резали без наркоза.
– Нет, не то, – бормотал он, не обращая внимания на женщин. – Снова не то… Все это не годится, – бубнил он, щелкая пультом. Наконец, добрался до канала, где не стреляли и не обнимались в порыве страсти, ничего не рекламировали и никого не судили в прямом эфире, не готовили еду и не ели ее. Знакомая музыка внезапно ворвалась в белую палату с орущими женщинами и те внезапно замолчали. По экрану, перелетая из одного уголка в другой, шурша маленькими пачками, двигая синхронно ножками в пуантах, четыре балерины танцевали танец. Они – эти маленькие лебеди, творили маленькое чудо, и палата постепенно превращалась в ложу Большого театра. А две сумасшедшие женщины, подобрав спины и выпрямившись, не отрываясь, следили за происходящим. Они, мгновенно позабыв свой испано-мексиканский язык, больше не обращая внимания на недавних “мужей”, трепетно, со слезами восторга и умиления, глядели на экран. Вели они себя так, словно на них были надеты вечерние платья, а не смирительные рубашки, на шее бриллианты, а на голове прическа, сделанная специально для такого чудесного вечера и похода в театр. По телевизору транслировалась запись “Лебединого озера”.
Это была победа! Это был прорыв в лечении любой болезни! Теперь не придется усыплять этих несчастных – стоит показать людям прекрасное, вечное, гениальное – и они выздоравливают! Как просто! – ликовал Иван Степанович, – еще Достоевский оставил этот рецепт “красоты”, которая “спасает мир”, – вспомнил он. Павел, не разделяя радости друга, тоже с удовольствием уставился на экран и смотрел балет.
– Интересно, помогает это только больным “телевизороманией” или остальным тоже? – подумал на ходу доктор. Теперь наша процессия врачей переместилась в другую палату, где несчастные постоянно требовали еду. Их лица были измождены неподдельным страданием от неудовлетворенного чувства голода. Кормили их с помощью капельниц, настоящая еда не усваивалась, и они страдали “синдромом Ильича”. Результат не заставил себя долго ждать. Теперь и эти, не отрываясь, смотрели на экран, позабыв о голоде и жажде. Далее следовали палаты, где их ждали самоубийцы, следом агрессоры и потенциальные убийцы, потом сексуальные маньяки и, наконец, горстка Наполеонов. Иван Степанович вывел всех из комнат, под присмотром санитаров рассадил в холле и включил знакомый балет. С этих людей можно было снимать смирительные рубашки! Они стали другими, не бросались друг на друга, вспомнили свои прежние жизни и теперь удивлялись тому, как они здесь оказались.
К вечеру вся больница была собрана в самом большом помещении клиники – столовой. Балет закончился, но этот канал с человеческим лицом, то играл на скрипках в больших оркестрах, то встречался с великими мастерами и артистами, или показывал фильмы, которые можно было смотреть, не боясь превратиться в чудовище. И клиника для душевно-больных превратилась в самое здоровое место в городке. Выпускать их на улицы в заболевший город было опасно, тогда Иван Степанович принял решение – ждать до утра. И вообще, ему нужно было подумать. Теперь у него в руках было средство – избавление одной “таблеткой”, панацея сразу от всех болезней, но нужно было понять, почему так работает именно эта терапия?
Он сидел за одним из столов рядом с людьми в смирительных рубашках. Было спокойно и хорошо. Даже запах отвратительной больничной еды, пропитавший стены, куда-то улетучился. Он смотрел на людей и размышлял:
Все пациенты каких-нибудь пару часов назад были очень больны. Они были инфицированы одной болезнью, но теперь эти болезни отступили все разом. Почему именно балет помогает им, а не лекарства? Видимо, эта вакцина вывела их на какой-то новый уровень мышления, сознания, когда обостряется восприятие и деятельность. А все эти люди после заражения продолжали делать лишь то, что раньше – так и превратились в чудовищ. Среда обитания, которую создал для себя человек, разрушительна и противоестественна для него самого. Когда индивидуум существовал на своем зачаточном уровне развития, с маленьким кусочком мозга – это было незаметно, но когда люди получили доступ к самому себе, к разуму и возможностям, заложенным природой, а особенно привычкам, это проявилось отчетливо, и теперь мы больше не сможем существовать как прежде. “Какой кошмар”, – вспомнил он слова Мэра. И тот был прав. Теперь этим людям придется изменить всю свою жизнь, иначе они погибнут. Это, как бросить человека в воду, и тот захлебнется. Теперь ему необходимы новые органы, для того чтобы дышать в новой для него среде.
А еще было интересно, почему в той прошлой жизни этот же балет не мог воздействовать на людей так, как сейчас. Да, конечно, ты смотришь замечательный фильм или слушаешь музыку, на мгновение ты становишься счастливым, становишься лучше, но мгновение это так мимолетно и коротко, что очень скоро ты позабудешь о нем и станешь прежним, и делать будешь то же, что и вчера. Видимо, эта волшебная вакцина помогает воспринимать все по-другому, по-новому! Она усиливает восприятие и делает нас гениальными зрителями! – наконец, понял Иван Степанович.
Но тогда у нас два пути: или жить совсем по-другому, подпуская к себе только истинные ощущения и мысли, или искать противоядие от “вакцины Ильича”. И доктор снова уставился на счастливых людей в смирительных рубашках, которые с восторгом смотрели на экран. Они стали другими – это были инопланетяне на нашей Земле. Так не слушают музыку, не смотрят гениальное кино. Но они отдавались этому священному занятию, впитывая аромат и красоту так, как могут это делать только люди, влюбленные и искушенные искусством. А Эти – были случайными посетителями клиники! Заурядными жителями заурядного городка с невыдающимися судьбами и жизнью. И тут Ивану Степановичу стало по-настоящему страшно. Противоестественно так внимать красоте! Долго так прожить невозможно! Они не смогут быть такими всегда, и выход только один – противоядие. А пока эта замечательная терапия пусть спасает городок…
Глава 17
Мэрия встречала главу города, как героя. Все были по-настоящему рады этому человеку после телемарафона, который он провел без еды и отдыха в течение полутора суток. Никто не подозревал в нем таких талантов, а он и сам не подозревал. А блестящее исполнение “Дубинушки” стало апогеем, кульминацией вчерашнего дня. Ни в одном городе этой замечательной страны такое произойти не могло. Чтобы люди по собственной воле выносили на улицы телевизоры с трансляцией речи своего МЭРа? Чтобы они пели с ним в унисон, считая его кумиром и вдохновителем? Такое было невозможно!
В той своей прошлой “доМЭРской” жизни это был высокообразованный человек, умница. Он был ректором и преподавал историю в каком-то другом городе, в каком-то институте. Теперь это не имело значения – в каком. А когда предыдущего главу посадили (конечно, условно и, безусловно, по наговору или недоразумению) выдвинули его на этот пост, отдав наш город. Он отличался от своих коллег-мэров тем, что не был “крепким хозяйственником” – не отдавал контроль за предприятиями родственникам и не воровал. За него это делали другие. Да, и брать в нашем городке особенно было нечего. Он просто руководил, продвигая демократические инициативы партии в народ. Хотя, партии часто менялись, вернее, меняли свои названия, но власть оставалась незыблемой. На этой должности основательно подпортил себе характер – управлять городом и этими бездельниками-заместителями-расхитителями не то, что руководить студентами и преподавателями. В глубине души понимал, что ничего изменить не может, но свято верил в новые инициативы и боролся за оздоровление общества… То есть, говорил речи. Говорить он умел, но такое! А этот марафон! Он и сам не понимал, почему так завелся, слабо вспоминая, что творил вчера и теперь сидел за МЭРским столом немного смущенный, а перед ним на всякий случай лежал томик с произведениями Пушкина. Спасительный томик, с которым он теперь не расставался.
Заседание МЭРии проходило в полном составе, куда снова был приглашен доктор – спаситель МЭРа. Иван Степанович сразу же попросил слова. Он торопился поделиться новыми выводами, поэтому, вопреки регламенту и существующим правилам, речи всех присутствующих заместителей и помощников заместителей опустили в корзину.
– Что же мы должны делать? – в восторге закричал МЭР, когда доктор закончил говорить, – станцевать на стадионе танец маленьких лебедей?
Поделиться книгой: