Лампочка

Теперь-то она понимала с беспощадной ясностью: просто защитная реакция психики. Надо было обо что-то опереться – вот тебе и Господь Бог. Костыль, который всегда с тобой.

А ведь как уверовала, с какой радостью крестилась, как первый месяц бегала на все службы, внимала каждому слову батюшки, как впервые исповедовалась – сдирая с души наросшую за тридцать лет корку. Отец Василий даже мягко намекнул: вы бы покороче, только самое существенное…

Всё кончилось. Свобода – гулкая и холодная. Что такое вера? Лампочка. Горела-горела – и перегорела. Не для неё уже скорый Рождественский пост, можно не вычитывать длинные и, по правде говоря, занудные утренние и вечерние правила. В воскресенье можно спать до скольких хочешь…

А ведь они там, в храме, решат, что обиделась. Мол, раз не берёте моего папу в Царствие Небесное, то и пошли вы все на фиг. Небось, станут между собой обсуждать, вспоминать слова из Евангелия, которые ей только что Ленка цитировала.

Ну как им объяснить, что дело не в обиде? Они ведь по-своему правы, они искренне веруют, и чудесно. Они просто не могут понять, что такое потухшая лампочка, как рвётся вольфрамовая нить… а ведь где-то читала, что вольфрам – из самых прочных сплавов…

Тамара взяла себя в руки. Это дело надо побыстрее закончить – и вернуться к жизни. Завтра на работу, и с удвоенной энергией… Не случайно же эту комиссию прислали, говорила Нина Сергеевна. Кому-то понравилось наше помещение, и… Сольют, небось, с окружной библиотекой. А то и сократят… Придётся искать работу. Что она умеет, что она знает, кроме библиотечного дела? Пыталась поступать в историко-архивный, срезалась на сочинении. Потом домой, в Самару… библиотечный техникум, непыльная, пусть и не денежная работа в городской библиотеке… потом они встретились с Костей. Тоже ведь чистейшая случайность. Прямо как в телевизионных мелодрамах – судьба свела провинциальную библиотекаршу со столичным бизнесменом… Цветы в корзинках… Подруги завидовали – эко подцепила! Московская прописка, богатый муж. Любовь-морковь.

Сперва Тамара дунула на лампадку. Ни к чему ей больше гореть. Потом надо как-то разобраться… отдать кому-нибудь… И иконы… Ну не топором же их крушить, верно? В какой-нибудь храм… не в свой, конечно, зачем лишние разговоры? А вот книги… Книги надо отдать Ленке, большей частью это её…

Ох, и тяжёлая же сумка вышла… одно только «Добротолюбие» какое увесистое… в пяти толстых томах. И ведь даже прочесть не успела… Так, скользнула глазами.

Конечно, можно было всё это отложить на потом. Но что делать? Посуду мыть? В холодной серой пустоте? Тамара едва ли не физически ощутила, как эта пустота разлилась по квартире, отняла у вещей краски, у льющейся из радио музыки – смысл. Здесь просто нельзя было оставаться. К Ленке! Молча отдать книги, и… Ну, куда-нибудь.

Набив до отказа сумку, она выметнулась из квартиры, захлопнула дверь. Хорошо хоть, ключи не забыла…

4.

– А вы ему кто? – врач, толстый и какой-то распаренный, словно только что из бани, смотрел на неё как на вредное насекомое.

– Я ему прохожая, – терпеливо пояснила Тамара. – Увидела, что у мальчика с рукой какая-то…

– Пускай мать приходит, – глаза у врача были скучные. Оловянные, подумалось Тамаре. Или стеклянные, или деревянные… что там ещё с удвоенной «н»?

– При чём тут мать? – в горле сделалось сухо. – Вы же видите, что у мальчика травма руки, вы лечить должны.

– Угу, – кивнул врач. – А потом припрётся мать и устроит бучу, типа с ребёночком не так обошлись… заявление в суд, все дела… Оно мне надо? Документы, опять же? Как я оформлять-то буду? Вон, писанины… – указал он ладонью на стопку пухлых карточек.

И тут тоже, устало подумала Тамара. Ну почему куда ни придёшь, тебя обязательно букашкой считают? Надоедливой букашкой, мешающей людям работать. ДЭЗ, телефонный узел, регистратура в поликлинике, паспортный стол, билетная касса… Ну что мы за люди? А сама, в библиотеке? Ходят тут всякие, книжки берут, от описания фондов отвлекают…

– Знаете, что? – откуда-то изнутри поднималась холодная волна. – Все эти соображения, конечно, очень интересны, но я попрошу вас повторить снова. – Она вынула мобильник и нажала подряд несколько клавиш. – Запись пошла. Представьтесь и повторите. Всё это выслушает ваш главный врач, а потом я передам в прессу. Вам сильно нужна публикация о том, как пострадавшему ребёнку не оказали даже первую помощь? Вы вообще собираетесь тут работать?

Врач налился багровым соком. Ну точно Синьор Помидор. Сейчас, глядишь, лопнет.

Не лопнул.

– Ладно, посмотрим, что у него там… Но в следующий раз чтобы с матерью и со всеми документами, полис, метрика…

Пока Санёк демонстрировал свою несчастную кисть, Тамара молча удивлялась сама себе. Что на неё накатило? Раньше в похожих случаях она терялась и жалко бормотала. Костя её сколько раз обзывал «виктимной страдалицей». Костя… Думать не хотелось, но взгляд невольно упирался в палец, на котором, приглядевшись, ещё можно было различить полоску от кольца.

Нет слов, он повёл себя благородно. Разменял квартиру с доплатой, сделал ей эту однушку на Преображенке. А мог бы и просто выписать – квартира изначально его, у неё никаких прав, совместных детей нет…

Интересно, будут ли у них с этой его новой дети? Вряд ли… Новая – она точно сошла с рекламы глянцевых журналов. Здоровый образ жизни, фитнес, массаж, кварцевый загар… Такая – и среди пелёнок? Не смешите мою печень, сказал бы папа. А что бы он сказал сейчас, глядя на своего московского коллегу?

– Так… Трещинка, похоже. Сейчас на рентген, это шестой кабинет, налево. Потом ко мне, без очереди. Наложим гипс на всякий пожарный, месяцок юноша не сможет писать. Почему-то мне кажется, что это его не сильно расстроит. И завтра пускай мать зайдёт, заберёт карточку и передаст в районную поликлинику…

Почему-то врач не обращался к мальчишке напрямую. Точно перед ним неодушевлённое существительное сидит…

На рентген тоже была очередь, и тоже тянулась бесконечно долго. Тамара вновь глянула на часы. Однако… Уже половина девятого. Когда же Санька домой попадёт? И когда попадёт домой она?

А надо ли? Опять, в эту ватную пустоту? Воздушный замок лопнул, вокруг – вакуум, безвоздушное пространство. Безвоздушное… бездушное.

Только без глупостей! – одёрнула она себя. Не хватало ещё из окна кидаться или верёвку мылить. Можно жить и так, в пустоте. Привыкнет, никуда не денется. Потом, она и маме нужна, и Юрке, и тёте Варе, и… Кстати, о тёте Варе. Будь она рядом, обязательно бы кинулась утешать, предсказывать принца на белом коне… Ну, пускай не принц, пускай не на белом… главное, что не побрезгует уродиной. Высокая жердина, груди плоские – прямо доска разделочная… и этот ещё шрам на левой щеке… ну да, сейчас уже не так заметно, а полгода назад… хорошо ещё, тогда с врачом повезло, была тётка старой закалки… не то что этот помидор… всё вроде бы аккуратно зашили…

Вновь вспомнился тот июньский вечер. Как она летела к заливающемуся телефону! Нелепая, сумасшедшая мысль – вдруг это всё-таки Костя… вдруг всё вернётся, всё склеится… И со всего размаху – в стеклянную дверь кухни. Крови было… и осколков… Главное, добежала-таки, успела снять трубку. Ошиблись номером.

– А дома мне влетит… – задумчиво протянул Санёк. Не то чтобы он был особо разговорчив – напротив, сидел, уставившись в рисунок на линолеуме – чёрный ромбик, белый ромбик… Но сейчас, видно, ему надоело молчать.

– Не влетит, – успокоила его Тамара. – Я отведу тебя и объясню, как всё было дело.

– Ага, про Аннушку… – мрачно взглянул на неё мальчик.

– При чём тут Аннушка? Зачем про Аннушку? Ты шёл из школы, поскользнулся и упал, ударился рукой об асфальт. Дело житейское…

А ведь раньше бы себя изводила – как так можно?! Лживость – опасный грех, с ним нужно бороться, в нём нужно каяться… Теперь свобода, теперь пожалуйста. Словно дали конфетку – но именно когда тебя тошнит и в животе крутит… Примерно такая же радость.

– Ну ладно, – согласился Санёк. – А то мамка, она чуть что, так сразу…

Он не договорил, но и так было ясно.

5.

Когда подходили к Санькиному дому – замызганной пятиэтажке, было уже почти десять. Рентген, гипс, долгие записи в карточку – у нас всякой букашке положена своя бумажка.

Сумка с Лениными книгами снова стукнула по коленке. Завтра, наверное, придётся съездить. Нам чужого не надо. Папа так часто говорил. Очень не любил одалживаться, она тоже это подцепила.

Где он сейчас, папа? Если воздушный замок растаял, то что ж на самом деле? Вечная чернота и пустота? Ты висишь в этой пустоте, ни рук у тебя, ни ног, одни только мысли… и они так и крутятся в голове… даже не в голове, откуда там голова? Просто крутятся… И значит, это суждено каждому? Ей, Саньке, маме, надутому врачу, Косте и его выдре? Тогда уж лучше, чтобы вообще ничего. Чик – и готово, больше тебя нет. Нигде вообще нет – ни в мире, ни в тебе самом. Как там Базаров говорил? Человек умер, лопух вырос. Был человек, думал себе что-то, мечтал, страдал, стихи писал… или кляузы… а потом это всё вместе с его телом истлевает? Так ведь это ещё страшнее! Не в первый раз такие мысли… как чёрные твари, шебуршащиеся во тьме. Раньше-то горела эта лампочка, отгоняла их, а теперь – что же?

Звонить пришлось долго. Ключа у Саньки не было. «Мамка не даёт, – пояснил он. – И потеряю, говорит, и вообще… Может, гости у неё…»

Судя по внешности, этой самой мамке можно было бы дать от сорока до шестидесяти. Лет в колонии строгого режима, усмехнулась Тамара. Драный халат, наспех закрученные на затылке пепельные волосы, вытянутое, лошадиное лицо в багровых пятнах.

– Вам что? – приветливостью в её голосе и не пахло.

Тамара, стараясь говорить как можно спокойнее и доброжелательнее, скормила ей версию о падении на асфальт, сообщила о требованиях травмопунктовского врача. Санёк юрко прошмыгнул в квартиру и скрылся в тёмных недрах.

– А тебе с того какая радость? – выслушав, хмуро поинтересовалась тётка. – Тебе больше всех надо, да?

– Что-то я не понимаю… – уже начиная закипать, негромко сказала Тамара. – Это же ваш сын, с ним случилась беда, если бы не отвести его к врачу, всё могло кончиться гораздо хуже. Чем вы недовольны? Что я ему помогла?

– Свой интерес сейчас у каждого, – сообщила Санькина мать. – Кто тебя знает, может, ты к квартире примериваешься. А может, это самое… домогалась до ребёнка! Тварь! – голос её взвинчивался в бешеном темпе. – Да я на тебя в прокуратуру! Да я с тебя такой моральный ущерб! И материальный! Паспорт покажь!

– Ну вот что, – сама себе удивляясь, сухо произнесла Тамара. – Если тут кому и грозит судебное разбирательство, так это только вам, гражданка Вяткина. Наверняка у органов опеки будет к вам немало вопросов… и об условиях проживания вашего сына, и о ваших методах воспитания, и о моральном облике, наконец. Вы хотите, чтобы я этим занялась?

Тётка побагровела – хотя куда уж больше, вдохнула, чтобы разразиться гневной тирадой… и сдулась. Казалось, воздушный шарик проткнули тончайшей иголкой.

– Ты это… в общем… ну… Не злись. Чего не сболтнёшь…

Откуда-то из глубины квартиры неслышно появилась бабка. Типичная Баба-Яга, таких в детских книжках рисуют. Была она сгорблена, челюсть у неё тряслась, а водянистые глаза походили на стекляшки. На вид – лет сто, а сколько на самом деле. Костя рассказывал, что когда старшеклассником ездил в трудовой лагерь, у них принимала работу колхозная бригадирша – древняя скрюченная карга. А потом оказалось, что ей пятьдесят и сын у неё в девятом классе. Тяжёлая работа и водка…

– Внученька… – сипло протянула «Баба-Яга». – Ты на неё не злись, непутёвая она у меня, Галка-то… Спаси тя Христос, что Сашеньке помогла. Божья Матерь тя благословит, Она с тобою…

Ну что тут было ответить?

– Всего хорошего, бабушка, – выдавила из себя Тамара и чуть ли не кубырем скатилась с пропахшей котами лестнице.

Лифта здесь, разумеется, не было.

6.

Пока ждала маршрутку, пока ехала в полупустом вагоне метро – всё ей казалось, будто кто-то смотрит в спину. Понимала, что бред, кому она нужна? – а вот не отпускало.

А книги-то Ленкины, наверное, промокли – кольнула мысль. Действительно, сумку схватила матерчатую, дождь к ночи усилился… когда выбегала из квартиры, как-то не подумалось про зонт. Ладно хоть паспорт и деньги при себе, во внутреннем кармане куртки. С тех пор, как прошлым летом ей разрезали сумку, Тамара береглась.

Сейчас, впрочем, безопасно. Ну да, двенадцатый час… но никакая шпана в такую мерзкую погоду под небо не выползет.

От метро до дома было десять минут хорошего ходу, но сейчас она едва тащилась. И лампочка в ней перегорела, и какая-то батарейка, судя по всему, разрядилась. Тамара сейчас не могла поверить, что ещё недавно вправляла мозги врачу, давила на Санькину маму. Это нервное, нашла она объяснение. Эмоциональный шок, стресс, разрядка… Психологию им в библиотечном техникуме не читали, конечно, но было дело, интересовалась, штудировала книжки. Ещё задолго до Кости… Зачем это теперь?

– Слышь, девушка, притормози! – послышалось сзади. Чирнули по мокрому асфальту шины, слева нарисовался тёмно-серый «вольво». – Куда одна, такая красивая?

Ну вот, без всякого страха, а просто с тоскливой обречённостью поняла Тамара. Должен же этот безумный день кончиться какой-то большой пакостью. Всё к тому шло.

– Садись, подвезу! – в опущенную форточку высунулось худое усатое лицо. Щёлкнула, открываясь, дверца на заднем сиденье. Оттуда вылез в дождь кто-то огромный.

– Не трогайте меня! – взвизгнула Тамара и заслонилась сумкой с книгами – как щитом. Держать этакую тяжесть на весу было трудно, струйки дождя стекали по щекам. «Господи!» – на автомате выдохнула она и тут же вспомнила: там, вверху, только дождь.

А тот, огромный, уже подобрался сзади, обхватил левой рукой за плечи, заглянул в освещённое оранжевым фонарём лицо.

Протянулась бесконечная секунда.

– Да у неё ж морда шитая, – разочарованно протянул он с кавказским акценом. – Димон, ты ошибся, дорогой. Это не красавица. Совсем не красавица, да.

Рука соскользнула с её плеча.

– Ну, извини. Вот тебе за беспокойство. – И, сунув ей что-то в левую руку, нырнул в салон, хлопнул дверцей. Взревел мотор – и вот уже «вольво», игнорируя кровавый глаз светофора, умчался дальше. Серый волк на ночной охоте.

Сердце колотилось так, будто у неё внутри гвозди забивали.

Она поднесла к глазам левую руку с зажатой в пальцах бумажкой. Равнодушные глаза американского президента. Десятка.

Поначалу хотела бросить прямо здесь, но пересилила себя, дошла до перекрёстка, до урны. Это тоже папино… что фантики, что обертки от мороженого – или в урну, или, если некуда, то в мешочек и с собой…

Сил хватило только на то, чтобы раздеться, завести на семь будильник и нырнуть в постель. Какой там ужин? Какое там мытьё посуды? Виски ломило, перед глазами скакали радужные пятна, звенело в ушах – точно миллион кузнечиков в июне, на лугу.

И она действительно шла по лугу, среди огромных, в человеческую голову, ядовито-жёлтых цветов – пока не выяснилось, что ступает не по земле, а по тонкому-тонкому льду. Не успела удивиться – откуда лёд в июне, как он уже треснул, и она полетела вниз, больно стукаясь коленками не то о какие-то железные скобы, не то о кирпичи…

Удивительно, с такой высоты – и не разбилась. Просто шлёпнулась на груду каких-то ветхих тряпок, сломанных игрушек с выпирающими пружинками, исписанных до последней страницы тетрадей по русскому.

Здесь не было ни окон, ни ламп – но почему-то она всё видела. Себя – сопливую шестилетнюю девчушку, выщербленные стены подвала в расплывшихся потёках, грязный бетонный пол. Потолка не заметила – стены, поднимаясь на невообразимую высоту, таяли во тьме. Где-то капала вода.

Чем больше она на это смотрела, тем страшнее становилось. Она бы заплакала, но почему-то не получалось.

Потом у неё пресеклось дыхание – ведь появились крысы. Чёрные, здоровенные, едва ли не с кошку. Такие, о каких читала в «Волшебнике Изумрудного города». «Я посажу тебя в подвал, – сказала Бастинда, – и огромные чёрные крысы оставят от тебя лишь кости».

Но этим явно было нужно что-то другое. Они обступили Тамару кругом, их усы шевелились, мордочки вытянулись вверх, а крохотные бусинки глаз излучали красноватый свет. Почему-то она знала, что они в прекрасном настроении, они довольны – и вместе с тем их жжёт изнутри какой-то древний неутолимый голод. Тамара пыталась зажмуриться, но этого тоже было нельзя, приходилось смотреть.

И тогда она поняла, что быть съеденной – это ещё не самое страшное. Вот так смотреть глаза в глаза – куда страшнее. А уж тем более знать, что это будет продолжаться всегда…

– Мама! – она думала, что закричала, но на самом деле только прошептала неподвижными, как после заморозки, губами. – Мама! Папа!

Он медленно спускался по винтовой лестнице с высокими ступенями. Такой же, как всегда, но в белом халате, в котором она его видела только в больнице. Щёки гладко выбриты, в левой руке – сумка с Ленкиными книгами.

– Папа! – она рванулась к нему, прямо через кольцо крыс. И те отпрянули, недовольно пища.

– А ну пошли вон! – сказал он негромко, но с такой огненной силой, что крысы заметались, а потом вдруг непонятно куда делись. Миг – и больше их нет. Вот так же было, когда в седьмом классе её травили одноклассники. Обступили вечером во дворе… и тут появился папа. «Пошли вон!»…

– Папа! – она обхватила его за плечи, прижалась к нему – живому и тёплому.

И тут же всё вспомнила.

– Но ты же! Ты же… – в горле царапались несказанные слова.

– Ну да, Томка. Да… Вот видишь, как интересно получилось…

– Ты… Ты оттуда? – кивнула она подбородком вверх.

– Ага.

– И что? Что там?

– Меня там лечат, – вздохнул он. – Это, знаешь ли, долгое дело…

– Лечат? Но там… там же у тебя нет тела.

– Там другое лечат… Ты не волнуйся… Вот, возьми, – он протянул ей сумку с книгами. – Пригодятся.

Потом медленно оглядел подвал.

– Нехорошее место, – сказал он тихо. – Пойдём отсюда, Томка.

Поднял на вытянутых руках, посадил себе на плечи, как давным-давно. И пошёл вверх, высоко поднимая ноги.

С каждым его шагом становилось всё светлее и светлее. Давно уже растаял в этом бело-розовом свете крысиный подвал, они поднимались по высоченным ступеням – их было бесконечно много, и всякий раз ей думалось, что нельзя уже выше, не бывает ярче – но выяснялось, что можно, что бывает. Свет, казалось, был соткан из молний. Вот чудо, удивилась она, молнии есть, а грома нет.