Один в поле воин

Саня тогда кивнул, а сам подумал: может, всё-таки права была Лиска в том споре? Может, булгаковский Филипп Филиппович – не такой уж дурак? Может, удушающие и улетающие ремни – не лучшее решение, и стоило всё же погладить зверовидному Александру Григорьевичу мозги? А вдруг получилось бы как с недавним Дурслем?

– Или всё-таки пожалеть Викторию Альбертовну? – задумчиво протянул Лёша. – Единственный сын, между прочим. Отпустить этого уродца и пронаблюдать…

– Гнилой гуманизм! – очень уж суровым голосом заявил Дима, и Саня сообразил: да они же с Лёшей заранее роли распределили и теперь разыгрывают спектакль. Слишком уж театрально оба звучали. Только Костя, наверное, этого не замечал. Когда сидишь, привязанный к высокому креслу, рядом светится жаровня, поблёскивают непонятные, и от того особенно страшные железки – как-то не до изучения оттенков чужих голосов.

– Вот скажи, Константин, – спросил Лёша. – А зачем тебе вообще вся эта ботва, с наркотиками. Ну чего тебе не хватало?

Саня подумал, что Костик вновь угрюмо промолчит, но тот вдруг вскинул голову и дёрнулся – видимо, пытаясь вырваться из воображаемых верёвок.

– Да потому что всё вокруг дерьмо! – выкрикнул он. – Все только и делают, что врут, предают! И мама тоже предательница! Знаете, где мой папка? В тюрьме! И это его мама туда засадила! У него бизнес был, и отжали, а мамке денег предложили, чтобы она какие-то папкины бумажки выкрала и им передала! А они с папкой ссорились тогда сильно, и она купилась! Отдала им эти документы, а они её тоже кинули! Я всё видел, мне тогда десять уже было! Она думала, я бестолковый ребёночек! А я всё знал!

– Что ж промолчал? – сурово поинтересовался Дима.

– Да кто бы меня слушать стал? – Костю прорвало, и долго сдерживаемые слёзы наконец хлынули. Саня вздрогнул. Когда недавно рыдал Макс, это было тяжело, но сейчас оказалось ещё хуже. Костина боль вдруг зацепила его, сделалась собственной болью. Это не как с волшебкой «цветок эмоций», когда просто видишь, что чувствует человек, изучаешь игру красок. Нет, сейчас уже не удавалось понять, где кончается Саня и где начинается Костя. Невидимые стенки, что разделяют людей, как-то истончились, продырявились, и хлестало сквозь них чужое горе.

– Так, придётся успокаивать! – неслышно для Кости произнёс Лёша. – Слегка прикручу ему краны…

И действительно, Костя вскоре перестал рыдать. Повертел головой, поглядел мокрыми глазами. И сказал:

– И я тоже такое же дерьмо! Я тоже папку предал, потому что даже не пытался никому ничего сказать! И мне тогда навороченный комп мама купила, я в этом компе зарылся и не отсвечивал! А потом начал что-то соображать! Мама всегда суетится, подлизывается к учителям, подарочки им носит! Учителя из себя всякую мораль изображают, а реально грызутся как крысы! Пацаны в классе тоже или грызутся, или стебутся над кем-нибудь, или обсасывают про игры! Девки только о тряпках думают и о парнях! Всем на всех наплевать! Я не хочу так жить! Мне стыдно жить! А когда курю смеси, то как-то расслабляюсь, тогда не стыдно. Да, я дерьмо! От меня никакой пользы никому! Хотите убивать – ну давайте, казните! Я бы и сам, только решиться не мог! Это даже хорошо, что вы меня поймали! Ведите в этот ваш крематорий!

Он вновь дёрнулся – и обмяк. Руки бессильно опустились, подбородок свесился на грудь.

– Оба-на, истерический припадок! – сообщил Серёга. – Я про такое в инете читал!

– Ну и что будем делать? – сухо спросил Дима. – Приводим в чувство и продолжаем дожимать?

– Бесполезно, – подумав, сообщил Лёша. – Ничего у нас не получилось. Устроили, блин, драматический театр… Поставили трагедию «Кошмар наркомана». А у него трагедия покруче, ему все эти дыбы и жаровни – как сказка про Кощея Бессмертного по внеклассному чтению.

– Так что делаем-то? – спросила уже Лиска. – Вот прямо сейчас что?

– Прямо сейчас мы его снова ослепим, – раздражённо объяснил Лёша, – и отведём подальше, ну вот хотя бы в скверик за метро. Посадим на лавочку, отойдём, снимем слепоту… Ну, очнётся, пусть думает, что это было, глюки или по правде… Может, сделает какие-то выводы. Но мы уже ничего больше с ним устраивать не будем. Не по нашим зубам орешек. Всё, ребята, отключайте декорации. Спектакль окончен. Занавес!

– Интересно, это только мне одному кажется, будто мы дерьма наелись? – задумчиво произнёс Серёга после того, как Лёша с Димой взяли Костика под руки и вывели из подвала. – Все эти дыбы, жаровни, крематории подземные… Богатая у вас фантазия…

– А что, прикольно было! – вскинулся Ванька. – И хорошо подействовало, я же видел!

– Ты, Ванёк, – строго сказал ему брат, – конечно, умный. Но всё-таки ещё совсем мелкий…

– Зато ты жутко старенький! – возмутился Ванька. – На целых два года и три с половиной месяца! Прямо уже на пенсию пора, песочек сыплется…

Саня в их перепалку влезать не стал, но про себя решил: а ведь Серёга прав! Без толку оказались все их затейливо слепленные иллюзии. Без толку все эти пугалочки. И без толку волшебство, когда у человека такая беда.

– Чайник поставим? – предложила Лиска. – И заварим со зверобоем, я принесла. Между прочим, реально успокаивает нервы.

5.

Как-то само получилось, что за Мишкой они пошли вместе. Лиска никуда не торопилась.

– У мамы сессия, раньше девяти сейчас и не приходит, – пояснила она. – Коты накормлены, уроков делать не надо…

Саня кивнул и подумал – как же хорошо, что уже незачем оглядываться по сторонам: не шпионят ли за ними семибешники, не донесут ли Снегирям? Как-то мгновенно рассосался бойкот, буквально за день. В тот понедельник Макс извинился за себя и за Дашку, а во вторник с Саней уже общались, будто ничего и не было. Особенно радовался Репейников.

– А что это у тебя за крутые друзья, которых даже Боров боится? – первым делом спросил он, убедившись, что уже можно.

– Да так… – изобразил он лицом безразличие, а сам тем временем лихорадочно сочинял версию. – Короче, у меня в Краснодаре друг остался, Женька, а его старший брат здесь, в Москве учится… В академии ФСБ… и занимается китайским единоборством Вин Чун в секретной секции, только для особо надёжных людей. Ну и Женька мне дал его контакт и сказал, что если проблемы какие, звонить Владу. Я про это сперва даже как-то забыл, а когда руслановская компашка стала докапываться, вспомнил. Короче, приехали эти ушуисты-эфэсбешники и таких руслановским навешали… сказали, ещё одна жалоба на вас от Лаптева – и увезём вас в лес, заставим выкопать треугольную яму три на четыре метра, и закопаем.

– А почему треугольную? – Петька от удивления даже рот раскрыл.

– Потому что не круглую! – сурово пояснил Саня, давая понять, что разглашать профессиональные тайны эфэсбешников он не вправе.

А вот на Лиску во вторник ещё пытались наезжать, по старой памяти. После седьмого урока, уже на школьном дворе, Хруничев с Князевым принялись орать ей вслед: «Жа-ба!», и Саня, увидев это, собрался уже навешать им пинков – не волшебных, а вполне себе человеческих. Но его опередил Макс. Подошёл сзади к одноклассникам, обеими руками взял их за шкирки и резко рванул на себя.

– Всё, пацаны! Программа выполнила недопустимую операцию и будет закрыта. Лягушкину больше не трогать, иначе по стенкам размажу. Тебя по левой, а тебя по правой.

Так завершилась полуторагодовая травля.

– Всё-таки что ты с ним сделал? – помолчав, спросила Лиска.

– С кем? – Саня думал сейчас о несчастном Костике Рожкове и сходу не врубился, о чём речь.

– Да с Максом Снегирёвым! – пояснила Лиска. – Он же прямо как другой человек стал! Даже извинился! Может, это он вообще впервые в жизни!

Саня задумался. Говорить или нет? Клятву Максу давал, что никогда, никому? Ну, пусть не клятву, а слово, но какая разница? С другой стороны, было же и встречное условие – чтобы и Макс, и Дашка перед Лиской извинились. А извинился только Макс, значит, условие выполнено наполовину. Тогда и своё слово можно держать наполовину, чтобы всё было по-честному. То есть никогда и никому – кроме Лиски. Она же, как сказал бы папа, лицо заинтересованное…

– В общем, так, – начал он. – Во-первых, обещай, что не расскажешь никогда и никому…

– Ну само собой, – согласилась она. – Я не из трепливых.

– В общем, так: у Снегирей мама психически больная. Ты об этом знаешь?

– В первый раз слышу! – удивилась Лиска. – И что?

– И то! Они думают, будто ты про их маму в курсе, потому что видела её в психушке, когда со своей мамой навещали эту вашу шизанутую соседку тётю Клаву. Ты снегирёвскую маму не узнала, а она тебя узнала, и решила, будто ты всем в школе рассказывать начнёшь… а учителя узнают и настучат в опёку. Знаешь, что такое опёка? Это такие тётки, которые типа о детях заботятся, и отбирают их у плохих родителей, отправляют в детдом. Короче, снегирёвская мама запудрила Максу и Дашке мозги, что ты в любой момент растрепешь, дойдёт до Елеши, Елеша стукнет в опёку, опёка придёт с ментами и заберёт Снегирей. И вот чтобы ты никому не растрепала, они решили тебя из школы выжить. Доводить по-всякому, чтобы ты сама в другую школу перевелась.

– Во идиоты! – с чувством сказал Лиска. – Неужели не могли по-человечески подойти и сказать: не болтай?

– Да потому что Снегири! – махнул рукой Саня. – Они ж не могут по-человечески, они типа самые умные, самые крутые, они будут как танк переть на стенку, даже если можно рядом объехать.

– Интересно, почему это их мама, вообразила, будто я её узнала? – не унималась Лиска. – Я ж её не знаю!

– Потому что ты поздоровалась, – терпеливо объяснил Саня.

– Ну так я же со всеми поздоровалась, это в холле на первом этаже было, там у них типа зоны отдыха… и было их человек пять рядом с тётей Клавой. Ну я и сказала «Здравствуйте!» Всем!

– А вот она, их мама, решила, что ты именно с ней поздоровалась, потому что узнала.

– Где ж я могла её узнать? – Лиска пожала плечами.

– Да мало ли… Макс говорил, их мама, когда в норме, вместе с классом на всякие экскурсии ездила, помогала Елеще новогодние огоньки устраивать.

– Во логика! – восхитилась Лиска. – Ну, пару раз крутились там какие-то тётки из родителей, так на них же не написано, чьи они мамы! Чем она вообще думает?

– Женская логика! – ехидно пояснил Саня. – Это когда считают, что если что-то может быть, значит, оно ровно так и есть. Типа если в лесу на турслёте меня мог укусить клещ – значит, меня сто процентов укусил клещ! Вот ты смеёшься, – мрачно посмотрел он на Лиску, – а мне мама в понедельник укол делала. Антиклещиный. Специально с работы ампулу притащила. Между прочим, очень больно.

– А меня она почему знает? – вместо того, чтобы посочувствовать, спросила Лиска. Но тут же сама и сообразила: – Точно! 19 октября же был концерт, в актовом зале, для родителей. Ну там Пушкин, день рождения лицея, Елеша с Антониной бегали, кудахтали: славные традиции, юные таланты… Ну и велели мне стихи со сцены почитать. А мне что? Мне не жалко. Почитала. Вот, наверное, тогда их мама меня и запомнила.

Саня кивнул. Эта версия многое объясняла.

– Значит, обычное недоразумение! – вздохнула Лиска. – Я-то думала, там что-то очень сложное, очень глубокое… например, Макс в меня влюбился, и сам себя за это презирает… или Дашка меня ревнует к кому-то… только я без понятия, к кому. А ларчик просто открывался!

– Как бы теперь этот ларчик закрыть? – проворчал Саня. – Тут же первое правило волнорезовца в чистом виде. Дети в беде! Что, Снегири, по-твоему, не дети?

– Дети, – секунду помедлив, согласилась Лиска.

– И в беде! – добавил Саня. – Их же по правде в любой момент могут у мамы отобрать и в детдом засунуть. Всё тайное, как говорит мой папа, рано или поздно становится явным. Ну вот ты про их маму не расскажешь, а кто-то другой увидит – и расскажет. Или ещё проще – она по-новой в больницу попадёт, с обострением, а там какая-нибудь вредная врачиха возьмёт и сообщит в школу. И всё, буль-буль, карасики! – вспомнил он другое папино выражение.

– А точно в опёке такие злые тётки сидят? – недоверчиво спросила Лиска. – Может, они вполне себе нормальные, а у Снегирей опять женская логика работает… хотя на самом деле не женская, а просто идиотская. То есть ты сам сказал – если что-то может быть, значит, так оно и есть. Если в опеке могут быть злые тётки – значит, все тётки во всех отделах опеки обязательно злые крокодилихи.

– Может, и не крокодилихи, – вздохнул Саня, – но Макс говорил, таких случаев полно, когда у нормальных родителей детей отбирают. За то, что бедные, или права качают. А тут вообще ненормальная. На всю голову больная.

– А может, и не на всю! – предположила Лиска. – Это проверить надо. Причём именно тебе.

– Почему мне? – не понял Саня.

– Элементарно, Ватсон! – иронически протянула Лиска. – Кое-кто сейчас про первое правило твердил, про детей в беде. Ну да, дети, ну да, в беде. Кто обнаружил? Ты! Значит, тебе этим и заниматься. Вот как Аня своим Костиком занимается, Дима – Ромкой Дубовым… и у меня тоже проекты есть… Вот и у тебя теперь… «Ладонь», конечно, поможет, если надо. Без вопросов! Только всё равно ты здесь главный. Кстати, поздравляю! Первый твой самостоятельный проект, и всего через месяц после вступления в «Волнорез». Хороший темп…

Саня не стал говорить, что всё-таки первый проект был немножко другим – избавить Лиску от снегирёвской травли. Правда, одно с другим настолько связано…

– И что же мне делать? – недоумённо протянул он.

– Для начала напросись к ним в гости, – предложила Лиска. – Посмотри своими глазами, что там и как. Что у них за мама, насколько больная, что вообще за обстановочка… Потом уже будет виднее. И поторопись, кстати. Сегодня вторник, в пятницу практика закончится, и Макса с Дашкой, может, куда-нибудь из города отправят. К родственникам каким-нибудь, или в лагерь.

– Ага! – кивнул Саня. – Идея хорошая. Только бы они меня не обломали. На фиг я им сдался, Снегирям?

– Не, – усмехнулась Лиска. – Вот уж точно не на фиг. Они ведь помнят, что ты их тайну знаешь. Небось, Макс жалеет уже, что рассказал… Короче, они хитрые, они вокруг тебя сейчас виться будут, политику какую-то выстраивать. На фиг уж точно не пошлют.

С Лиской они попрощались у ограды детсада.

– Знаешь, не хочу отсвечивать, – смущённо объяснила она. – А то твой мелкий ещё начнёт заявлять, что я типа твоя девушка, или вообще жена!

– Ни фига себе! – присвистнул Саня. – Как тебе такое в голову пришло?

– Горький опыт, – усмехнулась Лиска. – У Данилы сестрица есть, шестилетняя, и осенью он вот так же за ней в сад пошёл, а за ним Анька наша увязалась. Ну и потом пожалуйста, получите-распишитесь: «а когда будет свадьба?», «а у вас сколько детей будет?», «а я свои игрушки для ваших детей не отдам!» Анька говорила, что вся красная была, ну и Данила тоже. Так что знаешь… давай не будем афишировать наши отношения.

И удалилась, оставив Саню в некотором обалдении.

Впрочем, это обалдение было ещё так себе, терпимое. Настоящее случилось парой минут спустя.

– Так его же папа забрал, только что! – удивлённо колыхнула накрашенными ресницами Ольга Степановна, новая Мишкина воспитательница. Она работала тут всего две недели, но уже успела надоесть Мишке хуже манной каши. «Она глупая, – мрачно объяснял тот, – потому что ни одной сказки не знает. Только по книжке! И заставляет с девчонками играть в куличики!»

– Вы что? – вылупился на неё Саня. – Как папа забрал? Он же до вечера на службе!

Воспитательница побагровела.

– Мальчик, я тебе русским языком говорю: Мишу Лаптева забрал отец! Минут десять назад, ну, может, пятнадцать. Что тут непонятного?

Саня почувствовал, как по спине пробежал холодок. Пусть это будет ошибкой, недоразумением!

– Да всё непонятно! – заявил он, глядя на свои успевшие уже слегка загореть ноги. – Погодите, сейчас я папе наберу.

«Абонент вне зоны действия сети» – равнодушно сообщил ему женский голос.

– Не отвечает, – хмуро сказал он. – А откуда вы знаете, что это именно наш папа был? Вы что, раньше его видели?

Этого быть не могло – Мишку всегда забирал или Саня, или мама. Папа, наверное, даже понятия не имел, где располагается детский сад. В пять часов он либо находился на службе, либо отсыпался дома.

– Мне достаточно того, что ребёнок не стал заявлять, будто не знает этого мужчину, – холодно заявила Ольга Викторовна.

Саня вздохнул. Ведь не для себя же… для Мишки… значит, можно! Толкнул спящий белый шарик – не ласково, как раньше, а резко… как делал это в Пензе папа, когда поднимал его ни свет ни заря для утренних пробежек. Подъём, волшебство! У нас проблемы!

Цветок эмоций немедленно расцвёл над головой воспитательницы. Ослепительно-лиловый ужас… голубоватый стыд… жёлтая тревога, тёмно-синее удивление. А вот алой злобы не было совсем – и Саня понял, что, наезжая на него, Ольга Викторовна попросту прячется от своего страха. Как ребёнок под одеяло от придуманных им ночных монстров. Только сейчас ничего она не придумывала.

Саня развеял цветок и попробовал другую волшебку, которой на днях научил его Дима.

– Это называется «запах лжи», – объяснял он. – Волшебство непростое. Силы особо много не требует, но тут масса тонкостей. Тебе же надо понять, врёт ли человек. Но если он не врёт, а просто волнуется, то выглядит очень похоже… запах почти такой же… А ещё бывает, что говорит неправду, но сам в неё верит… не вообще всегда верит, а вот именно сейчас… типа сам себя убедил, что это правда. И тогда тоже не поймёшь. Короче, активируй волшебство и представляй, чем от него тянет. Если врёт – то как будто гнилое что-то… а если волнуется, то больше на тухлую рыбу похоже. Прикинь, как сложно, когда и то, и то одновременно!

Тогда, на занятии, у него кое-как получилось. Тренировался на Диме – на ком же ещё?

– Я буду говорить сейчас разные вещи, – заявил тот. – Правду и ложь. А ты лови запахи и говори, где что.

– А запах правды бывает? – на всякий случай уточнил Саня.

– Нет! – сухо ответил Дима. – Ну вот сам прикинь, какая она, правда? Она ж у каждого своя.

– Ну что дважды два четыре – это правда для всех! – возразил Саня. – И что земля круглая, и что закон Паскаля… – вовремя вспомнилась ему физичка Евгения Борисовна.

– Ну, такая правда, конечно, общая! – согласился Дима. – Только мы ж не про это говорим. Такую правду волшебством проверять бесполезно. А вот если твоя училка по русскому говорит, что ты русский знаешь на три – это правда?

– Конечно, нет! – возмутился Саня. – У меня в году четвёрка вышла!

– А если она думает, что просто натянула тебе эту четвёрку, а на самом деле у тебя уровень троечника? – ехидно оскалился Дима. – Тройки же были, правда?

– Правда, – пришлось признать очевидное.