Книга для неидеальных родителей, или Жизнь на свободную тему

Отделиться от родителей. Стать взрослым можно только через появление собственной автономии. Автономный – значит, способный опираться на себя, значит, принимающий собственные решения и несущий за них ответственность. Отделиться – значит, отвергнуть все то, что насаждают и предлагают, и найти собственные решения и смыслы (даже если потом окажется, что они очень похожи на те, что предлагались ему родителями).

Обнаружить себя и свой пол. Понять, кто ты такой. Что за человек. Что можешь в этой жизни, а что нет. Что получается у тебя лучше, чем у других, а что – хуже. В чем ты уникален и неповторим. Каков ты как будущий мужчина или женщина. Что есть женское и мужское в каждом из нас.

Открыть для себя мир других людей. Понять, в чем состоят законы общения. Каковы правила взаимодействия во взрослом мире. В чем секреты общения с мужчинами и женщинами. Что делать с любовью. И как построить отношения.

Выполнение этих задач совершенно невозможно без того, чтобы:

• отрицать все то, что предлагают взрослые, иначе не найдешь собственные ответы, решения, смыслы;

• пытаться решать что-то самому, даже если взрослые уже предложили самое мудрое из возможных решений;

• искать себя и ввязываться в разные истории, чтобы проверить, насколько ты силен, способен и стоек;

• пристально вглядываться в свою внешность, понимая, что красота или привлекательность значительно увеличивают шансы быть принятым и любимым;

• активно контактировать с противоположным полом, узнавая другие миры самыми разными способами;

• много общаться с себе подобными, понимая, что ты не один и у них все те же проблемы.

Именно поэтому подростки бывают чрезвычайно медлительны, много времени проводят у зеркала, беспрерывно общаются, почти всегда снижают свою успеваемость, могут резко поменять свои привычки и ценности, совершенно не слушают взрослых и ведут себя вызывающе. И это не какая-то напасть, внезапно приключившаяся с ребенком, это норма поведения подростка.

Мне кажется, что взрослые значительно лучше понимали бы своих «кризисных» детей, если бы знали, что выполнение этих важных психологических задач неизбежно сопровождается сильными чувствами. Это прежде всего:

1. Агрессия. Отделение невозможно без злости. Любовь – это слияние. Злость – это отделение. Подросток не может проявлять любовь к своим родителям, даже если любит их. Он обречен на проявление всего спектра агрессивных чувств: от тихого недовольства и едва скрываемого раздражения к вспышкам немотивированного гнева и сильной ярости. Он вернется к любви родителям, но чуть позже. А пока его задача – отделиться, и потому почти автоматическая реакция на любое предложение – протест. Скрытый, в виде саботажа, или явный – в виде бурной агрессивной реакции.

2. Страх. Подросток многого боится: быть не принятым своим подростковым сообществом, потому что тогда ему почти некуда идти. Боится не соответствовать критериям своей компании, иначе также будет отвергнут. Боится, что его никто не заметит, и одновременно побаивается быть замеченным, что его любовь отвергнут, но не меньше боится того, что ее примут и с этим надо будет что-то делать. Он боится унижения и страдает от непризнания в нем взрослого.

3. Стыд. Подросток часто стыдится своего тела, к которому не успевает привыкнуть: так быстро оно меняется. Он стыдится проявления в себе пола и часто прикрывает это чувство вопиющим цинизмом. Он так хочет быть красивым и неотразимым, потому что это увеличивает шансы принятия его другим полом, но видит зачастую (не без помощи взрослых) только недостатки, что увеличивает его стыд, его мучения и переживания.

4. Тревога. Беззаботное и счастливое детство закончилось. Начинается взрослая жизнь. Как она сложится? Что в ней мне уготовано? Справлюсь ли? Неопределенность рождает тревогу. Подросток тревожится гораздо больше, чем нам, взрослым, кажется. Только не всегда умеет распознавать тревогу. Она чаще выливается в его раздражении или полном уходе в себя.

Многие родители, вспоминая себя в этом возрасте, говорят о том, что у них никакого кризиса не было. Они продолжали успешно учиться в школе, слушались старших, готовились в институт. «Тем хуже для вас», – говорю я им.

Хуже кризиса может быть только его отсутствие

Действительно, можно «закрутить гайки» и сделать так, чтобы ребенок не занимался этими «глупостями». Можно не пускать его к друзьям и засадить за учебники. Но тогда ребенок пропустит возможность реализации важнейших для него психологических задач! Если он не сможет отделиться от родителей (а значит, и от любых авторитетных фигур в своей дальнейшей жизни), он не познает себя и может прожить всю жизнь, так и не поняв, кто же он таков, он не познает собственного пола и законов общения. В этом случае его последующая жизнь чревата осложнениями в отношениях, разного рода зависимостями и возможным одиночеством. Либо в лучшем случае он проживет свой подростковый кризис в совсем другой период жизни.

Но то, что в тринадцать кажется хоть и вопиющим, но приемлемым, в сорок может оказаться разрушительным для той выверенной структуры жизни, которая так тщательно создавалась. Начать на все отвечать жестким и немотивированным протестом, ввязываться в рискованные мероприятия, заводить беспорядочные знакомства ради открытия в себе собственной сексуальности и познания в себе пола, все свободное время проводить в тусовках, а не в собственной семье – все это может не лучшим образом сказаться и на карьере, и на семье, и на жизни в целом. Природой, видимо, не зря заложено время подросткового кризиса от 12 до 16 лет, а не после тридцати или сорока. Грустно еще и то, что в подростковом возрасте на кризис уходит пара лет, а если его удалось «проскочить», то потом это может занять неопределенное количество времени. Это как ветрянка, которой легко болеешь в детстве, а в более взрослом возрасте она проходит тяжело и с осложнениями.

Кризис и правда не всегда может проходить бурно и резко. Подросток, не решающийся активно протестовать, как правило, впадает в депрессию. Он много думает о себе и других, часто ведет дневник, который является его самым преданным и надежным собеседником. Подавленная агрессия подростка отбирает у него много сил и рождает уныние. Он совсем не стремится к общению, но когда попадает в принимающую его компанию, пребывает там с удовольствием, наблюдая издалека за тем, как строятся отношения. Сам он в отношения вступает с опаской, с возрастающим напряжением ожидая их драматического развития, что часто и происходит. В этом первом опыте страдания ему и оказываются так необходимы тепло и поддержка собственной семьи, которая утрет его слезы и даст силы, чтобы пережить все то, что выпало на его долю.

Важно понимать, что подростку в его нелегкой жизни практически некому помочь. Подростка нигде не любят. С ним конфликтуют родители, учителя от него «лезут на стену», прохожие обходят за полквартала. Он некрасив, непредсказуем, дерзок. Он не способен ясно выразить свою мысль и потому говорит в основном на сленге, который ему также позволяет отделять своих от чужих. Он не принимает весь мир, ожидая при этом, что мир примет его. Ему так важно чувствовать себя уникальным и при этом похожим на других.

Он не собирается понимать чувств собственных родителей, но при этом воспринимает как высшую несправедливость, если они вдруг не поняли его чувства. Он в полном неведении относительно того, кто он такой и чего хочет, но при этом жаждет, чтобы кто-то другой понял его, тогда у него появятся шансы понять самого себя.

Хуже, чем самому подростку, может быть только его родителю

Он еще вчера был таким чудесным мальчиком: прелестные ножки, мягкие волосики, нежный запах. А теперь не успеваю покупать ему новую одежду и обувь. Боже, он опять вырос! Мой маленький золотой сыночек меняется до неузнаваемости. Он становится… мужниной. Мужчиной?! Как же так… Я вроде бы рада, но… Что-то очень смущает во всем этом. Хорошо, он будет мужчиной и будет меня защищать. Однако он не только не собирается меня защищать, но и как будто нападает все время. Все ему не так: это он не будет, это он не хочет, это не наденет, голову не помоет. Уроки не сделал, двоек наполучал, кто-то звонит ему по телефону все время, комнату не убрал, домой пришел поздно. Все, это – катастрофа! Я не справляюсь с собственным сыном! Нужно быть с ним построже… Поговорю с ним серьезно и начистоту… Лучше б не начинала!. Ничего не помогает. Хамит еще больше. В школе подрался. Дома почти не бывает. Я теряю сына… Помогите!!!

Чувства родителя, чей ребенок вошел в подростковый возраст:

1. Страх. С ним что-то не то! С ним уже случилось что-то ужасное. Мы его упустили! Нужно срочно что-то делать с этим: взять его под контроль, заставить учиться, уважать старших. Выпороть в конце концов! Пусть будет такой, как раньше! Когда родителей боялся и уважал.

2. Злость. Да сколько можно! Комната не убрана! В дневнике замечания да двойки. В магазин сходить не допросишься! Музыка эта, от которой перепонки лопаются! Друзья эти патлатые и немытые. Хамство сплошное. Если опять вечером вовремя не придет, получит он у меня на орехи!

3. Вина. Мы – плохие родители. Мы слишком были заняты собой, вот это и случилось. Как мы могли?! Конечно, его отец всегда был занят только своей работой. А его мать интересовали только ее прическа и подружки. Наверное, ему надо было в детстве больше книжек читать или заставлять больше делать по дому. Упустили ребенка!

4. Тревога. Он не справится. Свяжется с кем попало, не закончит школу, не поступит в институт, никто замуж не возьмет, сопьется, умрет под забором…

5. Стыд. Что люди скажут?

Большинство этих чувств проживают все родители детей-подростков, которых я знаю. Охватывали они и меня, приводя в отчаяние. Знания особенностей проживания подросткового кризиса отнюдь не помогали. Чувства захватывали, и казалось, не будет этому конца. И тем родителям, что приходят ко мне, я говорю, как в свое время говорили мне: «Это закончится!» Вы должны в это верить. Придет время, и кризис закончится. И все будет по-другому. Золотоволосый пай-мальчик, конечно, не вернется. Но с вами рядом начнет свою взрослую жизнь новый человек: ваш повзрослевший сын или дочка. И уверяю вас, это не менее интересно, чем растить малыша.

Что может помочь родителям преодолеть этот кризисный период с минимальными душевными затратами:

• знание того, что кризис неизбежен, и его задача – помочь ребенку стать взрослым человеком;

• понимание того, что ваш ребенок продолжает любить и уважать вас, но не может проявить этого сейчас, потому что сначала ему необходимо разрушить ваш родительский авторитет;

• осознавание того, что ваш ребенок вырос и вы уже не сможете его контролировать, как раньше, не сможете все решать за него, ему пора все больше делать самому;

• принятие того, что он может казаться кому-то нехорошим, некрасивым и неуспешным, но ваша поддержка и ненавязчивое участие могут сделать со всем этим настоящие чудеса;

• вера в то, что кризис закончится.

Чем родители могут помочь своему подростку:

• продолжать любить его;

• верить в то, что он справится;

• не качать права по пустякам, дать ему возможность ошибаться и настаивать на своем;

• относиться к нему и его миру с уважением, даже если он сам и его мир вам совсем не симпатичны;

• быть на расстоянии вытянутой руки, способной поддержать, когда попросят;

• несмотря на бурные чувства, оставаться в близких отношениях, желательно теплых и принимающих.

И вообще, если ваш ребенок все-таки вошел в этот такой трудный и кризисный период, значит, он развивается совершенно правильно, а вы – замечательные родители, которые сделали это возможным. Вы можете поздравить себя и переместить свой фокус внимания с его жизни на собственную. Вам будет легче позволить ему отделиться, если в вашей жизни будет происходить что-то сравнимое по важности и интересу с заботой о вашем ребенке, который к тому же уже почти не ребенок, а взрослый, и вам вскоре предстоит с ним познакомиться.

Выпускник

Когда темным зимним утром вы с великими трудами поднимали вашего сонного первоклассника в школу, вам казалось, что это никогда не закончится. Даже вам эти десять-одиннадцать лет казались вечностью, а уж ему и подавно. Но время прошло, и ярким весенним утром ему предстоит пробудиться, чтобы сходить в свою школу в последний раз. Вам грустно и радостно, волнующе и тревожно. Каким он будет для него, этот день? Неужели все?! Что же с ним будет дальше?

Ему тоже не верится, что он больше не школьник. Он уже в нем-то привык к школе, к ее правилам, требованиям. Привык к своей парте и понятному распорядку, к тому, за что ему ставят пятерки, а за что ругают. К одноклассникам своим привык, трудно поверить, что кого-то он, может быть, больше и не увидит никогда. К учителям приноровился: с кем-то он, конечно, расстанется с большим облегчением и удовольствием, а о ком-то будет скучать, вспоминать, быть может, рассказывать своим детям.

Он больше не школьник. А кто? Взрослый? Студент? Солдат? Как это трудно, когда не знаешь, кто ты теперь и что тебя ждет. И вроде бы все распланировано: институт выбран. А правильно ли я его выбрал? А справлюсь? Поступлю ли? А что будет, если не поступлю? Все так ждут от меня свершений и подвигов. Что будет, если я не оправдаю их ожиданий и провалюсь, что тогда? Перестанут любить? Выгонят из дома? Заберут в армию? Все эти вопросы не то чтобы крутятся в голове, скорее присутствуют фоном, тревожа и будоража.

Сейчас в это ясное утро его больше волнуют совсем другие вопросы: хорош ли костюм, с кем она пойдет, когда отправимся гулять, успеет ли отец к концерту или опять застрянет на своей «важной» работе? Он прощается сегодня со школой. Ему не верится. Еще впереди экзамены. Так что прощаться будем потом. Так странно… прощаться.

Последний звонок, экзамены, выпускной вечер. Все это важные и единственные в своем роде события, неизвестно еще, кто волнуется больше – сами дети, родители или учителя. Несмотря на радость, они пронизаны грустью расставания и печалью, осознаванием того, что что-то очень важное уходит, отнюдь не маленькая часть жизни закончена и больше никогда не повторится.

Родители осознают, что они сами стали неожиданно старше, потому что их дети выросли, и с этим ничего нельзя поделать. «Куда уходит детство?» – пели мы, родители, на выпускном вечере моего сына. Детство уходило, не отвечая, оставляя ворох детских фотографий, маленький велосипед на антресолях, старый дневник за пятый класс, облупленную машинку, перештопанного, потрепанного медведя, мелочи в ящиках стола, ранее казавшиеся сокровищами, и ощущение беззаботности, когда кажется, что все еще впереди и все еще возможно…

Хочется обратиться к тебе, выпускник детства:

Впереди – вся жизнь, которую можно прожить так, как считаешь нужным. Даже если случатся ошибки и поражения, даже когда будет казаться, что в мире нет ни одного человека, кто был бы с тобой и за тебя. Когда собственные решения будут стоить неимоверно дорого, а «подарки судьбы» не будут стоить и ломаного гроша. Когда все вокруг скажут тебе: «Ты этого не сможешь!», а друзья засомневаются: «Я бы тебе этого не советовал». Если при всем при этом ты будешь понимать, что ты живешь СВОЮ жизнь, это всегда придаст тебе силы, всегда рано или поздно повернет тебя к успеху, всегда позволит тебе добиться того, о чем ты мечтал, того, ради чего тебя создал Бог и твои родители. Если ты будешь верен себе, ты проживешь свою жизнь в любви, и, оставляя за собой годы, тебе не о чем будет жалеть. Разве только о том, что твое детство когда-то закончилось…

7

Особенные дети и особенные родительские чувства

Наследники трона

(единственные)

Единственный ребенок в семье в нашей стране уже не редкость, скорее – правило. Растить детей теперь то ли дорого, то ли хлопотно. Родители заняты своей карьерой, и «терять» еще три года, а то и больше, решится не каждая мать. И потому рожают и растят часто только одного, часто долгожданного и любимого.

Его ждали. Он знал это. Чувствовал. Еще до того как он родился, с ним разговаривали, выгуливали на свежем воздухе подмосковной дачи, кормили свежими и даже экзотическими фруктами, смотрели на него с помощью ультразвука, делали с ним полезную зарядку, в общем, готовились к тому, что он должен появиться на свет и немедленно сделать их всех счастливыми.

Он родился, как положено, в престижной московской клинике. И хоть событие было не из легких, но в результате прошло все хорошо, и он вошел в этот новый мир вместе со своей чудесной мамой, стуком ее сердца и теплым молоком. Потом был дом, его комната, удобная кроватка, которая тем не менее легко проигрывала в конкуренции маминым рукам.

Его любили, он знал это. Любое его проявление: покакал, повернулся, закашлял, улыбнулся – становилось широко обсуждаемым событием. Когда он делал что-то новое, это вызывало всеобщий восторг, сравнимый с неожиданной военной победой маленького государства. Почти каждая неделя его жизни была сфотографирована или снята на видео и непрерывно демонстрировалась всем желающим и нежелающим, случайно попавшим на демонстрацию его уникальности и величия.

О нем беспокоились. Он догадывался. Как только он находил что-нибудь новое и интересное, у мамы становилось очень тревожное лицо, а иногда она даже ругалась. Особенно волновались бабушки, то та, то другая горячо спорили с мамой о чем-то на кухне явно по его поводу. После их ухода мама всегда выглядела озабоченной и растерянной. Одна бабушка считала, что он должен по-другому питаться, другая – что мама его недостаточно тепло одевает на улицу. Папа настаивал на развивающих занятиях, а мама всегда переживала и пугалась, когда он падал. Он не любил падать, но ему так нравилось везде лазать, хотя это было очень неудобно в этом теплом комбинезоне, который подарила бабушка.

Его пытались отвести в садик, но ему там совсем не понравилось, потому что все было совершенно непривычным: детей много, а воспитательница всего одна, к тому же она вообще не была похожа на маму. Он стал рыдать, конечно, его забрали, и больше в садик он не ходил. «Нечего дитя мучить, посидишь с ним дома до школы», – строго заявила одна из бабушек. Он остался с мамой. Это было неплохо, но довольно скучно. Даже когда раздраженная и уставшая мама складывала с ним мозаику, он скучал. Но с мамой все равно лучше, чем одному.

В школе все было совсем непривычным. Учительница говорила строгим голосом, от чего он чувствовал себя каким-то плохим или провинившимся. Ребята на переменках бегали как оглашенные. Ему тоже хотелось, но он не знал, как подойти и попросить, чтобы его взяли в игру. Ничего интересного в этой школе не было, одна скука и беспокойство. Он не чувствовал там себя любимым. И потому стал болеть – ведь когда болеешь, все носятся вокруг тебя как в детстве, все дают и делают, что ни захочешь…

Единственный ребенок в семье – совсем не плохо: он получает весь мир. Всю любовь, заботу и ласку, но и также все беспокойство, тревогу и ожидания родителей. Он привыкает к собственной исключительности, что само по себе хорошо, но если единственный ребенок замыкается в рамках собственной семьи, то, попадая в другую систему (садик или школу), он либо конфронтирует с ней, требуя к себе такого же исключительного внимания, либо ранится о разрушение иллюзии о собственной исключительности и будет стремиться восстановить ее любыми способами.

Единственный ребенок часто бывает либо избалован тем, что его желания угадываются заранее и исполняются еще до того, как он успел чего-нибудь по-настоящему захотеть и заполучить это, либо несет на себе слишком много неосознаваемой ответственности за счастье всей семьи. Он обременен грузом родительских ожиданий и тревог. Он отвечает за то, чтобы родители не развелись, или «виноват» в том, что мама уже десять лет как не работает.

На нем часто лежит незримое обязательство воплотить все то, что не удалось его родителям, и потому он – частый заложник музыкальных школ, спортивных секций, что ему не по вкусу, престижных ВУЗов, не имеющих к его способностям особого отношения. Он как будто должен быть не просто ребенком, а родительской визитной карточкой, отражающей их успехи и материальные достижения. И ему меньше, чем кому-либо, дается право на ошибку, на слабость и глупость, на неудачу и неуспех. И у него, как ни странно, меньше шансов прожить свою жизнь, свою уникальную историю. Если только родители не осознают, что дали жизнь этому замечательному человеку, а не сделали рискованный, но значительный вклад в малонадежный банк и теперь во что бы то ни стало намерены получать проценты.

У Берта Хеллингера, знаменитого психотерапевта, выведшего законы существования семьи как системы, есть замечательная и простая мысль о том, что энергия, забота, материальные блага передаются от родителей к детям безвозмездно и естественно, а дети, в свою очередь, передают потом все это свои детям. И тогда энергия, забота, любовь, деньги текут из прошлого в будущее, создавая и поддерживая жизнь и естественный ход вещей. Но если отдать ребенку все это только для того, чтобы потом требовать взамен, то энергия поворачивается в прошлое и будущего рода может не случиться.

И действительно, не редки истории, когда мать решает завести единственного ребенка «на старость». Чтобы было кому стакан воды подать, когда занеможет. Причем ребенок, вырастая, не отпускается в свою отдельную жизнь, а всеми правдами и неправдами оставляется при матери, чтобы отдать ей свой сыновний или дочерний долг. И тогда это действительно драма единственного ребенка – быть вечным должником, не получить свою жизнь как подарок, как дар от взрослого человека, способного просто дарить.

Кто-то должен быть первым

(братья и сестры)

У старшего все начинается как у «единственного». Он – свет в окошке, всеобщее счастье, центр вселенной. Фотографии с трехдневного возраста, первый чих… Но потом они вдруг говорят, что у него вот-вот появится братик или сестричка, уверяют, что теперь он будет наконец не один и ему всегда будет с кем поиграть.

– Кого ты больше хочешь: братика или сестричку? – говорят они с таким видом, будто речь идет о выборе грандиозного подарка на день рождения. Он не знает, чем ему грозит этот «подарок», но понимает, что ему, видимо, тоже стоит обрадоваться, и он уверенно говорит: «Братика!», вызывая у них волну умиления.

Лишь много позже, когда они приносят домой непонятный сверток, в котором совсем неприятного вида субъект, больше похожий на лягушонка, чем на братика, он понимает, что они его обманули. Такой маленький братик точно не сможет с ним играть! Этот противный червякообразный совсем ничего не умеет, только кричать, какать в памперсы и не давать всем жить. А главное, он сумел отнять у него всемогущество, исключительность и, что самое ужасное, – маму!

– Посмотри, какой хорошенький, – говорят они ему, – это же твой братик! Ты теперь его должен любить и защищать, потому что ты – старший.

«Старший» – это еще куда ни шло, но любить этого уродца – вот уж дудки! Он не собирается его любить. Пусть сами любят, а еще лучше ненавидят. Они же всегда любили только его самого!

Вскоре выясняется: в том, что ты старший, нет никакого удовольствия. Наоборот, одни проблемы. Лягушонок заорал, и тут же: «Ты куда смотрел, не видишь, что ли, что у него соска упала!» В другой раз он заметил эту дурацкую соску, поднял ее и дал ему, так снова крик: «Как ты мог дать малышу грязную соску?! Ее же надо продезинфицировать!» Он даже слова-то такого не знает. И что теперь он сделал не так?!

«Ты отвечаешь за маленького» и «ты же старший» теперь его самые ненавистные слова. И зачем он только появился, этот маленький, кто его просил, и без него хорошо жили…

В жизни ребенка при рождении второго малыша меняется очень многое: его, как правило, стесняют в пространстве, урезают в проявлении внимания, волей-неволей лишают статуса исключительности. Но самое страшное, если старший перестанет чувствовать себя любимым. А это может легко произойти, если у мамы не найдется в своей безумной занятости хотя бы несколько минут в день для того, чтобы провести с ним хотя бы чуть-чуть индивидуального времени. Если не повторять ему «я люблю тебя» каждый день, а лучше – несколько раз на дню.

В наших российских семьях есть такая привычка – поручать младших старшим, причем возлагать на них ту же степень ответственности, что и на взрослых, без скидок на особенности и возраст. Как будто родители рожали ребенка старшему сыну или дочке, а не сами себе. Но старший не просил у них ребенка, в лучшем случае он был согласен на братика или сестричку, да и то не всегда себе отчетливо представлял, что это такое. Более того, в силу возраста он совершенно не созрел для того, чтобы стать условным родителем какому бы то ни было ребенку.

Не мудрено, что очень часто детство старших преждевременно заканчивается с рождением младшего ребенка в семье. Но детство ему положено, и он будет стараться его заполучить. И совсем неудивительно, если он без восторга будет откликаться на необходимость посидеть с «любимым» младшим братиком, вместо того чтобы пойти играть в футбол.

Важно понимать, что, конечно, старший может быть вам помощником, но для этого он не должен воспринимать это как вечную и обременительную обязанность. Если вы захотите оставить вашего младшего на кого-то из взрослых, вы будете его об этом просить, а если незнакомого, то и заплатите. Так и ваш старший ребенок охотнее откликнется на просьбу, а не на строгое долженствование. Родительский долг вашему старшему ребенку не под силу. Нередко старшие сестры, вырастившие нескольких младших сестер и братьев, оставались бездетными из-за нежелания снова растить детей. И свое материнское предназначение они выполнили, но остались без собственных детей, без возможности продолжить свой род.

Старшие дети, как правило, все же вынуждены проявлять особую активность, чтобы вернуть и удерживать любовь своих родителей. Они должны быть лучшими в школе, удивлять своими достижениями, быть ответственными и во многом взрослыми. Они сами должны добиваться своего, а еще помогать маленькому и взрослым. Из них вырастают очень активные и ответственные взрослые, они непременно патронируют всех вокруг, много контролируют и заботятся. Часто живут со смутным ощущением вины и долга, перед кем или чем не особенно понимая. Они привыкают конкурировать, потому что с самого раннего детства им приходилось делать это, чтобы быть уверенными, что им достанется родительская любовь и внимание. Часто они не перестают заботиться о своих «младших», даже когда одному шестьдесят три, а другому шестьдесят семь. Возраст не имеет значения, важно, кто младше.

Младший с раннего детства понимает, что о нем позаботятся. Он – любимчик, и он это прекрасно чувствует. Его часто любят просто так, без всяких особенных ожиданий. Ему можно не конкурировать за любовь родителей, достаточно немного пореветь, и почти гарантированно старшему «попадет», а его пожалеют. Он отлично умеет пользоваться своими привилегиями младшего и слабостью. Но часто он совершенно не знает своих сил и способностей. Ведь старший и взрослые в его семье априори сильнее, мудрее, способнее. Очень трудно почувствовать себя сильным и умным, когда все вокруг сильнее и умнее тебя.

При всей любви и заботе о младшем точно нельзя сказать, что его жизнь – «малина». Младший часто не уверен в себе, является объектом жесткого контроля и проявления власти старшего, с которого спросят, почему маленький плохо поел, получил двойку, подрался во дворе, потерял перчатки. У младшего отбирают такие интересные тетрадки и фломастеры, потому что «мал еще». Его не берут играть во взрослые интересные игры, и он во многом завидует старшему и хочет быть на него похожим, даже если сильно недолюбливает его за властный характер и вредность. Он неминуемо попадает под каток ответственности старшего, под которым неизбежно расплющивается способность младшего принимать решения, его взрослость и ощущение собственных возможностей.

Младший, даже вырастая, слегка пассивен, легко отдает пальму первенства кому угодно, умеет находить того, на кого можно опереться, умеет нравиться и быть любимым. Упорно избегает всякой ответственности и принятия важных решений, всегда может чувствовать себя более слабым и глупым, чем старший, сколько бы лет ему ни было. Возраст не важен. Важно, кто из них был первым.

В ожидании чуда…

(дети с ограниченными возможностями)

Долгое время я не могла оценить того счастья, что мой ребенок здоров, умен, подвижен, развит. Мне казалось это само собой разумеющимся, обычным явлением, естественным ходом вещей. И только начав работать в окружном психолого-медико-социальном центре, куда приходили лечиться и учиться ребята с ограниченными возможностями или с психиатрическими диагнозами, я поняла: какое это великое счастье – растить здорового ребенка. Не будучи набожной, по утрам открыв глаза, я несколько месяцев подряд благодарила Бога за то, что он дал мне здорового малыша.

Я видела этих героических мам (и значительно реже пап), каждая из которых в меру сил каждый день и час сражалась за здоровье и полноценность своего ребенка. Почти каждая жила в ожидании чуда, которое поможет их детям стать здоровыми. Чуда в сказочном смысле слова за пять-шесть лет, что я там работала, так и не случилось. Но то, что можно было бы назвать «чудом каждый день», конечно, случалось. Дети с безнадежными и неизлечимыми заболеваниями осваивали то, что казалось невозможным. Они лепили, рисовали, играли в театре, радовались вместе с родителями своим победам в конкурсах или победам над самими собой, над своей болезнью.

Многие из этих ребят были честнее, мудрее, добрее и человечнее детей, у которых было все. Хотя большинство из них выросли в семьях, где не было элементарного достатка, часто отсутствовали отцы, и мамам приходилось прикладывать трудновообразимые усилия, чтобы держать свою семью не только на плаву, но и в ощущении благополучия.

Конечно, в каждой такой семье были свои трудности. У состоятельных родителей были все возможности обеспечить всем материальным своего ребенка, но они неизбежно ранились о разрушение собственной иллюзии, что деньги могут все. Деньги часто не могли совершить чудо, однако нередко помогали ему приближаться или хотя бы помогали освобождаться от родительской вины: «Мы сделали для него все».

Другая категория родителей – это одинокие мамы, мужья которых не вынесли ответственности или горя в связи с тем, что их ребенок не такой, как все, и поспешили ретироваться из семьи под разными предлогами. Одинокие мамы, не имеющие возможности работать, потому что их особому ребенку нужен уход и его не примет ни один детский садик. Это мамы, посвятившие себя детям, нередко начисто забывшие о других сторонах жизни, что, конечно, не делало их счастливее.

Родители разные, но всех их объединяло несколько общих сложностей:

1. Многие родители не принимали диагнозов своих детей. Они спорили с врачами, закрывали глаза на очевидные вещи. Ждали чуда. Искали врачей, которые поставили бы другой, более оптимистичный диагноз. Они требовали от своих детей невозможного, и дети становились еще более болезненными под грузом этих ожиданий, а родители от собственных несбывшихся ожиданий впадали в ярость, обиду, депрессию, отчаяние.

Врачебные ошибки, безусловно, бывают, неправильно поставленный диагноз вполне возможен, ибо врачи тоже люди, а каждый пациент уникален и не всегда соответствует всем диагностическим критериям. Но если несколько разных врачей и специалистов озвучили один и тот же диагноз, то продолжать в него не верить – это значит, что психологический механизм защиты уже не защищает, а становится механизмом сопротивления, который отнюдь не помогает ни родителю, ни ребенку.

Принять диагноз своего ребенка – это, конечно, задача не из легких. Ведь это значит принять тот факт, что он никогда не будет таким же, как другие дети. Это значит, что он всегда будет особенным, и эта особенность скорее всего будет бросаться в глаза другим людям. Принять диагноз своего ребенка – это прожить и победить свои сильные родительские чувства: вину, страх и стыд, значительно более сильные, чем у родителей здоровых детей. Это больше чем просто подвиг. Но именно принятие позволяет такому ребенку стать тем, кто он есть: маленьким человеком с ограниченными возможностями. И только принятие этих ограничений позволит и ему и маме жить с ощущением значительно большего удовлетворения от жизни. А сопротивление и непринятие такой тяжелой реальности будут отзываться обидой и пустым ожиданием, способными разъедать изнутри. Способность родителя принять диагноз ребенка позволит отмерять достижения их особенного малыша не от каких-то нереальных рубежей, которых ему никогда не достичь, а от его реальных возможностей.

К примеру, если человек не осознает, что он не умеет летать, но всеми силами стремится к этому, потому что видел, что самолеты летают. Он может жить в обиде, грусти или отчаянии от невозможности того, чего ему так хочется, может пробовать взлететь разными способами и тратить на это много времени и сил, а возможно, рисковать жизнью. Но принятие собственного ограничения в том, что он не может летать, позволит ему получать удовольствие от многих других сторон жизни. Это, конечно, весьма условный пример. Но я видела, что довольны своей жизнью и своим ребенком только те родители, которые приняли диагноз и ограничения собственных детей. Они замечали не то, чего их детям недостает, а то, что те могут, умеют, воплощают и достигают.

2. Неадекватное отношение общества к таким детям и таким родителям. Во многом оно вопиюще, особенно в сравнении с цивилизованными странами. Конечно, в последнее время отношение стало меняться, но не такими темпами, как хотелось бы. Мало того, что долгое время государство помогало детям с ограниченными возможностями лишь символическими материальными взносами (если не сказать грубее – подачками), но оно еще и совершенно не заботилось о том, чтобы такие люди в нашем государстве чувствовали себя равноправными и свободными. В Америке в каждом (!) автобусе есть специальная подставка, чтобы человек в инвалидной коляске без посторонней помощи смог въехать в автобус. Для таких людей там – самые удобные места парковки, отдельные, специально оборудованные кабинки в общественных туалетах, специальные механизмы для опускания человека в бассейн. Дети и взрослые с ограниченными возможностями там – люди равноправные и равноценные, к которым относятся с уважением, заботой, вниманием.

А в нашей стране… Автобусы, бассейны, туалеты – бог с ними. Хотя и это очень важные и необходимые вещи. Но я неоднократно слышала грустные даже не то чтобы жалобы, а просто отклики родителей на то, как обошлись с ними в детской поликлинике, отказавшись проводить ингаляцию ребенку-аутисту, и направили их в ПНД за этой простой процедурой. А унизительные комментарии и реплики, которые отпускают работники разных сфер детского здравоохранения и образования! «Это все не о вас и не о вашем ребенке, это о них. Называя вашего ребенка придурком, они говорят о себе», – мой комментарий вряд ли помогает родителям утешиться. Им обидно, горько, они чувствуют себя униженными и беспомощными. И эта обида и горечь значительно сильнее оттого, что их мальчик с детским церебральным параличом умнее, добрее и душевнее этой обиженной жизнью уборщицы детской поликлиники.

Им было бы намного легче, спокойнее и радостнее растить детей, которых почему-то ограничила природа, если б каждый из нас и государство в целом принимали ограничения их детей как особенность, инаковость, уникальность, способные обогатить наш мир, сделать его добрее, мудрее, многообразнее.

Я подарю тебе любовь…

(усыновленные)

С проблемой детдомовских детей дела у нас обстоят лишь немногим лучше. Многие московские детдома обеспечены хотя бы материально, детдома в регионах по большей части нищенствуют. Но дело, конечно, не в том, что детей там плохо кормят, а в том, что отсутствие родительской любви и дома – та невосполнимая потеря, которая образует в психике таких детей «черную дыру». Сквозь нее проходят те капли внимания и заботы, которые детдомовский ребенок пытается получить от нянечек, воспитателей, учителей, психологов, от любого взрослого, способного отдать им хоть немного тепла. Этим детям всегда мало. «Черная дыра» не насыщаема.

Многие мои уже взрослые клиенты, выросшие в достатке, в полной семье, с родителями, бабушками и дедушками, ощущают сильную нехватку любви и тепла, недополученных в детстве, и большую часть уже своей взрослой жизни пытаются правдами и неправдами их восполнить. Что уж говорить о детдомовских детях!

Дети не должны жить в детдомах. Это неправильно. В животном мире нет детдомов. Там взрослые особи выхаживают и заботятся о своем потомстве. Только человек, «высшее существо», может себе позволить бросить своих детей. Но как высшее существо человек также способен позаботиться и о чужих детях. Детей усыновляют по совершенно разным причинам. Многие действительно очень хотят детей, хотят заботиться и дарить им свою любовь. Некоторые хотят восполнить какой-то свой внутренний недостаток посредством этого малыша, кто-то решает собственные проблемы: жилищные, финансовые, статуса или престижа. Кажется, так легко понять, что усыновленный ребенок – это не кукла, взятая напрокат, которую можно будет легко вернуть в магазин, если она не подойдет к интерьеру или возникнут иные сложности. Но люди, берущие и отдающие ребенка назад в детдом, есть. Что ими движет? Загадка.

Но мне важно поговорить не об этих людях, а о тех, первых, что берут ребенка из искренней любви и желания сделать его счастливым. Именно это желание часто приводит родителей усыновленного ребенка к тому, что они скрывают от него тайну его появления на свет и в этой семье. Из лучших побуждений, из-за нежелания наносить травму, причинять вред. Они тщательно прячут документы и в лучшем случае намереваются открыть тайну как-нибудь потом, когда малыш вырастет. Им кажется, они уверены, что поступают правильно.

До четырнадцати ей казалось, что жизнь ее такая же, как у всех: школа, подружки, вредная младшая сестрица, вечно таскающаяся за ней по пятам. Родители, как у всех: ругают за двойки, хвалят, когда помогаешь. Ей было вполне хорошо в этой своей жизни в маленьком провинциальном городке, находящемся за много сотен километров от столицы.

Она хорошо помнит этот день, когда такая привычная и понятная жизнь закончилась в один миг, ворвавшись вместе со свистящим шепотом самой зловредной бабки их многоквартирного дома: «Ишь, приемыш, вырядилась-то как, вся в мать пошла, та тоже приблуда всю жизнь была…» Она не поверила сначала, что все это о ней. Обернулась, никого нет. Посмотрела на бабку, но та уже опустила голову и ковыряла что-то своей палкой в песке. Почему она все же сразу поверила этой злобной бабке?

Почему к тому времени, как она поднялась на пятый этаж и вошла в свою квартиру, она почти не сомневалась в том, что бабка права? Наверное, догадывалась. Даже нет, чувствовала спинным мозгом: что-то иногда висело в воздухе в их семье, от чего ей становилось как-то тревожно и неуютно. Она совсем не походила на свою сестру и маму – маленьких, крепко сбитых, розовощеких с черными густыми волосами. В отличие от них она была, бледная, высокая тростиночка, с озерами голубых глаз, овальным лицом и шапкой русых волнистых волос. Ей это казалось странным, но много она об этом не думала. Когда пыталась про это шутить, мама напряженно смеялась и сразу меняла тему.

Первые полчаса она лихорадочно рылась в вещах, еще толком не зная, что же именно она ищет. Внезапно остановившись и подумав, она вытащила старую картонную коробку из дальнего угла под кроватью и открыла ее. Когда-то с сестрой они уже случайно находили это пыльное сокровище, устраивая под кроватью волшебную темницу, тогда им сильно попало от мамы, хотя внутрь они даже не заглядывали, у них была интересная игра. Сейчас в коробке лежали какие-то бумаги, старые фотографии людей, которых она совсем не знала…

Она с трудом дождалась прихода родителей. Первым пришел отец. Увидев разбросанные по полу документы и ее измученное лицо, он понял все.

– Мы как раз хотели тебе все рассказать, дочка. Ты уже большая, и мы считали, что теперь ты все поймешь.

– Вы обманывали меня всю мою жизнь. Вы не мои родители! Я – приемыш. Кто моя мать? Кто мой отец? Кто я такая? Где они живут? Почему я ничего не помню? – Она задавала вопросы быстрее, чем он мог ответить, тем более что он и не спешил отвечать. Он вообще надеялся, что весь этот разговор будет вести жена, которая наверняка знала бы, что сказать.

Мир уходил у нее из-под ног, то, на что она так привыкла опираться, то, чему так привычно верила, теперь необратимо распадалось, и ей казалось, что она не может удержаться.

– Ну что ты так расстраиваешься, дочка? Мы же всегда любили тебя и любим. Всегда считали тебя родной. Выбрось все это из головы. Ну не надо плакать, сейчас мама придет, и все будет хорошо. – Отец уже почти с мольбой смотрел на входную дверь.

Она не могла перестать плакать, не могла выбросить из головы то, что ей врали. Наверное, врали любя, но тогда она была не в состоянии этого понять. Это сейчас она их понимает и прощает, но тогда она много всего натворила. Убежала из дома и отправилась искать родную мать в Москву, ее сняли с поезда и привезли домой. Она закончила школу и снова уехала в столицу, уверенная, что непременно найдет мать. Училась, бедствовала, работала. Ни мать, ни отца не смогла найти. В каникулы наезжала к родителям, они радовались ей всегда, но она уже не чувствовала себя дома. А самое главное: она перестала верить людям. Она не доверяет никому, и это сильно осложняет ей жизнь. Мешает заводить дружбу, влюбляться, верить в то, что есть люди, способные ее поддержать и любить.

Эта история не о родительской ошибке, а о любви, ради которой хранятся и оберегаются семейные «скелеты в шкафу». А может, они просто боялись сказать ей правду, не знали, стоит ли, и если стоит, то когда. Боялись ее слез, своего переживания, боялись ее потерять.