Караван специального назначения

— Извините мою назойливость, — откликнулся Вуллит, — но я прошу вас не откладывать решения. Так будет лучше и вам и нам. — Он встал, четко, по-военному повернулся и вышел из комнаты.

Глава четвертая

В день отплытия погода выдалась замечательная. Жара почти не ощущалась. Стоял один из тех редких дней, когда туман над Амударьей рассеивался и противоположный берег, низкий, почти сливающийся с поверхностью реки, будто приближался для того, чтобы его можно было хорошенько рассмотреть.

Чучин сидел рядом с Мухтаром, молча смотрел на медленно уходившие вдаль берега. Если на одном нельзя было заметить никаких признаков жизни, то другой берег закрывали буйные заросли камыша, местами разрываемые устьями арыков, орошавших прибрежные поля. Собранные в метелки розовые и лиловые соцветия яркими пятнами выступали среди сизоватых, похожих на чешую, листьев гигантского кустарника — тамариска. За кустарником поднимались покрытые блестящей красновато-бурой корой стволы джиды. На ажурных ее кронах уже появились мелкие плоды, из которых местные жители готовили отменное вино. Еще дальше от реки серебрились стройные евфратские тополя. Травянистые лианы, обвивавшие деревья и кустарники, делали прибрежные тугаи труднопроходимыми для человека, многие животные и птицы находили в них убежище от зноя. Вой шакалов и трубный голос оленей слышались довольно часто, порой можно было видеть на берегу осторожного мохнатого камышового кота и спокойно воспринимавшего плывущие по реке баржи дикого кабана.

Реки Иван любил с детства. Правда, в его родном Займище реки не было, но деревенскому мальчишке доставляло немалую радость мелкими перебежками добраться до реки, которая протекала в пятнадцати верстах от дома, окунуться в чистую прохладную воду, поваляться часок на солнце и, вдыхая полной грудью запахи летнего леса, не спеша вернуться домой.

В своем представлении Чучин наделял реки человеческими свойствами. Для него существовали реки, блиставшие задором и молодостью, и реки, напоминавшие дряхлых морщинистых старух; реки, полные жизни, буйные и стремительные, и реки вялые, лениво и нехотя несшие свои воды. Одни реки располагали к серьезному раздумью и одиночеству, другие вселяли в сердце беспокойство.

Амударья не была похожа ни на одну из виденных Чучиным рек. Капризная и своенравная, с бешеной скоростью рвалась она на север, к Аральскому морю. С силой водопада обрушивалась на какую-нибудь песчаную косу в несколько верст длиной и, размыв ее, в два-три часа прокладывала на этом месте новый фарватер. А там, где был старый, возникал из воды остров, окруженный каменными грядами. Нелегко плавать по такой реке.

Словно угадав мысли Чучина, Мухтар сказал:

— Десять лет плаваю на Амударье, и каждый раз все по-новому. Новые мели, новые опасности. У Амударьи характер ребенка. Никогда не знаешь, какие шутки она еще выкинет.

— И все-таки вам здесь нравится?

— Ко всему привыкаешь. Я ведь вырос в Чарджуе. Дальше Термеза нигде не был. Да и не хотел бы покидать эти места.

— Аварии часто бывают?

— Не сказал бы. Речники у нас опытные и фарватер определяют безошибочно, хотя вряд ли кто сумеет толком объяснить, как это делается. Амударью нужно чувствовать. Вот, например, цвет воды. Он меняется непрерывно. Смотрите, под баржами вода шоколадная, у левого берега совсем желтая, а у правого — почти черная. По цвету, по направлению водяных струй можно угадать, где прячется мель.

Мухтар замолчал. Его губы растянула мечтательная улыбка. Молчал и Иван, следя за большой стаей серых гусей, которых вспугнул шум буксира. Гуси с громким гоготом кружили над водой, а навстречу быстро неслись по течению каюки, с кормой, едва выступавшей над поверхностью воды, и гордо задранной вверх носовой частью. Суда эти, сооруженные из толстых, сильно просмоленных бревен, прочно скрепленных железными скобами, поднимали не одну сотню пудов груза.

Когда одна из лодок поравнялась, с буксиром, гребец, сидевший у левого борта, посмотрел на летчика, потом на Мухтара, и его тонкие губы искривились в неприятной усмешке. Иван повернулся к Мухтару, но тот сидел, погруженный в раздумья, и, похоже, ничего не заметил.

Беда пришла неожиданно. Буксиры едва тянули за собой баржи по крутому изгибу Амударьи, где течение было особенно сильным. И тут-то Чучин увидел, что баржа, следовавшая за первым буксиром, внезапно остановилась, а катер, не обремененный грузом, стремительно рванулся вперед. Сердце у него дрогнуло.

— Разворачивайся немедленно! — крикнул он Мухтару.

Баржа теперь плыла им навстречу, постепенно набирая скорость.

Времени для раздумий не было. Иван скинул сапоги и бросился в воду.

— Сумасшедший! — закричал ему вслед Мухтар.

Бурное течение реки подхватило Ивана. Он греб изо всех сил, видя перед собой только баржу. Она была совсем рядом. Еще немного усилий, еще несколько гребков, и он достигнет ее борта. В этот момент острая каменная гряда встала на пути. Амударья несла Ивана в нескольких метрах от баржи, но преодолеть эти метры не было никакой возможности. А когда гряда кончилась, баржа уже опередила Ивана.

Догнать! Во что бы то ни стало догнать! Что-то тяжелое ударило Ивана по ногам. Это был конец троса. Иван успел поймать его. Баржу швыряло из стороны в сторону, и трос рвало из рук, но летчик держал его мертвой хваткой. В какой-то момент течение стало спокойнее. Иван воспользовался передышкой и начал подтягиваться к барже.

Несколькими минутами позже, когда баржа наскочила на мель, Чучин был уже на борту. Он не удержался на ногах, пролетел несколько метров и свалился среди ящиков. Амударья уже сорвала баржу с места, развернула поперек и понесла дальше.

Иван огляделся. Оба часовых лежали на палубе, судорожно вцепившись в канаты. В этой ситуации требовать от них что-либо было бессмысленно. Он вскочил и бросился к носовой части баржи. Там находились завернутые в кошмы крылья. Веревки, которыми они были привязаны, ослабли, крылья сползали с подпорок, расходясь гигантским веером, готовым при следующем толчке сорваться в воду.

Соединить крылья и заново перевязать их Чучину удалось, но подтянуть на прежнее место сил уже не оставалось. Иван отчаянно тянул за канат, но крылья продолжали неумолимо ползти к краю палубы.

Внезапно баржа накренилась на левый борт, и Чучина со всего размаху швырнуло на поручни. Он обернулся. Крылья уже свешивались за борт, но теперь их удерживали пришедшие в себя часовые. Иван кинулся на помощь. Втроем они перетащили и закрепили груз.

— Кажется, пронесло, — негромко, едва шевеля губами, проговорил Иван, но тут новый удар потряс судно. Оно забилось в лихорадочной тряске, цепляя днищем песок, и, обессилев, застыло на месте. Баржа села на мель. На этот раз окончательно.

Глава пятая

Когда Иван спустился в трюм, он смог по достоинству оценить опыт и знания Степного. Ни один из размещенных здесь ящиков не пострадал, только выбило стоявшие друг на друге бочонки со смазкой, и теперь они свободно катались по проходу. Один из них прохудился: пол был покрыт темной вязкой массой.

Иван чертыхнулся в сердцах и пошел в другой трюм, где находились бочки с горючим. На палубу он вернулся вполне удовлетворенный — трудно было ожидать, что старая баржа способна вынести такие испытания.

К тому времени, когда оба буксира встали на якорь неподалеку от баржи, было уже темно. Снимать баржу с мели в темноте означало бы идти на неоправданный риск. Решили ждать рассвета…

— Здесь нам бояться нечего, — успокоил Мухтар, — переночуем, а утро вечера мудренее, как у вас говорится.

— Нет, — сказал как отрезал Чучин. — Часовые сегодня спать не будут. И оба пулемета должны быть в боевой готовности. Мы этих мест не знаем. А в тугаях целый полк спрятаться может.

Сказано — сделано: выставили охрану и, отпустив матросов, свободных от вахты, Чучин присел на палубе рядом с Мухтаром.

Ветер окончательно стих, и даже бурная Амударья, словно ощущая свою вину перед людьми, сменила гнев на милость, смирила порывы и несла свои воды осторожно и почти бесшумно.

То ли после купания в ледяной воде, то ли от удара тросом у Чучина страшно ломило ноги, которые он отморозил во время полетов несколько лет назад. Но не это волновало его сейчас. Мысли Ивана снова и снова возвращались к сегодняшнему ЧП.

— Как это могло случиться? — повернулся он к Мухтару.

— Течение очень сильное, — ответил тот, — канат не выдержал и лопнул.

— Но ведь буксиры постоянно по Амударье ходят, и канаты выдерживают, — усомнился Иван.

— Значит, плохо проверили канат в порту, — стоял на своем Мухтар. — От аварий никто не застрахован. Всего не учтешь. Такие случаи хоть и редко, но все же бывают.

— А может… диверсия? — спросил Чучин.

Мухтар задумался, поскреб пальцем подбородок.

— Может быть и такое. Шариф в порту не из любопытства же к ящикам подбирался. Он и канат подрезать мог.

Чучин пристально посмотрел на капитана:

— Зачем это ему понадобилось? Кто такое задание мог дать?

— Басмачи, — ответил Мухтар без нотки сомнения в голосе. — Банд много. В Нурате мулла Абдулл Кагар обосновался. Его агенты повсюду шныряют. Они чуть что случись, уже где-нибудь поблизости…

«Что ж, очевидно, так оно и есть», — подумал Иван про себя, а вслух спросил:

— Ты Шарифа знал?

— Плохо, — отрывисто бросил Мухтар и, помолчав, пояснил: — Он всего несколько месяцев в порту проработал.

— Когда же он успел с басмачами связаться? — заметил Чучин, задумчиво глядя на воду.

Мухтар коротко засмеялся.

— Для этого много времени не требуется. Предложили хорошие деньги. И все. И согласился.

— «Предложили и согласился», — передразнил Чучин. — Просто у тебя все получается. А с совестью как же? Не стоит такой проблемы?

— Легко рассуждать о совести, когда ты один на белом свете, когда лишь за себя одного отвечаешь, — неожиданно вскипел капитан. — Знаешь, почему у Погребального басмачи семью вырезали? Да потому, что он им помочь отказался. Хотя не первый год в этих местах, должен бы знать: люди Усман-бека слов на ветер не бросают…

— Значит, по-твоему, следовало согласиться? — зло прищурился Чучин. — Согласиться и продаться тем, кто не щадит ни стариков, ни женщин, кто готов уничтожить твоих же детей, лишь бы отомстить за непокорность? Ну, знаешь… — Иван с досадой стукнул себя кулаком по колену. — Да Погребальный потому и отказался, что прекрасно знал, с кем имеет дело. Понимал, что, поступи он иначе, ни людям, ни своей же семье в глаза смотреть не сможет. Да и что им слово свое нарушить? Сегодня они не тронут, а завтра… Разве не так?

Чучин резко повернулся к Мухтару, но капитан погас так же внезапно, как и вспыхнул.

— Быть может, ты и прав, — спокойно ответил он. — Однако я считаю — на все судьба. От нее не уйдешь. Сегодня, когда ты в воду бросился, думал, уже не выплывешь. Но уберегла судьба, пощадила… Смелый ты человек, Иван, отчаянный. Я таких уважаю. Ладно, — махнул он рукой, — вставай, хватит об этом. Надо бы и поспать немного. Сегодня день выдался тяжелый, да и завтра будет не легче.

Поднялся и Иван. Луна тускло высвечивала силуэт часового, который сидел на корме, опершись на свою трехлинейку. Ночную тишину нарушали лишь доносившиеся из тугаев хруст, фырканье каких-то животных да крики ночных птиц.

Вдруг совсем рядом за бортом раздался звук, похожий на всплески весла. «Послышалось», — подумалось Ивану, и тут же до него донесся легкий шорох. Мухтар тоже прислушался. Они переглянулись и, осторожно ступая, двинулись к борту. Чучин заметил небольшую лодку. Она медленно приближалась, бесшумно скользя по темной воде.

— Смотри, — встревоженно шепнул Иван, вытаскивая на ходу маузер. Он быстро глянул вниз, на одетую в сумерки реку. Рядом с баржей зыбко покачивалась еще одна лодка. Те, кто в ней сидел, судя по всему, готовились перебраться на баржу.

— Ну уж нет! — выкрикнул Чучин, нажимая на спусковой крючок. Почти одновременно грохнул выстрел и с кормы. Очевидно, часовой заметил непрошеных гостей.

На другой барже тоже поднялась тревога. Оттуда доносился беспорядочный треск выстрелов. В небо взвились сразу несколько сигнальных ракет, осветивших все вокруг, и тут же с буксиров застрочили пулеметы.

У Ивана кончились патроны. Надо было пробраться в носовую часть, где хранились боеприпасы. Пригнувшись, он побежал к открытому трюму, но в это мгновение заметил, как в ту же сторону скользнула незнакомая фигура. Заметив Чучина, человек дважды выстрелил на ходу и скрылся за крышкой люка.

Пули просвистели совсем близко. Иван кубарем прокатился по палубе и, схватившись за отполированный стальной поручень трапа, спрыгнул вниз. Басмач, видимо, знал, что искать, и хорошо ориентировался в расположении груза. Он уже успел перерезать веревки и, выкатив в проход бочку с горючим, возился с пробкой.

— Стой, собака! — закричал Чучин и направил на него маузер.

Басмач метнулся в сторону, толкнув бочку вдоль прохода. Тошнотворный запах бензина заполнил трюм. Патронов у Ивана не было, но он понимал, что и для его противника стрелять здесь равносильно самоубийству. Расчет был только на привычный, бессознательный страх человека перед наведенным на него оружием.

Однако Иван недооценил незнакомца. Тот как кошка бросился на Чучина, откинул его в сторону и схватился за поручни трапа. Иван рванулся за ним. Ударом ноги басмач еще раз отбросил его.

Иван с размаху ударился головой о прошитый стальными заклепками пол трюма и какое-то мгновение лежал неподвижно, чувствуя, как разлившийся бензин впитывается в грубую ткань гимнастерки и противно холодит спину. Наверху, в высвеченном сигнальными ракетами проеме люка, вновь появилась фигура незнакомца, и вспыхнувший огонек зажигалки выхватил из полумрака его лицо — раскосые, злорадно прищуренные глаза, широкие смуглые скулы и чуть приплюснутый нос.

Чучин невольно зажмурился, сознавая с обрывающей сердце тоской, что он бессилен предотвратить то, что случится через мгновение. Даже будь патроны в зажатом в руке маузере, это ничего не смогло бы изменить — враг окажется быстрее. Нет, не страх погибнуть так глупо, в ревущих языках пламени, а какая-то родившаяся в мускулах ярость заставила летчика рвануться к трапу, навстречу неизбежной гибели.

Схватившись за поручень, Иван почувствовал, еще не успев осознать до конца: произошло нечто невероятное. Басмач, раскинув руки и выронив зажигалку, навис над люком в странной позе, будто застыв в неестественном долгом прыжке. И лишь наверху, на палубе, до Ивана дошла суть случившегося: подоспевший в последний момент часовой проткнул бандита штыком.

Иван машинально бросил взгляд за борт. Атака была отбита. Басмачи, поняв, что расчет на внезапность нападения провалился, повернули лодки и, выйдя на течение, изо всех сил гребли прочь.

Иван устало опустился на канатную бухту и закрыл глаза. По палубе громыхали сапоги красноармейцев.

— Ну как, все живы? Раненые есть? — донесся до него чей-то вопрос.

— Капитан куда-то пропал, — ответил голос из темноты.

— Нужно еще раз все проверить, — решительно сказал первый.

Лучи фонаря скользнули по палубе. Иван, превозмогая боль в затылке, присоединился к красноармейцам. Один из них рассказал, что последний раз видел Мухтара на корме — тот дрался врукопашную с двумя взобравшимися на борт басмачами.

Возможно, его ранили или убили, он свалился за борт, и течение унесло тело. А может быть… Иван тут же отогнал от себя дикую мысль, неожиданно пришедшую в голову. Там, в трюме, басмач на удивление хорошо ориентировался в размещении груза и выбирал наиболее быстрый и верный путь уничтожить баржу. Явно его кто-то детально проинструктировал, кто-то, кто был здесь, на барже, своим человеком… Капитан? Нет, невозможно. Мухтар спас Чучину жизнь в Новом Чарджуе, да и здесь бесстрашно дрался с бандитами… Значит… Значит, предатель еще на борту, и в любой момент можно ждать новой диверсии.

«Ваша миссия чрезвычайно трудна и опасна, — всплыли в памяти Чучина слова комиссара Жарова. — Правительство придает особый смысл каравану специального назначения…» Теперь уже Иван не сомневался, что много, слишком много людей знают это.

Дальнейший путь по Амударье проходил без особых осложнений.

В Термез прибыли на рассвете. Чучин почти год воевал в этих краях и был рад снова очутиться в тихом и уютном городке, где он душой отдыхал от опостылевшего среднеазиатского однообразия. В конце прошлого века эта древняя крепость была превращена в русский военный пост, и прибывшие сюда поселенцы многое перестроили на привычный для себя лад. Ему нравились купающиеся в солнечных лучах аккуратные домики, окруженные яблоневыми садами и старательно ухоженными огородами со свеклой и картошкой. И в этот день даже листва на тополях, пожелтевшая, запыленная, обгоревшая на солнце, казалась ему не такой, как в других южных городах.

Прямо с причала Иван поспешил в штаб гарнизона.

«Хотя бы здесь, в Термезе, обойтись без происшествий», — думал он, невольно ускоряя шаг.

Начальник гарнизона приветствовал его как долгожданного гостя. Усадил в кресло, предложил чай. И тут же четко, по-военному, в нескольких словах объяснил положение.

Отряд, который должен сопровождать самолеты в Афганистан, уже полностью сформирован. Вошли в него три летчика: Чучин, Гоппе и Шульц, шесть техников, двенадцать красноармейцев, переводчики Аркадий и Аванес Баратовы, повар и фельдшер. Командовать отрядом поручено Гоппе.

— Пилоты сейчас на летном поле, — продолжил начальник гарнизона. — Шульц свой самолет проверяет. Вчера обнаружились какие-то неполадки в двигателе. Кстати, с ним твой приятель из Ташкента.

— Какой еще приятель? — насторожился Иван.

— Ну, этот узбек-красноармеец. Ахтам. Толковый парень. Он нам всем понравился.

— Не знаю я никакого Ахтама, — наморщил брови Чучин. — А как он выглядит?

— Невысокий такой, здоровяк. Глаза большие, черные, лицо немного рябое.

Ивана словно подбросило пружиной.

— Это же басмач!

Начальник гарнизона оценил ситуацию мгновенно. Через минуту они были уже в машине и мчались по термезским улицам, выжимая предельную скорость из бог весть каким путем попавшего сюда, еще не старого, но уже изрядно потрепанного ездой по азиатскому бездорожью «паккарда». Чучин подумал, что сейчас машина не выдержит и развалится прямо на ходу, но она, громыхая и фыркая, несла их дальше — на окраину города.

Они опоздали буквально на несколько мгновений. Аэроплан конструкции «вуазен» на их глазах оторвался от земли и начал набирать высоту.

— Где рябой? — гаркнул Чучин, на ходу выскакивая из автомобиля.

— Все время здесь был, — рассеянно ответил кто-то из механиков. — Только что отошел.

— Немедленно разыскать, — распорядился начальник гарнизона. — Прочесать окрестности!

Чучин взглянул в синевшее над ним небо. Шульц уверенно выполнял одну фигуру за другой. У Ивана затеплилась надежда — может быть, обойдется? Оглянулся. Рядом стоял Гоппе.