Помоги проекту - поделись книгой:
Этот Мотэль, сын шорника, был живой, и ловкий парень.
Юзик любил его за весёлость и искреннее дружелюбие. Дети мелких служащих, мастеров, относились к ему с презрением; даже учитель попрекал его, что он еврей. Зато те, кто подходил к нему по — товарищески, быстро убеждались, что он является лучшим другом.
— Зачем же ты учишь этот закон? — спрашивал его Юзик. — Что скажут твои родители?
Мотэль весело расхохотался.
— Отец смеется также, как и я. Он давно уже не признаёт никаких богов, ни своих, ни чужих. А мне просто интересно развлечь этого кабана — священника.
Юзику сразу стало легче на сердце. Он постоянно чувствовал себя связанным, запутанным этим делом. Он всем своим существом ощущал здесь какую нелепость, но самому ему еще недоставало смелости сбросить путы. Теперь он увидел, что дело решается просто, что есть люди, которые освободили себя от этой паутины и, несмотря на это, остаются такими же, как и все, даже лучшими, чем другие.
Один только вопрос тревожил его: Мотэль с отцом евреи, а вера их, как все говорят, ненастоящая, плохая; Почему же им и не отказаться от нее? Вот бы поговорить с христианином, например, с Антэком.
И вот он выбрал удобный момент и подошел к Антэку.
— Слу… слушай, начал Юзик, засмущавшись, — веришь ли ты в бога?
Антэк удивленно взглянул на него и засмеялся.
— Что это тебе пришло в голову? Зачем это тебе знать?
— Да так… Мы с Мотэлем говорили. Ни он, ни его отец не верят. Но ведь они евреи. В их веру нельзя верить.
Антэк совсем покатился со смеху.
— А ты думаешь, ксензовская вера лучше? — засмеялся он, но тотчас спохватился, стал серьёзным и ответил. — Это я просто так сказал, сам я этой делом не интересуюсь и ничего не могу тебе сказать. Каждый пусть сам думает, как хочет.
— Но все — таки, как ты сам смотришь на это? — настаивал Юзик.
Антэк положил ему руку на плечо.
— Видимо, ты хороший парень, — сказал он ласково, — но я не могу тебе ничего сказать. Помнишь, как отец тогда говорил, чтобы я тебя не трогал?
— Я же сам спрашиваю.
— Все равно. Мои слова тебе не подходят. Отец узнает — беда будет.
— Я ему не скажу.
— А если проговоришься?
— Ни в коем случае! — горячо воскликнул Юзик.
— Ты уверен? — усмехаючись сказал Антэк.
— Могу поклясться, чем хочешь! — твёрдо сказал Юзик.
Антэк помолчал, подумал. Видно было, что ему хочется сказать, но что-то сдерживает. Наконец, решился.
— Вот что я тебе скажу: в эти религиозные предрассудки никто из разумных людей не верит. Наверное, и сам пан и даже ксендз.
— Почему же тогда нас учат?! — вскрикнул Юзик.
— А что они говорят? Чтобы бедный человек страдал, не стремился к лучшему, слушался панов, был доволен своей судьбой, что бог так требует. Да?
— Да.
— Ну так теперь и сам понять сможешь, почему они так учат. Ведь если бы вся беднота освободилась от этих религиозных цепей, то давно уже прогнала бы всех панов и ксендзов, как это сделали в Советском Союзе. Конечно, они должны дурманить людей, чтобы удержать свое барское положение. Сколько тебе лет?
— Двенадцать.
— Этого уже достаточно чтобы понять. А подрастёшь— все ясно станет. Только помни, не проговорись перед отцом. Я ему обещал, что не буду тебе ничего говорить.
— Почему?
— Свободные и умные мысли у нас высказывать опасно. За одно это могут посадить в тюрьму. Вот твой отец и боится этого. Вот почему и ты должен молчать. Ну иди, а то заметят.
С этого времени Юзик начал смотреть на мир совсем другими глазами. Правда, общего положение он не понимал, в общественной жизни разобраться не мог, вообще совсем мало знал, но хорошо уже то, что начал освобождаться от религиозного дурмана. Нельзя сказать, чтобы это случилось сразу: от такой паутины освободиться нелегко. Но он стоял на верном пути и с каждым днем чувствовал, как ему все легче и легче становится, как исчезает страх перед различными тайными вещами, как смешными делаются все эти сказки про бога, черта, ангелов и разных духов.
Гораздо легче ему было вылечиться от этой болезни еще и потому, что с ним был Мотэль. Весело им было подмигивать друг другу и с серьезным видом рассказывать ксендзу, как бог боролся с каким-то там Якубом, как три парня ходили себе и пели в раскаленной печке, как черт водил Христа и др.
К ним присоединились и деревенские парни, которым легче было избавиться от веры потому, что они до сих пор не видели попа, ни ксёндза. Даже двое ребят из польских семейств поддерживали наших товарищей.
Таким образом, под носом у ксендза возникла ячейка безбожников, которая издевалась над его учением, а ему и в голову не могла прийти такая мысль, так как безбожники отвечали ему временами лучше «божников».
Жалели только парни о том, что ксендзу нельзя было задавать никаких вопросов. Он страшно тогда злился и угрожал всяческими карами. Об этих делах рассуждать нельзя было; здесь нужно было только заучивать слова и отвечать, как попугай.
Вторая наука, занимавшая такое же место, что и закон божий, была история. Ее преподавал учитель. Эта наука была немного интереснее закона божьего, но, наконец, и она надоела, потому что нужно было знать всех польских королей за тысячу лет. Когда кто жил, что делал, что говорил, что ел, как сидел, как смотрел.
Нужно было знать, как Пяст, сын Попела, в 861 году сам пахал землю. Как Мешко, благодаря своей жене Домбровце (а она была сестрой короля чешского Болеслава II) принял католичество и принудительно крестил свой народ. А потом был Болеслав Смелый, который едва не завоевал весь мир. В городе Гнезьне (Познань) были уже тогда мощи святого Войцеха, к которому приезжал на богомолье римский император Отон III и за это короновал Болеслава своей короной. А сын Болеслава — Мешко II — ссорился со своими братьями Беспримом и Отоном. А сыновья Мешки — Болеслав и Казимир — тоже ссорились между собой. А сын Казимира— Болеслав — собственными руками убил епископа Станислава (в 1079 г.). После его королем польским был Владислав (от 1080 до 1102 года) но его прогнал родной сын его, Болеслав Криворотый (от 1102 до 1139 года). А у этого Болеслава Криворотого было пять сыновей: Владислав, Болеслав Кудрявый, Мешко Скорый, Генрих и маленький Казимир. Они также ссорились между собой. По очереди они гоняли друг друга и царствовали над Польшей. Наконец и последнего из них, Мешко Старого, прогнал Казимир II Справедливый (для ксендзов). После его смерти (в 1114 г.) королями стали два его сына вместе, но тот поганый Мешко Старый прогнал обеих сыновей, тоже вместе (в 1200 году). Когда он умер (в 1202 г.), королем стал сын его Владислав Тонконогий, но он поссорился с архиепископом гнезненским и епископом краковском — и те его прогнали и выдвинули королем Лешку Белого (1206–1227). Но, увы, его убил Святополк Поморский; однако вдова Лешки, с сыном Болеславом Стыдливым, обманули Святополка и передали Польшу Генриху Бородатому, а от него Польша перешла к сыну его, Генриху Благочестивому, как раз в 1239 году. Но Болеслав Стыдливый не терял время даром и, как только умер Генрих Благочестивый, тотчас завладел Польшей и руководил вплоть до 1278 г. Очень хитрым был король Владислав Локетка; он выдал свою дочь Альжберту за Роберта, короля Венгерской, а сына Казимира поженил с Альдоной, дочерью литовского короля Гедемина. Благодаря этому он продержался вплоть до 1333 года. Сына его, Казимира, назвали Великим за то, что он много воевал и продал немцам Добжинскую землю за 8000 коп. прусских денег. Но он умер, не оставив сына; поэтому, после долгих соображений, Польшу отдали Ядвиге, дочери Альжберты, которая была женой Людовика, сына Кароля — Альберта.
Вот какую историю нужно было изучать ученикам Польской республики!
А это еще только половина истории, до 1384 года. Сколько еще таких же событий идет дальше.
Казалось, что на свете никого не было кроме королей, и что они забирали, передавали, меняли, продавали государство словно своего коня. А как жил остальной народ, в каких условиях, как развивалась общественная и культурная жизнь, — об этом не было ни слова.
Более интересными для Юзика были события 1914–1918 годов. Российская революция, создание польского государства. Но мало полезного можно было узнать в школе об этих временах, ведь разговор все время шел в основном о Пилсудском: какой он был великий человек, как он спасал отчизну от большевиков, как он жил, что он любил, куда ездил и т. д.
Юзик жаждал узнать более подробно о событиях и жизни в соседнем Советском государстве, но так ничего и не узнал, кроме того, что там живут безбожники и страдают, как в пекле, да еще стараются погубить всех других хороших людей на свете.
Закон божий и история составляли почти всю школьную науку, и других знаний ученики получали совсем мало.
Юзик пристрастился к чтению книг, но и то небольшое количество книг, которое были в школе, также состояла в большинстве из религиозных. Более интересными были исторические. Он перечитал все книги Крашевского, Сенкевича, Ожешки, Конопницкой. Особенно понравилась книга «Огнем и мечом» Сенкевича. Польская шляхта там была такая честная, героическая, и короли все хорошие. Больше всех остался в памяти какой-то Подбипэнта, который все пытался на войне одним махом срубить три головы. И сумел, наконец!
Под влиянием таких книг Юзик совсем забыл о современной жизни, о тайных делах Антэка и даже о Советской стране и про своего деда.
Внешкольное просвещение
Однажды Максимка, деревенский, после лекций позвал Юзика, отвел в угол и, оглядываясь по сторонам, вынул какую-то скомканную бумажку.
— Вот посмотри, — шепнул он таинственно.
Это был кусок печатной желтоватой бумаги как от старой газеты. Юзик взял, посмотрел, но прочесть не мог: буквы были незнакомые.
— По-какому это написано? Я не понимаю.
— По-нашему же, по-белоруски! — удивился Максимка.
Юзик должен был признаться, что по-белоруски читать не умеет.
— Почитай ты, — сказал он.
Максимка шепотом начал читать:
Всем трудящимся Западной Беларуси.
Товарищи! Приближается время, когда рабочая беднота столкнет со своей шеи паразитов — помещиков, капиталистов и их прихвостней, когда рабочие и крестьяне сами возьмут власть в свои руки и начнёт трудится на пользу всех рабочих, как это давно уже я сделал наши братья на Востоке.
Эксплуататоры хорошо знают, что приближается их конец. Поэтому они особенно усиливают давление на рабочих, которые в первых рядах ведут с ними борьбу. Тысячи рабочих посажены в тюрьмы. Но вместо них появляются новые тысячи. В Лодзи, Сосновицах, Варшаве, Кракове и других городах проходят забастовки, столкновения; рабочая кровь льётся рекой.
Товарищи! Неужели мы будем молчать? Неужели мы не поможем им?
Рабочие Западной Белоруссии! Помните, что там, в Польше, рабочие поляки борются с теми же самыми панами, которые здесь сосут вашу кровь. Помните, что они борются и за ваше освобождение не только от давления экономического и политического, но и культурного.
Наш долг принять участие в этой борьбе. Организовывайтесь, выступайте против угнетателей. Каждый удар по пану на Востоке отразится на капиталисте на Западе.
Пусть живет союз трудящихся всего мира! Пусть живет мировая революция! Пусть живет мировая коммунистическая партия, вождь пролетариата всех стран!
— Откуда ты взял это? — спросил Юзик.
— Да она у нас давно по рукам ходит, — ответил Максимка.
Не все понял Юзик, также, как и Максимка. Слово «пролетарии» немного было знакомо, а с «паразитами» «эксплуататорами» и «экономическим давлением» было уже хуже. Но само содержание, тон бумажки сильно впечатлил Юзика. Так смело, открыто пишут! Совсем не боятся панов.
Снова взял Юзик в руки бумажку и увидел дату, которая была два года назад. Видимо эта старая листовка ходила по рукам и сохранялась, как ценность.
О коммунистах Юзик слышал. Отец говорил, что это те люди, которые там в России отобрали у помещиков землю, но вместе с тем установили какой-то непонятный порядок, или лучше или хуже — отец и сам не знал.
От ксёндза и учителя Юзик также слышал о коммунистах, но с их слов они казались ворами, безбожниками бандитами. Они еще называются большевиками.
Юзик не верил словам ксендза и учителя; он больше верил отцу, который сам видел коммунистов. Но и отец ничего точного и положительного не мог сказать.
Каждый раз у Юзика создавалось впечатление, что эти коммунисты живут только в Советском Союзе. И вот теперь он видит, что они есть и в Западной Белоруссии и, по-видимому, в Польше.
Где ж они? Какие они?
— А ты видел хоть одного коммуниста? — спросил Юзик у Максимки.
— Нет, — ответил тот. — Но можно было бы послушать их.
— Каким образом?
— А если самим сделать радио, тогда можно было бы послушать, что говорят из Минска.
— А ты знаешь, как сделать?
— Нет. А ты?
— Тоже. Но это нехитрое дело. Надо посмотреть в книжку и добыть материалы.
— Книжку можно где-нибудь достать, но где взять денег? — поскрёб затылок Максимка.
— Это, говорят, недорого стоит. Несколько злотых должно хватить.
— Я ни одного гроша не могу достать, — грустно сказал Максимка.
— Я тоже. Но сделаем сами. Какой-нибудь совет найдем. Собирать будем у тебя, потому что у нас не как: все на глазах.
— Хорошо! — согласился Максимка.
— А тем временем покажи мне буквы, — сказал Юзик, — я тоже хочу научиться читать. Ты мне напиши под этими буквами польские, и я сам выучусь.
Максимка написал, и Юзик взял бумажку себе.
— Только смотри, чтобы никто не видел, — предупредил Максимка, — а то мы все попадем в беду.
— Не бойся! — с Гордостью ответил Юзик, вспомнив Антэка. — Не раз молчал.
Как-бы там ни было, Юзику уже пошел четырнадцатый год, и он понимал, что это— дело серьезное.
Он положил бумажку в книжку и учил ее себе дома, словно уроки, на глазах у родителей. Да если — бы родители и увидели, они бы ничего не поняли, так как отец, как мы знаем, был неграмотен, а мать не знала белорусских букв.
Для грамотного человека изучить чужие буквы и научиться читать ничего не стоит. Все дело только в том, чтобы понимать то, что читаешь. А так как это был его родной язык, то Юзик через несколько дней совсем овладел белорусского грамотой.
В результате выучил он эту прокламацию! Наизусть знал от слова до слова.
На другой день он обратился к Мотэлю.
— Ты знаешь, как сделать радио?
— Немного знаю. А что?
Поделиться книгой: