Помоги проекту - поделись книгой:
Джон Стейнбек
Квартал Тортилья-Флэт
Гроздья гнева
Жемчужина
Перевод с английского
Джон Стейнбек (1902–1968) — одна из наиболее заметных и сложных фигур в современной литературной истории Соединенных Штатов; его человеческая и писательская судьба соткана из глубоких противоречий.
Художник-гуманист, создатель ярких произведений, посвященных трудовой, демократической Америке, в последние годы жизни он нанес серьезный ущерб своей репутации непримиримого критика буржуазного уклада, поддержав бесславное вмешательство правящих кругов США во внутренние дела народов Индокитая. Долгое время Стейнбек находился среди ведущих представителей социально-критического направления в американской прозе, и в его «Гроздьях гнева» (1939) передовая критика видела дальнейшее развитие прогрессивных традиций литературы США XX века, связанных с именами Джона Рида, Теодора Драйзера, Эптона Синклера, писателей школы «пролетарского романа» 30-х годов. Позднее буржуазное литературоведение приложил немало усилий, чтобы умалить значение лучших книг Стейнбека, а его самого представить в качестве «живой реликвии», обломка эпохи, навсегда ушедшей в прошлое. Творческий спад, отчетливо обозначившийся у Стейнбека с конца 40-х годов, действительно давал одно время основания для пессимистических суждений, однако публикация романа «Зима тревоги нашей» (1961) и путевых заметок «Путешествие с Чарли…» (1962) вновь подтвердила высокое мастерство американского прозаика, его преданность идеалам действенного гуманизма.
Не все, написанное Стейнбеком в продолжение почти сорока лет его литературных трудов, равноценно и может быть причислено к достижениям американского критического реализма. Если путь писателя в 30-е годы был отмечен последовательным укреплением реалистических тенденций и наращением критического потенциала, то впоследствии он опубликовал ряд откровенно слабых книг, насыщенных абстрактным морализированием, полу-мистическими настроениями. Сложность творческой эволюции автора «Гроздьев гнева» неоспорима, однако и в годы стремительного роста его популярности, и в безвременье маккартизма, наложившего гнетущий отпечаток на всю духовную жизнь в Америке, писатель сохранил верность демократическим принципам — ведущему и наиболее плодотворному фактору в сложной системе его идейно-эстетических воззрений.
Прежде чем стать профессиональным литератором, Джон Стейнбек переменил и перепробовал множество занятий. Его родители, люди скромного достатка, не имели возможности постоянно помогать своему единственному сыну (в семье было еще три дочери), и молодые годы будущего прозаика прошли в борьбе за образование, которое можно было получить только ценой тяжелого физического труда. «Я беден, чертовски беден. Сначала мне нужно накормить других, а уж потом поесть самому. Я должен жить среди грязной посуды и засаленных фартуков, чтобы получить право изучать психологию и логику», — писал он, делясь впечатлениями от работы в кафе калифорнийского городка Пало-Альто.
Так и не окончив курса в Стэнфордском университете, Стейнбек долго скитался по дорогам своего родного штата, работал на ранчо, на строительстве автострад, мыл пробирки в химической лаборатории, стоял за прилавком галантерейной лавки. Ветер странствий занес молодого калифорнийца в Нью-Йорк, где ему удалось устроиться на несколько месяцев репортером в газету «Амэрикен». По возвращении Стейнбека осенью 1927 года в Калифорнию пора исканий завершается. Уверившись в своем писательском призвании, он находит время для работы сразу над несколькими замыслами, и в августе 1929 года в одном из второстепенных нью-йоркских издательств выходит в свет его первое крупное произведение — роман «Золотая чаша».
Литературный дебют Стейнбека вряд ли можно было полагать удачным как с коммерческой, так и с собственно художественной точки зрения. В написанной в авантюрно-развлекательном ключе «Золотой чаше» чувствуется привязанность автора к сложившимся беллетристическим штампам. По своему жанру это был исторический роман, действие которого разворачивалось в Англии времен реставрации Стюартов, а также на побережье Карибского моря, получившем в ту экзотическую эпоху наименование Пиратского берега. Центральный персонаж книги — английский корсар Генри Морган, реальное историческое лицо; получив под конец жизни прощение у короля Карла II, он не захотел покидать Нового Света и был назначен губернатором колонии на острове Барбадос.
Рассказ о приключениях одного из самых знаменитых «джентльменов удачи» писатель стремился согласовать с изображением нравственной эволюции своего героя, его перехода от бунтарских порывов юности к умудренной перенесенными разочарованиями успокоенности предзакатных лет. Сама тема возвышения «сильной личности» и ее морального краха была как нельзя более характерна для литературы США первых десятилетий XX века. Связь романа Стейнбека с мироощущением 20-х годов, отразившемся в таких общепризнанных шедеврах, как «Американская трагедия» Драйзера и «Великий Гэтсби» Фицджеральда, несомненна, но разработка автором «Золотой чаши» некоторых важных для американской литературы мотивов лишена оригинальности и глубины. Авантюрный сюжет и обилие всевозможных аллегорий не смогли заменить Стейнбеку в его первой книге отсутствия реалистической достоверности и психологической объемности характеров.
Гораздо большей самобытностью и художественным единством были отмечены романы «Неведомому богу» и «Небесные пастбища», опубликованные в самом начале 30-х годов. В них впервые выявился круг проблем, философских интересов и эстетических решений, выделивший Стейнбека среди тогдашних дебютантов. Начиная с этих романов на страницы книг Стейнбека приходят хорошо знакомые ему по собственному опыту простые люди Америки — фермеры, батраки, пастухи-мексиканцы, бездомные бродяги. Так создавалась «страна Стейнбека», охватившая полуостров Монтерей и долину Салинас в Южной Калифорнии — местожительство своеобразных и иногда чуть-чуть условных персонажей многих его произведений. В то же время в этих романах наглядно проявилось противоречие мировоззрения и творческого метода американского прозаика — сложное взаимопереплетение реализма и натурализма, борьба многомерной социально-психологической интерпретации человеческого поведения с умозрительными, мистико-биологическими концепциями.
В романе «Неведомому богу» обращение Стейнбека к потустороннему, сверхъестественному началу получает, пожалуй, наиболее последовательное развитие. Повествование о фермерской семье Уэйнов, переселившейся из восточного штата Вермонт в долины Калифорнии, становится как бы исследованием различных путей, объединяющих земной и трансцендентный планы существования человека. Центральное место в романе занимает обоснование особой «естественной религии», глашатаем и первосвященником которой выступает его главный герой Джозеф Уэйн. Религиозные стремления, свойственные, по мнению Стейнбека, каждому человеку, принимают у Джозефа форму своеобразного языческого пантеизма, когда личное общение со сверхъестественным происходит через посредство всей необъятной природы. Видения и призраки, души умерших и символы обновляющейся жизни, друиды и дриады из вечнозеленых калифорнийских лесов теснятся в воображении Джозефа, наделенного острой впечатлительностью и богатой фантазией.
Трактовка Стейнбеком темы природы указывает на еще одну (наряду с обращением к религиозной символике) особенность его творческого метода, получившую в литературе о писателе наименование «анимализма». Вслед за американскими натуралистами конца XIX — начала XX века Стейнбек нередко уподобляет жизнь людей процессам, происходящим в животном мире. Коршун преследует кролика, дикие свиньи с жадностью пожирают угрей на дне высохшего пруда — эти картины жестокой борьбы за существование призваны, согласно мысли автора, пролить свет на загадки человеческого общежития.
«Анимализация» человека, сведение всех его эмоций и поступков к кругу чисто инстинктивных, биологических реакций — отзвуки этой концепции, впервые художественно сформулированной Стейнбеком в романе «Неведомому богу», будут не раз возникать и в его более поздних произведениях. Органичность природного мира — вот основная опора миросозерцания писателя, находившегося в числе всей школы «калифорнийских романистов» (Ф. Норрис, Дж. Лондон и другие) под несомненным влиянием философии Герберта Спенсера. Однако узость позитивизма преодолевается Стейнбеком, как только он отходит от живописания библейской «первозданности» к изображению реальной жизни своих современников. И проявляется это уже в его следующей книге, романе «Небесные пастбища», первом по-настоящему зрелом произведении молодого прозаика.
Раздумывая о причинах драматизма человеческих судеб, Джон Стейнбек нередко видел их в игре таинственных темных сил, в роковой предопределенности, распространяющей свою власть на все живое. Влияние этих представлений сказалось и на замысле «Небесных пастбищ», и на композиции произведения. В каждой из десяти историй, складывающихся в цельное повествование, рассказывалось о какой-либо катастрофе, неизменно наступавшей в жизни людей вследствие вмешательства в их судьбу злого начала, невольным носителем которого выступает центральный персонаж книги, калифорнийский фермер Берт Мунро. Помимо своей воли Берт и его семья становятся тем орудием рока, что кладет конец безмятежности существования чудаковатого отшельника Джулиуса Малтби и его сына Робби, разрушает хрупкие мечты о счастье учительницы Молли Морган, приводит к трагической гибели маленькую Хильду ван Девентер и индейца Туларесито.
Схематизм и наивность подобного подхода к изображению сложности человеческих характеров очевидны, однако в процессе работы над книгой реализм Стейнбека-художника одерживает безоговорочную победу над отвлеченными мотивами фатализма и мистики. В одной из заключительных глав повествования — новелле об упадке рода Джона Уайтсайда, самого уважаемого из фермеров долины, писатель приходит к подлинной разгадке трагических событий, обрушивающихся на обитателей «райских полей». Дело не в роке, воплощенном в Мэй Мунро, которая выходит замуж за младшего Уайтсайда и настаивает на ломке всего привычного жизненного уклада, а в наступлении новой эпохи корыстолюбия и прагматизма. Противоречия между отцами и детьми, между Джоном Уайтсайдом, погруженным в «Георгики» Вергилия, и его сыном Биллом, уже в юном возрасте обнаруживающим незаурядные способности будущего бизнесмена, — это противоречие между мыслителями и дельцами. И заключительная сцена пожара в усадьбе Уайтсайдов выразительно символизирует сдачу прежним поколением своих позиций, окончательное торжество в американской жизни меркантильного, антигуманного начала.
Печальная ирония и элегическая созерцательность составляют основу эмоционального фона «Небесных пастбищ», но порой Стейнбеку удается выйти за пределы этого настроения, и тогда все силы его взрослеющего таланта устремляются на прославление внутренней красоты человека, духовного величия, которое проявляется в решающую минуту в самых обыкновенных, прежде совсем незаметных людях. Традиционное для американской литературы со времен «Уайнсбурга, Огайо» Шервуда Андерсона (1919) обращение к персонажам-«гротескам» уступает тогда место одухотворенному порыву, возносящему человека над привычной средой и сулящему надежду на лучшее будущее. Так, Стейнбек показывает, какие сокровища самоотверженности и веры скрываются в душе преследуемой своим непутевым мужем, забитой Катарины Уикс, как сильна и стойка романтическая любовь Пэта Хамберта к Мэй Мунро, заглушающая в нем навязчивые воспоминания прошлого и приносящая Пэту неведомую прежде радость жизни.
В «Небесных пастбищах» впервые проявляется столь характерный для Стейнбека глубокий гуманизм, решимость при любых обстоятельствах полагаться на изначальную склонность людей к добру, верить в чистоту и благородство их устремлений. Этот современный руссоизм не лишен, разумеется, утопичности, что осознавалось и самим писателем. Не случайно свой идеал естественности и независимости поведения и убеждений он связывает в первую очередь с образом Джона Уайтсайда, печальный конец которого как бы замыкает собой идейно-художественную панораму произведения.
Общественно-историческая обусловленность трагедии личности в буржуазном мире, разумеется, еще не в полной мере осознавалась автором «Небесных пастбищ». Но тем не менее уже в этой ранней книге писатель стремился к более широким философским и социальным истолкованиям, чем это, казалось бы, позволяли ему узкие рамки рассказа о «блаженной» долине и ее немногочисленных обитателях. После псевдогероики «Золотой чаши» и метафизической проблематики романа «Неведомому богу» Стейнбек приходит здесь, в первом пока приближении, к осмыслению подлинных конфликтов современности.
Несмотря на растущее мастерство рассказчика и стилиста, ранние книги Стейнбека не привлекли к нему внимания широкого читателя и критики. Лишь с публикацией в 1935 году повести «Квартал Тортилья-Флэт» в его литературной судьбе наметился перелом. Впервые имя писателя появляется в списке авторов бестселлеров, он получает премию и золотую медаль за лучшую книгу года, написанную калифорнийцем. Повесть инсценируют для сцены (впрочем, неудачно), пытаются экранизировать в Голливуде и одновременно… публично осуждают на специально созванном заседании Торговой палаты Монтерея, города, известность к которому пришла в основном благодаря произведениям Стейнбека.
Это столкновение точек зрения в какой-то мере предвосхитило грандиозную полемику в масштабе всей нации, развернувшуюся несколько лет спустя вокруг «Гроздьев гнева» и отраженных в романе картин народного страдания. В «Квартале Тортилья-Флэт» Стейнбек, еще не претендуя на эпичность, заметно усиливает и обогащает демократические интонации своего творчества. Продолжая намеченные в предыдущих романах поиски современных Аркадий, он одновременно делает еще один шаг по пути реализма и открывает новых для себя героев, людей, обитающих, согласно официальной статистике и распространенным предрассудкам, на самом «дне» американского общества.
Главная особенность калифорнийских paisanos[1], бездомных и полунищих бродяг, которых предпочитают сторониться респектабельные обыватели Монтерея, заключается в их лишь отчасти осознанном протесте против фундаментальных основ буржуазной цивилизации. «Пайсано не заражены коммерческим духом, — пишет Стейнбек, — они не стали рабами сложной системы американского бизнеса; да она, впрочем, и не слишком стремилась их опутать — ведь у них нет имущества, которое можно было бы украсть, оттягать или забрать в обеспечение займа». Простодушные «дети земли», они, как может показаться, живут лишь для удовлетворения своих самых элементарных потребностей, но писатель опровергает готовое было сложиться впечатление, показывая, как грубость нравов сочетается у пайсано с возвышенными стремлениями, наивное лицемерие — с неподдельным простодушием, а тонкий и хитрый расчет — с редкостным бескорыстием.
С точки зрения стороннего наблюдателя, герои повести — Дэнни, Пилон, Пабло, Большой Джо Португалец — обыкновенные бездельники и плуты. И все же именно в честь Дэнни, главы и покровителя остальных пайсано, собирается на неслыханный в истории города праздник все население квартала Тортилья-Флэт, именно Дэнни и его друзей имеет в виду автор, когда говорит о единстве, от которого исходили радость и веселье, готовность помочь и — уже под конец — мистическая печаль. И эта оценка оправдана, ибо в глубине души каждого пайсано лежит органическая неприязнь к собственности и наживе, ему присущ по-детски открытый взгляд на мир. Друзья живо откликаются на несчастье, постигшее многочисленное семейство Терезины Кортес, поставленное перед угрозой голодной смерти; они мгновенно отказываются от посягательств на сокровища Пирата, как только узнают, для какой возвышенной цели оно предназначалось. Особенно трогательна их забота о заболевшем ребенке молодого мексиканского капрала: даже чуждый сантиментам сухой рационалист Пилон не остается в стороне и с увлечением включается в общее дело.
Однако все обаяние веселой компании калифорнийских бродяг, этих близких родственников знаменитых горьковских босяков, не в состоянии затушевать непрочность и конечную несостоятельность их неизменной философии. Слабые стороны его героев, безусловно, были заметны и самому Стейнбеку, и поэтому неправомерно видеть в его книге безоговорочную идеализацию примитивизма в человеческих взаимоотношениях. О критическом отношении автора к созданным им характерам свидетельствует, в частности, развязка повести — распад сообщества, члены которого внутренне всегда были слабо связаны между собой. И все-таки сердцевину произведения Стейнбека составляло объективно возникавшее противопоставление парадоксально-наивного, в чем-то ребяческого, но привлекательного своей естественностью и простотой склада мышления и жизни пайсано — суровой действительности Америки времен «великого кризиса».
В «Квартале Тортилья-Флэт», по существу, завершилось формирование общефилософских взглядов Стейнбека, получивших в критической литературе о нем наименование «не телеологического мышления». «Все живое — свято», — полагает Стейнбек, и в простодушном монтерейском пайсано он стремится в наиболее чистом, первозданном виде представить диалектику души каждого создания из плоти и крови, этой «сложной смеси добра и ела». Резкие контрасты и противоречия заложены, по убеждению писателя, в духовном мире каждого человека; их можно проследить в любом житейском эпизоде. Жизненные явления никогда не бывают однозначными, а безобразие и красота составляют лишь различные, но далеко не автономные грани одного и того же предмета — такова точка зрения Стейнбека в «Квартале Тортилья-Флэт», отразившаяся и во многих его дальнейших произведениях.
Идиллическая повесть-сказка, нарочито отстранявшаяся от прямого участия в идеологических битвах, сотрясавших США в 30-е годы, явилась, по выражению известного американского критика-демократа М. Гайсмара, «последней экскурсией Стейнбека в мир привольного язычества перед принятием на себя ответственности писателя, творящего в век кризиса». Десятилетие от 1936 до 1945 года, отмеченное широким размахом рабочего движения и — участием США во второй мировой войне, стало свидетелем наивысших творческих успехов Стейнбека, достижения им пика своей популярности. Его книги этого периода откликались на самые жгучие проблемы национальной жизни, а позднее, в годы войны, Стейнбек активно выступил в защиту принципов демократии от смертельной угрозы фашизма. От года к году совершенствовалась и художественная форма его произведений, разевавших и обогащавших поэтику критического реализма. Одним из «самых талантливых прозаиков нашего времени» назвал Стейнбека Т. Драйзер после выхода в свет в 1939 году «Гроздьев гнева», и с ним была готова согласиться вся американская литературная критика, почти единодушно сходясь на том, что важнейшей причиной успеха писателя послужило его последовательное обращение к социальной проблематике, к изображению острейших конфликтов между трудом и капиталом.
Необходимо отметить, впрочем, что Стейнбеку не сразу удалось до конца правдиво и художественно верно представить в своем творчестве положение трудящихся в Америке, деятельность прогрессивных организаций. В романе «Битва с исходом сомнительным» (1936), посвященном стачке сельскохозяйственных рабочих в Калифорнии, писатель еще только ищет пути к адекватному художественному воплощению проблем и перспектив американского рабочего движения. В новой книге Стейнбека радикально преобразились многие, уже ставшие привычными, слагаемые его манеры; подчеркнуто контрастным оказался переход от уютно-идиллического мирка Монтерея с его рокотом голубого прибоя и убаюкивающим шумом сосен к озаренным дымным пламенем костров и вспышками револьверных выстрелов сценам забастовочной борьбы в долине Торгас.
В лице Джима Нолана, одного из руководителей стачки, этого «американского Парцифаля», как назвал его литературовед У. Френч, Стейнбек приходит к совершенно новому для себя типу героя. Родным домом Нолана были трущобы фабричного города; отчаяние и гнев стали для него путеводителем по жизни. Свою мученическую смерть от руки штрейкбрехера он встречает убежденным борцом за дело рабочего класса. «Этот парень не хотел ничего только для себя», — так начинает надгробную речь учитель и соратник Джима Мак. «Его голос звучал пронзительно, но монотонно, руки изо всех сил сжимали железный поручень платформы: «Товарищи, знайте: он ничего не хотел только для себя одного».
Но идейный смысл романа «Битва с исходом сомнительным» не исчерпывался, к сожалению, яркой демонстрацией исторической неизбежности жестоких классовых конфликтов в стране, не так давно изображавшейся в качестве образца «социальной гармонии». Хотя симпатии Стейнбека отданы бастующим, стремление писателя к «сбалансированию» противоположных точек зрения нередко лишает его произведение идейной ясности. Мак и Джим искренне преданы «общему делу», оба они часто повторяют, что «революция излечит социальную несправедливость», но практически их деятельность, как настаивает автор, не приносит их подопечным ничего, кроме горестей и разочарования. Идеологическая незрелость американского рабочего движения тех лет, в частности, элементы догматизма в политической агитации компартии США, безусловно, создавали основания для скептицизма Стейнбека. Однако, справедливо подмечая отдельные недостатки широкого, многопланового движения, писатель порой склонялся в своем «стачечном романе» к их абсолютизации.
Будучи важным этапом эволюции прозаика, «Битва с исходом сомнительным» в то время послужила как бы черновым наброском к величественной фреске народной жизни, вскоре запечатленной Стейнбеком в романе «Гроздья гнева». Роль такого же «подготовительного эскиза» сыграла и повесть «О мышах и людях» (1937), где писателю удалось избежать как налета утопичности, так и подчинения фактов жизни задуманной наперед абстрактной идее.
Жесток и неприветлив мир, окружающий героев этой книги Стейнбека, батраков-сезонников Джорджа и Ленни. «Парни вроде нас, те, что работают на ранчо, — говорит Джордж, — самые одинокие парни во всем мире, у них нет семьи, у них нет дома. В жизни им не на что надеяться». Хотя вместе со своим чудовищно сильным и в то же время слабоумным товарищем Джордж мечтает о покое и счастье, сам он хорошо понимает всю несбыточность подобных устремлений. Столь же горька судьба и других обитателей жалкого барака на берегу Салинас-ривер: старика Кенди, который потерял на работе руку и теперь со дня на день ожидает расчета, негра-горбуна Крукса, живущего в постоянном страхе перед хозяевами фермы.
Развязка повести — трагическая гибель Ленни от руки друга, становящаяся как бы его «спасением» перед угрозой суда Линча, подчеркивает безысходность как один из важных мотивов произведения. Однако не менее сильна в нем тема мужской дружбы, согревающей и хоть как-то осмысляющей существование главных персонажей повести. Мечты двух бесприютных, отверженных рабочих о собственном доме и ветряной мельнице, о жарко натопленной печке и длинноухих пушистых кроликах под стать уровню их развития и сознательности, но вместе с тем они глубоко естественны и человечны. Трогательная тоска по безыскусственному, немудреному, но все еще недоступному миллионам простых людей в Америке идеалу была передана Стейнбеком с волнующим трагизмом, с удивительной задушевностью. Вместе с пафосом социального негодования это чувство стало отличительной особенностью идейно-художественного строя опубликованных два года спустя «Гроздьев гнева».
Написанная на основе непосредственных личных впечатлений книга Стейнбека явилась откликом на резкое обострение социально-экономической ситуации в США в конце 30-х годов. Летом 1937 года многие центральные штаты к западу от среднего течения Миссисипи были поражены сильной засухой, сопровождавшейся выветриванием почвы, «пыльными бурями». Тысячи разорившихся фермеров и арендаторов покидали родные места. Так возникла огромная волна переселенцев, мигрирующих сельскохозяйственных рабочих, искавших пристанища и заработка в долинах «золотого штата» Калифорнии. Запечатлев события и социальный смысл этого «переселения народов», роман «Гроздья гнева» в кратчайшее время приобрел общенациональную славу как символ анти-капиталистического протеста, которым была проникнута общественная атмосфера Соединенных Штатов в незабываемую пору «красного десятилетия».
Силе и четкости выражения прогрессивных идей в лучшем романе Стейнбека во многом способствует его оригинальная композиция. Эпическому повествованию об испытаниях, выпадающих на долю переселенцев, сопутствуют меньшие по объему главы-интерлюдии, предоставляющие трибуну для открытого выражения мыслей и чувств автору. В прямом обращении к читателю Стейнбек говорит о классовой дифференциации среди фермеров, об обнищании арендаторов, возделывающих поля Оклахомы, об эксплуатации и грабеже народа крупными компаниями, о непреодолимой пропасти, разделяющей неимущих и собственников. Эти наполовину публицистические главы складываются в цельную картину сотрясаемого ударами кризиса общественного уклада и демонстрируют обширную галерею представителей почти всех слоев населения Соединенных Штатов. Среди них и согнанный с земли крестьянин, и растерянный бизнесмен, и беззастенчивый, циничный делец, извлекающий выгоду из народного горя. Но особенно близка Стейнбеку судьба семьи Джоудов, полуграмотных простолюдинов, по праву вошедших наравне с другими бессмертными творениями литературы США в пантеон американского духа.
История злоключений Джоудов на пути из Оклахомы в Калифорнию — один из немногочисленных образцов героической саги XX столетия. Писатель нисколько не приукрашивает своих героев, рисуя их в том «природном» виде, что возникает под воздействием конкретных условий жизни и биологического склада личности. Искренность художника не позволяет Стейнбеку затушевывать в Джоудах черты грубости, ограниченности и даже патологии (образы Ноя, дяди Джона). Но писатель-реалист не ограничивается выдержанным в традициях натурализма бесстрастно-поверхностным запечатлением «куска действительности», и на примере Ма Джоуд и ее сына Тома показывает закономерную эволюцию неразвитого вначале сознания трудового человека, его приход к мысли о неизбежности протеста и борьбы.
Оставаясь верным художественной правде, писатель не стал намеренно усложнять характеры Джоудов. Однако он увидел в них главное — бесстрашие и настойчивость, мужество и выдержку, верность традициям рода и тем немудреным, но органичным понятиям о чести, долге и справедливости, что поддерживают сплоченность ядра семьи даже в часы самых суровых испытаний. Без паники, с достоинством встречают Джоуды известие о том, что банки и тресты — эти таинственные безликие чудовища — лишают их земли и средств к существованию; спокойствие душевного величия и сознания собственной правоты не покидает Ма Джоуд и перед лицом голодной смерти в финале книги.
«Гроздья гнева» — боевое, разоблачительное произведение, занимающее выдающееся место в прогрессивной мировой литературе, проникнутой духом освободительных идей. Правдиво воспроизводя обстановку конца 30-х годов, американский писатель сумел уловить характерные для различных слоев населения оттенки всеобщего недовольства и разочарованности. Стейнбек едко иронизирует над обезумевшими от страха собственниками, видевшими в любом независимо мыслящем человеке «красного агитатора» и «большевика». С другой стороны, он не склонен скрывать и тех слабостей, которые и по сей день существуют в американском рабочем движении. В одной из публицистических глав Стейнбек с грустью говорит о том, что ненависть к «Оки», пришельцам из Оклахомы, Арканзаса и других восточных штатов, разделяли и рабочие из Калифорнии, напуганные перспективой конкуренции и снижения заработной платы. Вместе с тем писатель отчетливо осознает, что разобщенность людей возникает как следствие «болезненного зуда собственности», как результат вполне осознанных намерений класса капиталистов превратить свободных американцев в наемных рабов.
Размышляя о том, что препятствует свободной и счастливой жизни американцев, Стейнбек довольно сдержанно оценивает деятельность федеральных властей США, пытавшихся при помощи полумер смягчить тяжелые последствия экономического кризиса. Немало места во второй половине романа уделено описанию правительственного лагеря для безработных, одного из немногочисленных в стране «островков безопасности» среди моря насилия и произвола. «Здесь Соединенные Штаты, а не Калифорния», — гордо заявляют жители этого приюта для бездомных, но писатель убежден в том, что ключ к решению проблемы — не в правительственной инициативе, а в чувстве коллективизма и взаимной выручки, которое органично возникает при условии предоставления людям возможности свободно распоряжаться собственной судьбой.
Важную роль в романе играет образ «преподобного» Джима Кэйси, бродячего проповедника, внешне не многим отличающегося от тех, среди кого ему случается ораторствовать. Главное, что выделяет Кэйси, — это поиски ответа на вопросы о добре и зле, о предназначении человека. Вместе с Томом Джоудом читатель встречает Кэйси в тот момент, когда он подвергает сомнению и свое право поучать других, и справедливость христианской религии. Грубая реальность жизни хорошо знакома Кэйси, и в печальной участи простого человека он (как и сам Стейнбек на пути от «Небесных пастбищ» к «Гроздьям гнева») начинает прозревать не произвол темного, мистического начала, а действие совсем иных, земных сил, которые «дышат прибылью и едят проценты с капитала».
Первым из героев романа Джим Кэйси вступает на путь сознательной борьбы с притеснителями трудящихся. Он участвует в схватке с полицейскими, добровольно идет в тюрьму, чтобы выручить Тома, а затем возглавляет забастовку на фруктовых плантациях. Сохраняя верность правде образа, Стейнбек дает понять, что в глубине души Кэйси не отказался от религиозных заветов непротивления и жертвенности. Но его этические убеждения имеют мало общего с той формой, которую обретало христианство в практике различных бродячих сект, обрисованных в «Гроздьях гнева» без малейших признаков симпатии. Подобно Джозефу Уэйну из романа «Неведомому богу», Кэйси творит свою собственную «естественную религию», где центральное место занимает не бог, не природа, а человек-труженик. «Долго я сидел и думал и вдруг сразу все понял», — вслух размышляет Кэйси. — «Зачем нам нужно сваливать все на бога и на Иисуса? Может, это мы людей любим? Может, дух святой — это человеческая душа и есть? Может, все люди вкупе и составляют одну великую душу и частицу ее найдешь в каждом человеке?» И особенно выразительно звучат его слова над гробом деда, первой из многих утрат, понесенных семьей Джо удов: «Я не знаю, какой он был — хороший или плохой, — но это не важно. Важно то, что он был живой человек».
Мысли автора и самодвижение характеров складываются в «Гроздьях гнева» в гармоническое художественное единство, и с особой силой эта неразрывность философской концепции и живых наблюдений проявляется в разработке важнейшей темы произведения — темы благородства и величия человека. В примитивных на первый взгляд Джоудах Стейнбек открывает целый мир красоты и поэзии. Он прославляет их жизненный инстинкт, преодолевающий ужас отчаяния и смерти, и выделяет главное в совокупности их устремлений — страсть к труду, к созиданию. Пламенно-вдохновенные или взволнованно-лирические авторские отступления, роль которых в романе можно сопоставить с ролью Хора в античной трагедии, в наиболее патетических местах невольно перекликаются со знаменитыми ритмами «Антигоны» Софокла: «Много есть чудес на свете, человек — их всех чудесней». Утверждение духовных ценностей, заложенных в каждой личности — звучит ли оно в ярких публицистических обращениях к читателю или раскрывается в характерах Джоудов и Джима Кэйси, — занимает доминирующее положение в идейно-художественной структуре народной эпопеи Джона Стейнбека. Этому возвышенному гуманизму, сочетающемуся с четкой общественной позицией, с пафосом обличения, роман «Гроздья гнева» обязан своим почетным местом среди выдающихся достижений американского критического реализма в XX веке.
За три десятилетия, прошедших между созданием «Гроздьев гнева» и смертью Стейнбека 20 декабря 1968 года, писатель опубликовал немало произведений в самых различных жанрах. Некоторые его книги вызывали широкий отклик, другие же — и их было большинство — оставляли читателей и критику равнодушными. Существует мнение, что в послевоенные годы прозаик оказался как бы «не созвучным эпохе», а американское общество якобы подверглось коренной трансформации, уничтожив основания для появления новых разоблачительных социальных романов, подобных «Битве с исходом сомнительным» и «Гроздьям гнева». Стейнбеку не раз случалось опровергать эти толки обращением к анализу сложных общественных и нравственных конфликтов и в «Заблудившемся автобусе» (1947), и в «Зиме тревоги нашей», и в «Путешествии с Чарли…». Однако справедливо и то, что художественная манера Стейнбека заметно менялась уже в 40-е годы за счет усиления роли символики, метафорически-иносказательных интонаций.
Даже в повести «Луна зашла» (1942), первом в литературе США заметном произведении о войне с нацистской Германией, изображение сопротивления оккупированной, но не покоренной страны завоевателям носит подчеркнуто обобщенный, чуть ли не абстрагированный характер. Писатель избегает называть жителей захваченного государства (предположительно — Норвегии) норвежцами, а оккупантов — немцами; передача философского и политического смысла затронутого конфликта представляется ему гораздо важнее живых реалистических деталей повествования.
Несравненно более удачным опытом Стейнбека в жанре современной притчи стала повесть «Жемчужина» (1947), многими нитями связанная с проблематикой «Гроздьев гнева». Легенда об огромной жемчужине — о том, как ее нашли и как ее лишились, — не имеет временной датировки, в заключительных строках даже говорится, что события, о которых шла речь, произошли в давно минувшие, отдаленные времена. Предельно сконцентрированы и обстоятельства, составляющие сюжет повести: счастливая находка искателя жемчуга Кино, борьба вокруг жемчужины, смерть Койотито, сына Кино. Однако эти особенности поэтики произведения, приближающие ее к абстрагированной притче, не лишают «Жемчужину» широты социальных обобщений и не затушевывают ее остросовременного звучания.
Правдиво и многосторонне рисует писатель положение коренного населения Мексики, много десятилетий тому назад покоренного и фактически обращенного в рабство белыми пришельцами из-за океана. Трудолюбивый и талантливый народ, давший миру великих сказителей, у которых «что бы они ни делали, что бы они ни слышали, о чем бы они ни думали — все претворялось в песнь», живет в нищете и бесправии. Пользуясь одним из своих самых излюбленных приемов — броско-символическим сопоставлением социальной и биологической стихий, Стейнбек выдвигает жестокое обвинение всему современному обществу: «Сущность жемчужины смешалась с людской сущностью, и эта смесь выделила странный, мутный осадок… Поразительная весть подняла со дна города нечто бесконечно злое и темное; темная муть была как скорпион или как чувство голода, когда голодного дразнит запах пищи, или как чувство одиночества у влюбленного, когда его любовь безответна. Ядоносные железы… начали выделять яд, и город вспухал и тяжело отдувался под его напором».
Корыстолюбие и злоба, порождаемые «проклятием собственности», способны отравить самые прекрасные и чистые порывы, констатирует Стейнбек. Сияющая жемчужина становится «серой и бугристой», похожей на злокачественную опухоль; воплощенная в ней скверна мира кладет конец примитивному, но гармоническому существованию семьи Кино. Для молодого индейца жемчужина — не просто овеществленный капитал и, уж конечно, не средство угнетения себе подобных. Его мечты скромны и подлинно человечны, но, чтобы осуществить их, Кино вынужден противопоставить себя существующему порядку. Отказ героя Стейнбека от рабского прошлого и стремление защитить свои права — не индивидуалистский бунт в защиту внезапно появившегося богатства, а решительный и смелый, уже наполовину осознанный протест простого человека против «Песни зла», против всего общественного устройства, покоящегося на угнетении и обмане. «Нет, — сказал Кино. — Я не сдамся. Я одолею. Мы не упустим своего счастья».
Однако Кино не только жертва эксплуатации и несправедливости, он истинный сын своей земли и своего народа, равный среди равных в поселке тростниковых хижин, любящий муж, заботливый отец. Его жизнь тяжела, но ее нельзя назвать безрадостной. Кино живет в органическом единении со всем, что его окружает; подобно пайсано в «Квартале Тортилья-Флэт» и очень на них похожим персонажам повести Стейнбека «Консервный ряд» (1945), он воспринимает природу непосредственно и пантеистично. Понятия о добре и зле претворяются в сознании Кино в сменяющие одна другую, но звучащие постоянно и отчетливо мелодии. Ему слышится то ясная, тихая Песнь семьи, то Песнь в честь Той, что вдруг найдется, то коварная Песнь жемчужины — скрытая, зловещая музыка капиталистического мира. И в этой поэтично-певучей настроенности повести, в красочности образного языка тоже заключен один пз секретов ее художественной силы и очарования.
Произведения Стейнбека 30—40-х годов — наиболее значительный и плодотворный этап его писательской биографии. Следующее десятилетие — 50-е годы — явилось для него временем серьезных творческих потерь и разочарований. С переездом из Калифорнии в Нью-Йорк писатель словно бы лишился источника, питавшего его книги яркостью и свежестью наблюдений. Продолжая поиски гармоничного идеала человеческих взаимоотношений, он теперь все чаще предпочитает социальной действительности сферу отвлеченных этических ценностей. Отступление от принципов реализма заметно обеднило содержание романа «К востоку от рая» (4952), в котором Стейнбек-аналитик спорит со Стейнбеком — философствующим резонером. Задумав создать эпическое полотно об истории двух калифорнийских родов Гамильтонов и Трасков, писатель злоупотребляет параллелями с библейскими преданиями, навязчивой и подчас надуманной символикой. Заметна также перегруженность романа историческим и этнографическим комментарием.
Высокопарность слога и поверхностная сентиментальность характеризовали повести «Светло горящий» (1950) и «Благостный четверг» (1954), в которых Стейнбек, этот «неисправимый философ-дилетант», как стала именовать его американская критика, вновь прибегает к многозначительным, но по большей части поверхностным обобщениям. Стремление обрести самого себя отражалось в постоянном экспериментировании с художественной формой, в обращении к журналистике, к работе для кино и театра. К концу десятилетия появились признаки преодоления Стейнбеком творческого спада, а с начала 60-х годов и в особенности после присуждения ему Нобелевской премии (1962) можно говорить о возвращении к писателю значительной доли былой популярности.
Выражением благотворных перемен стал в первую очередь роман «Зима тревоги нашей» (1961), которым американский прозаик откликнулся на нараставшую в США и во всем западном мире атмосферу социального и духовно-нравственного неблагополучия. «Везде зрела тревога, зрело недовольство, — писал Стейнбек, — и гнев закипал, искал выхода в действии, и чем оно неистовее, тем лучше. Африка, Куба, Южная Америка, Европа, Азия, Ближний Восток — все дрожало от беспокойства, точно скаковая лошадь перед тем, как взять барьер». Постоянным внутренним напряжением отмечено и поведение персонажей романа, жителей небольшого городка в Новой Англии Нью-Бейтауна, банкиров и бакалейщиков, стареющих светских львиц и домохозяек.
Человек, лишившийся собственности, лишается всего — такова, констатирует Стейнбек, беспощадная буржуазная мораль, обусловливающая драматизм положения Итена Хоули; выпускник Гарварда, вынужденный встать за прилавок лавки, он идет на сделку с совестью ради достижения непрочного успеха. От кассира Морфи Хоули узнает, как можно, оставаясь неопознанным, ограбить банк; от своего хозяина Марулло он усваивает циничную философию коммерческого предприятия. «Учись ловчить, мальчуган, — не то прогоришь», — говорит Марулло, тот «ловчит», да так успешно, что сам лавочник становится его жертвой. «Деньги и дружба — совсем разное… Деньгам нужна не дружба, а еще и еще деньги», — поучает Марулло, и Хоули, точно рассчитав все последствия, добивается смерти своего друга, чтобы воспользоваться его деньгами.
Эффект нравственного перерождения «антигероя» «Зимы тревоги нашей» усиливается еще и тем, что, согласно замыслу Стейнбека, первые главы романа образуют как бы параллель библейскому преданию о смерти (страстная пятница) и воскрешении (пасхальное воскресение) Иисуса Христа. Своеобразную нравственную эволюцию претерпевает за эти дни и Хоули, единственный, как можно судить, искренне верующий во всем Нью-Бейтауне. От «устаревших» понятий о чести, долге, моральной ответственности, связанных в его сознании с заветами христианства, он приходит к принятию жестоких законов реально существующего мира. «Судьи темных глубин» — по сути, все те же марулло и морфи — выносят приговор, и честный, даже несколько прекраснодушный человек умирает в Хоули. Его место занимает беспринципный, готовый на все «возродившийся» стяжатель.
Предательства, совершаемые Итеном Хоули, этим современным Ричардом III американской провинции, в отношении дружески расположенных к нему людей, выглядят чудовищно, но их нельзя считать необъяснимыми, психологически не мотивированными. Конкретный жизненный путь стейнбековского персонажа, быть может, малотипичен, но тем не менее писателю удалось с высокой степенью реалистической достоверности запечатлеть в нем зловещие симптомы «болезни века». «В этом романе рассказано о том, что происходит сегодня почти во всей Америке», — не без основания предупреждал он читателя во вступлении к книге.
Последние годы жизни Стейнбека не были отмечены крупными творческими свершениями. Обретя статут «живого классика», он пользовался расположением со стороны официальных кругов и по инициативе президента Л. Джонсона был, в частности, награжден в 1964 году «Медалью свободы». Но Стейнбека ценила и «молодая», бунтарская Америка, для которой книга очерков «Путешествие с Чарли и поисках Америки» (1962) послужила своего рода путеводителем по многим существенным внутри-американским проблемам, ждущим своего разрешения. Противоречивым в конечном итоге оказалось и отношение Стейнбека к вьетнамской войне. Поддержав в корреспонденциях из Сайгона американское вмешательство, он спустя всего несколько месяцев крайне скептически отозвался об усилиях по «умиротворению» вьетнамского народа. «Создалось впечатление, что мы все глубже и глубже увязаем в трясине, — писал он в августе 1967 года. — Теперь я полностью убежден, что люди, ведущие эту войну, не в состоянии ни осмыслить се, ни удержать события под контролем».
Неудачный, или, по меньшей мере, двусмысленный, эпилог долгого жизненного и творческого пути не в силах перечеркнуть положительного вклада, внесенного Джоном Стейнбеком в развитие прогрессивных тенденций американской литературы, в сокровищницу американского духа. Глубокая симпатия ко всем угнетенным неизменно составляла характерную особенность миросозерцания писателя. Изображение остроты социальных схваток, протест против мертвящей силы собственности, прославление гуманистических идей, мира труда — вот то основное, что сохраняет притягательность лучших книг Стейнбека для миллионов сегодняшних читателей.
Квартал Тортилья-Флэт
Предисловие
Когда я писал эту книгу, мне не приходило в голову, что моих пайсано можно счесть любопытной или смешной диковинкой, существами, замученными нуждой или приниженными. Все это — люди, которых я знаю и люблю; люди, которые превосходно приспосабливаются к окружающей среде. Такое свойство человеческой натуры зовется истинно философским отношением к жизни, и это — прекрасная вещь.
Знай я, что этих людей сочтут забавной диковинкой, я, наверное, не стал бы писать про них.
Когда я учился в школе, у меня был приятель. Мы называли его piojo; [2] у этого смуглого мальчугана, очень доброго и хорошего, не было ни отца, ни матери — только старшая сестра, которую мы все любили и уважали. Мы почтительно называли ее «девицей на часок». Ни у кого в городе не было таких румяных щек, и она частенько угощала нас хлебом с помидорами. Так вот, в домике, где жили piojo и его сестра, «девица на часок», кран кухонной раковины был отломан, а труба наглухо забита деревянной пробкой. Воду для стряпни и питья брали из унитаза. Для этого на полу рядом с ним стоял жестяной ковшик. Когда вода кончалась, стоило только дернуть ручку, и запас ее пополнялся. Использовать унитаз по назначению строжайше запрещалось. Однажды, когда мы напустили туда головастиков, хозяйка дома как следует отругала нас, а потом смыла наших питомцев.
Быть может, это — возмутительное нарушение благопристойности. Но я так не считаю. Быть может, это забавно — забавно, о господи! Я долгое время приобщался приличиям, и все-таки я не могу думать о сестре piojo как о — есть ли слово гнуснее? — как о проститутке, а о его бесчисленных дядюшках, порой даривших нам монетки, как о ее клиентах.
Все вышесказанное сводится в конце концов к тому, что это — не предисловие, а эпилог. Я написал эти рассказы потому, что они правдивы, и потому, что они мне нравились. Но литературные мещане отнеслись к этим людям с вульгарной высокомерностью герцогинь которые жалеют крестьян, снисходительно над ними посмеиваясь. Рассказы эти напечатаны, и взять их назад я не могу. Но никогда больше я не отдам на поругание приличным обывателям этих хороших людей, веселых и добрых, честных в своих плотских желаниях и прямодушных, истинно вежливых, а не просто учтивых. Если, рассказав о них, я им повредил, то глубоко сожалею об этом. Больше это не повторится.
Adois, [3] Монтерей.
Вступление
Это повесть о Дэнни, и о друзьях Дэнни, и о доме Дэнни. Это повесть о том, как Дэнни, его друзья и его дом стали единым целым, так что когда в квартале Тортилья-Флэт говорят о доме Дэнни, то имеют в виду вовсе не деревянные стены с облупившейся побелкой, совсем скрытые разросшимися кустами кастильской роды. Нет, когда там говорят о доме Дэнни, то подразумевают некое единство, частично состоящее из людей, единство, от которого исходили радость и веселье, готовность помочь и — уже под конец — мистическая печаль. Ибо дом Дэнни был подобен Круглому столу, а друзья Дэнни — рыцарям Круглого стола{3}. И это повесть о том, как возникло их содружество, как оно расцвело и превратилось в союз, исполненный красоты и мудрости. В ней будет рассказано о рыцарских приключениях друзей Дэнни, о сделанном ими добре, об их мыслях и об их подвигах. А в конце этой повести будет рассказано, как был потерян талисман и как распалось содружество.
В Монтерее, старинном городе на калифорнийском побережье, все эти истории хорошо известны, их повторяют снова и снова, а иной раз и приукрашивают. Вот почему этот цикл следует запечатлеть на бумаге, дабы ученые будущих времен, услышав входящие в него легенды, не сказали бы, как говорят они об Артуре, о Роланде и о Робине Гуде: «Не было никакого Дэнни, и никаких его друзей, и никакого его дома. Дэнни — это божество, олицетворяющее природу, а его друзья — всего лишь первобытные символы ветра, неба и солнца». И цель этой летописи — раз и навсегда сделать невозможной презрительную усмешку на губах угрюмых ученых.
Монтерей лежит на склоне холма между голубым заливом и темным сосновым лесом. В кварталах, расположенных ниже по склону, живут американцы, итальянцы, рыбаки и рабочие консервных заводов. Но на вершине холма, где город сливается с лесом, где на улицах нет асфальтовых мостовых, а на углах — фонарей, укрепились старейшие обитатели Монтерея, как древние британцы укрепились в Уэльсе. Это и есть пайсано.
Они живут в деревянных домишках, дворы которых заросли бурьяном, и над их жилищами еще покачиваются уцелевшие сосны. Пайсано не заражены коммерческим духом, они не стали рабами сложной системы американского бизнеса; да она, впрочем, и не слишком стремилась их опутать — ведь у них нет имущества, которое можно было бы украсть, оттягать или забрать в обеспечение займа.
Что такое пайсано? Он — потомок испанцев, индейцев и мексиканцев и еще всевозможных европейцев. Предки его поселились в Калифорнии лет сто-двести назад. По-английски он говорит, как пайсано, по-испански он говорит, как пайсано. Если спросить его, какой он национальности, он негодующе объявит себя чистокровным испанцем и, закатав рукав, покажет, что кожа с внутренней стороны предплечья у него почти белая. Свою смуглоту, напоминающую цвет хорошо обкуренной пенковой трубки, он приписывает загару. Он пайсано и живет на окраине города Монтерея, расположенной на вершине холма, которая зовется Тортилья-Флэт, «Лепешечная равнина», хотя это вовсе не равнина.
Дэнни был пайсано, он вырос в Тортилья-Флэт, и все его там любили, но, впрочем, он ничем не отличался от остальных шумливых ребятишек квартала. Почти с каждым обитателем Тортилья-Флэт его связывали узы родства или романтической дружбы. Дед его был важной персоной, ему принадлежали в квартале два домика, и все уважали его за богатство. И если Дэнни, подрастая, предпочитал спать в лесу, работать на окрестных ранчо и с боем вырывать еду и вино у сурового мира, не отсутствие влиятельных родственников послужило тому причиной. Дэнни был невысок, смугл и настойчив. К двадцати пяти годам ноги его окончательно приобрели кривизну, точно соответствующую изгибу конского бока.
И вот, когда Дэнни исполнилось двадцать пять лет, началась война с Германией{4}. Когда Дэнни и его друг Пилон (да, кстати, «пилоном» называется придача после заключения сделки — магарыч) услышали про войну, они располагали двумя галлонами вина. Большой Джо Португалец заметил блеск бутылей среди сосен и присоединился к Дэнни и Пилону.
По мере того как вина в бутылях становилось все меньше, патриотизма в их сердцах становилось все больше. И вот, когда вино кончилось, все трое спустились с холма, нежно взявшись за руки — во имя дружбы и чтобы крепче держаться на ногах, — и зашагали по улицам Монтерея. Перед домом, где записывали добровольцев в армию, они принялись кричать «ура» в честь Америки и поносить Германию. Они осыпали Германскую империю угрозами до тех пор, пока сержант-вербовщик не проснулся, не надел форму и не вышел на улицу, чтобы их утихомирить. В постель он вернулся нескоро, потому что стал записывать их в армию.
Сержант выстроил их перед своим столом. Они благополучно прошли все проверки, кроме одной — проверки на трезвость, и тогда сержант принялся задавать им вопросы, начав с Пилона:
— В каком роде войск ты хочешь служить?
— А мне наплевать, — небрежно бросил Пилон.
— Такие молодцы нам, пожалуй, нужнее всего в пехоте.
И Пилон был направлен в пехоту.
Затем сержант повернулся к Большому Джо, но Португалец уже успел немного протрезвиться.
— А ты куда хочешь?
— Я хочу домой, — тоскливо сказал Большой Джо.
Сержант и его записал в пехоту. Наконец он обратился к Дэнни, который давно уже стоя спал.
— Куда тебя направить?
— А?
— Я говорю: в каком роде войск ты хочешь служить?
— Что значит «в каком роде»?
— Что ты умеешь делать?
— Я? Я все умею.
— А что ты делал раньше?
Поделиться книгой: