Вечный Жид

Ромм. Пятнадцати с половиной, это будет точнее!

Гала. Наконец-то ты научился считать!

Ромм. Живя с тобой, выучишься еще не тому!

Гала. Не смей мне дерзить! Лучше успокой больного ребенка!

Ромм. Ты этого действительно хочешь?

Гала (продолжая раскачивать коляску). Я давно уже не знаю, чего хочу!

Ромм. Тогда тебе здесь не место!

Гала. Мое место рядом с тобой!

Ромм. Рядом со мной только лишь пепел!

Гала. Не притворяйся, ты всегда пытаешься увиливать от ответственности!

Ромм. Я давно уже ни от чего не увиливаю!

Гала. Ты увиливаешь от меня и Сиси!

Ромм. Хорошо, раз ты хочешь, я увиливаю от тебя и Сиси!

Гала. Ты что, надо мной издеваешься?

Ромм. Я издеваюсь только лишь над собой!

Гала. Тогда ты над нами смеешься!

Ромм. Дорогая, я уже давно не смеюсь!

Гала. Нет, смеешься, я же прекрасно вижу!

Ромм. Милая, это смех пополам со слезами!

Гала. Твои слезы меня давно уже не волнуют!

Ромм. Я знаю, тебя волнует только лишь утренний бриз!

Гала. Не только он.

Ромм. Да, еще изменения в атмосфере, включая осадки, дожди, ураганы, затмения Луны и Солнца, а также наступления дня и ночи, которые, впрочем, не очень сильно для тебя отличаются!

Гала. Что ты хочешь этим сказать?

Ромм. Ровно ничего, дорогая, все, что нужно, я уже сказал тебе в течение прошедших пятнадцати лет!

Гала. Пятнадцати с половиной.

Ромм. Да, это правда.

Гала. И все же, ты что-то недоговариваешь.

Ромм. Все, что я недоговариваю, ты уже слышала в прошлой жизни.

Гала. Моя прошлая жизнь похожа на ад!

Ромм. Ты сама похожа на ад!

Гала. Если бы не ты, я бы вышла замуж за принца!

Ромм. И заставила бы его повеситься на ближайшем дереве!

Гала. Ты идиот!

Ромм. Разумеется, раз прожил с тобой так долго!

Гала (вдруг начинает плакать). Ну вот, ты опять испугал малютку Сиси!

Ромм. Надеюсь, что ее испуг будет не такой, как у тебя?

Гала. Ты это про что?

Ромм. Про твой испуг длиной в целую жизнь!

Гала. Мне предлагали руку и сердце киноартисты, композиторы, и музыканты!

Ромм. Они не знали, какая ты на самом деле!

Гала. Я выбрала тебя по ошибке!

Ромм. И тем спасла композиторов, музыкантов и артистов от больших неприятностей!

Гала. Ты самая большая неприятность в моей жизни!

Ромм. Взаимно, дорогая, взаимно!

Гала (внезапно начинает плакать). Ну вот, ты опять довел меня до припадка!

Ромм (встает, подходит к ней, обнимает, гладит по голове). Прости, милая, я опять не рассчитал силу своего литературного дара!

Гала (сквозь слезы). Что ты хочешь этим сказать?

Ромм. Только лишь то, милая, что, решив однажды выдумать Идеальную Женщину, я выдумал тебя вместе с этой коляской и с этой потраченной временем куклой. Мой дар художника и творца дал временной сбой, – возможно, в том были повинны пары алкоголя, принятого накануне с друзьями в несколько завышенной дозе, – и я создал вовсе не то, что мне бы хотелось. Впрочем, и на старуху, как говаривали в старину, бывает проруха!

Гала (сквозь слезы, ласкаясь к нему). Ты меня любишь?

Ромм. А как же!? и тебя, и малютку Сиси, и всю нашу великолепную троицу!

Гала вынимает из коляски Сиси, прижимается вместе с ней к Ромму, и все они застывают в позе неописуемого блаженства и счастья.

Лодовико продолжает сидеть на стуле, улыбаясь бессмысленно и беспощадно.

Появляется Гримм с точно такой же урной в руках.

e>

Гримм (виновато улыбаясь). Простите, но я, кажется, нашел прах моих предков!

Неуверенно оглядывается по сторонам, продолжая прижимать к себе урну.

Ромм (перестав улыбаться, прижимая к себе свою урну с пеплом). Вы действительно уверены, что это прах ваших предков?

Гримм (стараясь придать своему голосу уверенность). Я уверен в этом на все сто процентов!

Ромм. На сто, или на девяносто девять?

Гримм (неуверенно). На сто, или, пожалуй, все же на девяносто девять. Я точно посчитать не могу, и поэтому затрудняюсь назвать нужную цифру.

Ромм (недовольно). Могли бы ж научиться считать к этому возрасту!

Гримм. Простите, но я не смог полностью закончить образование.

Ромм. Тогда вам простительно, и все же впредь будьте внимательны!

Гримм. Разумеется, порой невнимательность и неумение считать могут привести к очень большим неприятностям!

Ромм. Рад, что вы осознали всю глубину проблемы! Каков ваш прогноз на ближайшее время?

Гримм. На сто лет, или на вечность?

Ромм. На вечность?

Гримм. Я думаю, что ничего не изменится.

Ромм. На что вы намекаете?

Гримм. На пепел. Я думаю, что он не кончится никогда!

Продолжает прижимать к себе урну.

Ромм со своей урной в руках поднимает глаза на Гала и Сиси. Все трое изображают любовное трио.

Лодовико с удивлением смотрит на Гримма.

Невидимый ветер шевелит блестящие нити пепла.

Занавес

Кафельные стены (Оск.)

Игла, как по маслу, вошла в разбухшую вену. Интересное выражение – «как по маслу». Жидкость внутри шприца сразу же окрасилась алой кровью. «Десять кубиков магнезии, это единственное, что могло вас спасти!» – говорит добродушный врач, вынимая из вены иглу и долго пытаясь остановить непрерывно льющуюся кровь. Обкапала весь топчан с грязной простыней, на которой, наверное, до меня лежали и сидели сотни людей. Сотни больных скорой помощи. На таких, как мы, врачи скорой внимания не обращают, как на падаль, и меняют простыни на топчане, очевидно, не чаше, чем раз в неделю, а может, и в месяц. Как на падаль, которая, если выживет, то хорошо, а не выживет, то и Бог с ней, места в морге хватит на всех. Кровь из вены продолжает хлестать, но здоровье явно стало получше, и можно, по крайней мере, дышать полной грудью. «Сестра, поменяйте простынь на топчане, вы не делали это уже целый месяц!» – «Если бы мне платили нормально, я бы делала это каждый день!» – огрызается крыса, похожая на молодую богиню. «Нет, вы видели этих стерв, – говорит мне добродушный врач, наливая себе в мензурку немного медицинского спирта и, зажмурясь, вливая его себе в горло, – вы видели этих стерв, сама же спит на этом топчане с кем ни попадя, и одновременно не меняет подстилку, разводя здесь червей и последнюю антисанитарию!» Врач явно захмелел, и явно доволен собой, что вытащил меня с того света. «Спасибо, док, – говорю я ему, – вы совершили подвиг в новогоднюю ночь, сделав мне царский подарок! Не хотелось вот так, ни за что, ни про что, погибать в эти новогодние праздники!» – «Да, уже первое января, – отвечает он, глядя себе на часы, – четверть первого, и с возвращением с того света! Год, по крайней мере, еще протянете, а там милости просим, возвращайтесь опять, зальете нам своей кровью еще одну простынь!» – «Док, – говорю я ему, – а почему она не меняет эту подстилку, раз сама на ней спит с кем попало?» – «А у нее порог брезгливости сместился в сторону безразличия, – отвечает доктор, которому, кстати, примерно столько, сколько и мне, то есть чуть более тридцати, наливая себе еще спирта, – у нее пропало чувство брезгливости, и она может теперь переспать где угодно и с кем угодно, хоть в конюшне, и хоть с последним козлом!» – «А с вами, док, она может?» – «Со мной она уже спала множество раз, мы это, между нами, поскольку вы мой первый смертник в этом году, делаем по несколько раз на каждом дежурстве!» – «Вот здесь, на этом топчане, на забрызганной кровью и блевотиной простыне, по которой, как вы говорите, ползают черви и другая зараза?» – «На ней, дорогой, на ней, а где же еще?» – «Но почему, ведь вы же доктор, разве вам не противно делать это в таких антисанитарных условиях?» – «Нет, отвечает он, – ни капельки не противно, у меня чувство брезгливости сместилось в сторону нечувствительности, я могу это сделать и в хлеву, и в чистом поле с последней ослицей, если она будет похожа на Катю. Катя, Катя, пойди сюда, вытри руку у пациента, куда он пойдет в Новом году такой окровавленный?»

Подходит Катя, и я задыхаюсь от жара при виде ее неземной красоты. «Что, друг, пробрало? – смеется доктор, видя, как она ватой, смоченной в спирте, стирает засохшую кровь с моей руки и штанов, на которые тоже изрядно накапало. – Ты, Катя, не расходуй так много спирта, нам еще сутки здесь торчать на дежурстве, и придется еще не раз отмечать, а потом опохмеляться перед уходом, да смотри, не три ему так сильно штаны, дырку протрешь, или ты это специально делаешь, чтобы вызвать эрекцию? Смотри, он еще слаб после приступа и после укола, у него может и не получиться, если ты к этому клонишь! А вообще-то, если что, то я могу и отойти, поспать пару часов!» – «У меня, если я тру, всегда получается, – отвечает похожая на богиню Катя. – Тут главный принцип – это не останавливаться и тереть до тех пор, пока дым не пойдет, как будто добываешь огонь в первобытных условиях!» – «Нет, нет, – поспешно отвечаю я, – я еще действительно очень слаб после приступа и после укола, да и крови из меня вылилось предостаточно, лучше в другой раз, примерно так через годик, на том же месте, и с тем же составом!» – «Через год, так через год, – равнодушно отвечает Катя и перестает оттирать от засохшей крови мою руку и мои штаны. – А вы, как я погляжу, не местный, как вас вообще занесло в наши края?» – «Попутным ветром, Катя, попутным ветром, – отвечаю я ей, с ужасом впервые, кажется, оглядываясь вокруг и видя одни лишь голые кафельные стены до потолка, да топчан с залитой то ли моей, то ли чужой кровью простыней. – Отмечал Новый год в вашей библиотеке, ну и, как видите, не рассчитал свои силы. Противопоказаны мне, Катя, сельские библиотеки, вместе со всем их содержанием: слишком жарко натопленной печью, с такой же жаркой библиотекаршей, да в придачу еще и водкой вместе с вареной картошкой и селедкой под зеленым лучком!» – «Всего-то? – Презрительно отвечает мне Катя, – жаркая печка, библиотекарша, которой под пятьдесят, да еще и водка вместе с селедкой и вареной картошкой? И вы от всего этого так сильно раскисли? Ну и пациент, прости Господи, нынче хилый пошел, раскисает в первый же день Нового года неизвестно от чего, прямо тошно на вас смотреть! Что же вы будете делать остальные триста шестьдесят четыре дня при таком хлипком здоровье? Смотрите, если еще к нам попадете, без презента мы вас не отпустим!» – «Милая девушка, – говорю я этой стойкой первобытной Венере, добывающей из пациентов огонь с помощью трения и трахающей своего доктора посреди заляпанной кровью циновки, – милая девушка, мне ваш кафель на стенах будет теперь сниться всю жизнь, я умирать буду, а его не забуду, как маму родную! А насчет презента, давайте, я быстренько сбегаю в магазин, если в этой глуши еще что-то открыто, и на весь гонорар, полученный накануне, куплю вам презентов на сто лет вперед, лишь бы опять не попасть в ваши знойные Палестины!» – «Попавший сюда один раз возвращается к нам снова и снова!» – добродушно смеется то ли окончательно захмелевший, то ли вконец протрезвевший врач скорой помощи.

Лазурный берег (Изыск.)

В возмутительной и насквозь провокационной книге Карло Загноски «Айзек Обломофф. Миф и реальность.», вышедшей поспешно на потребу скучающей публике, нет, разумеется, и намека на знаменитый роман «Евангелие от Обломоффа». Это и понятно, ибо к тому времени, когда автор наспех составлял из разных непрожаренных и непропеченных кусков свою жалкую стряпню, роман этот еще не был напечатан, и о нем никто, кроме Айзека и его издателя, разумеется, не знал. Ничего не упоминается в книге Загноски и о том потоке оскорблений, лжи и восторженных отзывов, который последовал за выходом «Евангелия». К выпадам в свой адрес Айзек привык уже давно, и совершенно не реагировал на них, однако ему неожиданно пришлось столкнуться с совершенно иными проблемами. Нашлись сумасшедшие, или лучше сказать, очень наивные люди, которые всерьез поверили, что он и есть настоящий Иисус Христос. С одним из таких людей, безумным молодым человеком с горящими фанатично глазами Обломофф даже встретился во дворе своего пансиона. Он часто принимал здесь жаркими летними днями разного рода посетителей, сидя с ними на скамейке под тенью зеленой акации, давая интервью, отвечая на вопросы и встречаясь с наиболее настойчивыми гостями. Он и сам уже не знал, зачем он написал этот роман, и, отвечая на вопросы настойчивого молодого человека, попеременно то хмурился, то сдерживал желание рассмеяться.

– Зачем вы скрываете свою истинную сущность? – настойчиво спрашивал у него посетитель, – почему не объявите всем, что вы и есть настоящий Спаситель?

– Я взял на себя такую роль в романе, – ответил Обломофф, – но я не мог играть такую же роль и в жизни. В романе можно вообразить все, что угодно, даже представить себя новым Иисусом Христом, в очередной раз пришедшим в этот мир, чтобы спасти тех, что уверует в твою небесную сущность. Роман для того и существует, чтобы дать волю своему безудержному воображению. Я очень сожалею, что ввел вас в заблуждение и вселил надежды, которые не могу оправдать!

– Так, значит, вы не Иисус Христос?

– Конечно, нет! Я всего лишь старый и уставший литератор, проклятый во многих странах и отлученный от многих церквей, который пытается спастись своими романами, погружаясь в них, словно в наркотик. Но когда роман заканчивается, когда я ставлю в нем последнюю точку, жизнь снова берет меня за горло и предъявляет свои безжалостные права. Знаете, мне ведь на днях исполнилось пятьдесят два года, и я совсем не подхожу на роль Иисуса Христа!

– Но вы вполне можете быть современным Иисусом Христом, и вам не обязательно копировать его евангельский возраст. Поверьте мне, стоит вам во всеуслышание объявить о своей истинной сущности, и за вами пойдут миллионы таких, как я, отчаявшихся найти в современной цивилизации хотя бы крохи добра и здравого смысла. Не бросайте нас на произвол судьбы, объявите себя новым Спасителем, и вы создадите новую церковь, которая преобразит лицо этой планеты!

– Увы, увы, – как можно мягче ответил Обломофф молодому фанатику, – я всего лишь старый и уставший писатель, и не гожусь для столь грандиозной роли. У меня слишком много собственных проблем, которые я не в состоянии решить, и роль Спасителя для меня неестественна и тяжела!

Лукавил ли он, говоря такие слова и прощаясь с молодым фанатиком, надежд которого не смог оправдать? Он, безусловно, написал свой роман, испытывая потребность в некоей провокации, склонность к которой вообще питал на протяжении всей своей сознательной жизни. Но, с другой стороны, он написал его и от отчаяния, от невозможности собственного положения изгнанника и вечного беглеца, оставшегося без религии, без страны и друзей, потеряв все, что было ему когда-то дорого в жизни. Ему действительно было уже пятьдесят два года, его отлучили от одних церквей и не хотели (а, быть может, он сам не хотел этого) принимать в другие, его дети умерли, жена Марта покончила с собой в подмосковной психиатрической лечебнице, когда ей только-только исполнилось тридцать четыре года, и он долгое время воображал ее живой и здоровой, потому что она была единственной ниточкой, связывающей его с прошлым. Литература действительно была для него наркотиком, он писал для того, чтобы жить, чтобы элементарно выжить и не сойти с ума, но сейчас, похоже, действие этого наркотика подошло к концу, потому что ничего нового писать ему уже не хотелось.

Реакция на роман, однако, была длительной и весьма бурной, и Айзеку пришлось принять у себя еще несколько посетителей, и даже делегации, одни из которых предлагали ему объединить под своим крылом все церкви мира, другие под строжайшим секретом обещали отдать на хранение легендарный священный Грааль, причем непрерывно путались, называя его то чашей, в которую капала с креста кровь Христова, то неким всеобщим символом, а то даже и таинственным женским лоном вполне реальной, довольно смазливой и похожей на потаскушку девицы, которую предлагали Обломоффу в жены. Явились к нему также несколько таинственных ночных визитеров, явно восточного происхождения, которые при звездном свете, и тоже под строжайшим секретом, демонстрировали ему некую мусульманскую реликвию, называемую ими священным знаменем ислама, предлагая ему быть его тайным хранителем. На все эти предложения Айзек, разумеется, отвечал вежливым отказом, ожидая, что его постепенно оставят в покое.

Однако шум вокруг его романа отнюдь не умолкал, и ему, вопреки воле, пришлось даже участвовать в нескольких телевизионных дебатах и пресс-конференциях, на которых ему задавались совсем уж безумные вопросы:

– Хотите ли вы быть новым римским Папой?

– Нет, не хочу!

– А новым Патриархом московским?

– Тем более нет!

– А вернуться в Россию?

– Возможно, я вернусь туда в самое ближайшее время!

– А в Израиль?

– Израиль всегда в моем сердце!

– Как и Россия?

– Как и Россия!