Помоги проекту - поделись книгой:
— А что скажут те, кто увидит нас на улице в семь с лишним вечера, крадущимися, яко тати в нощи?
— Нет, надо это прекратить…
— Да! Да!.. Но эта проклятая мельница!
— Моей жене эта мельница вот где сидит… — сказал академик, в голосе которого слышалась оторопь в предвидении супружеской перепалки.
— А моя племянница! — воскликнул один из каноников, исполнявший, по всей вероятности, обязанности духовника. — Моя племянница считает, что священнослужители не должны ходить к кумушкам…
— И тем не менее, — вмешался его спутник, проповедник кафедрального собора, — все так невинно на мельнице…
— Еще бы, раз туда жалует сам епископ!
— К тому же, сеньоры, в наши годы!.. — ответил духовник. — Ведь мне вчера стукнуло семьдесят пять.
— Все ясно! — сказал проповедник. — Поговорим о другом. Как хороша была сегодня донья Фраскита!
— Да… что до этого… хороша, ничего не скажешь, хороша, — подчеркивая свое равнодушие и незаинтересованность, заметил адвокат.
— Очень хороша… — подтвердил духовник, кутаясь в плащ.
— А кто сомневается, — подхватил проповедник, — тот пусть спросит у коррехидора…
— Бедняга влюблен в нее!
— Я думаю! — воскликнул почтеннейший духовник.
— Наверняка! — присовокупил академик — правда, почетный, а не действительный. — Итак, сеньоры, я сворачиваю сюда, так мне ближе. Приятных сновидений.
— Покойной ночи! — ответили ему каноники.
Некоторое время они шли в полном молчании.
— Этому тоже нравится мельничиха, — пробормотал наконец проповедник, подтолкнув локтем духовника.
— Как пить дать! — отвечал тот, останавливаясь у дверей своего дома. — Экая скотина! Ну, друг мой, до завтра. Желаю, чтобы виноград пошел вам впрок.
— Бог даст, до завтра… приятного сна!
— Мирен сон и безмятежен даруй ми! — возгласил духовник уже у крыльца, примечательной особенностью которого было изображение девы Марии с зажженной перед ней лампадой.
И он стукнул молотком в дверь.
Оставшись один на улице, другой каноник (он был, как говорится, поперек себя шире и, казалось, не шел, а катился) медленно продолжал двигаться по направлению к своему дому, но, не доходя, остановился у стены за некой нуждой, что в наши дни послужило бы поводом ко вмешательству полиции, и пробормотал, несомненно подумав о своем собрате по алтарю: «Тебе ведь тоже нравится сенья Фраскита!.. Да и правда, — прибавил он немного погодя, — хороша, ничего не скажешь, хороша!»
Глава XIV
Советы Гардуньи
Между тем коррехидор, сопровождаемый Гардуньей, поднялся в аюнтамьенто, и в зале заседаний он имел с ним разговор более интимного порядка, чем это подобало человеку его положения и ранга.
— Поверьте нюху ищейки, которая знает свое дело! — уверял гнусный альгвасил. — Сенья Фраскита безумно влюблена в вашу милость. Теперь, когда вы все рассказали, мне это стало яснее, чем этот свет… — прибавил он, указывая на плошку, едва освещавшую уголок зала.
— А я вот совсем не так уверен, как ты, Гардунья! — возразил дон Эухенио, томно вздыхая.
— Не понимаю, почему! В самом деле, будем говорить откровенно. Ваша милость… прошу меня извинить, имеет один недостаток в фигуре… Верно?
— Ну, да! — ответил коррехидор. — Но ведь у дядюшки Лукаса имеется тот же недостаток. У него-то горб еще побольше моего!
— Значительно больше! Намного больше! Даже и сравнивать нельзя, насколько больше! Но зато — и к этому-то я и клоню — у вашей милости очень интересное лицо… именно, что называется, красивое лицо… а дядюшка Лукас — урод, каких мало.
Коррехидор самодовольно улыбнулся.
— К тому же, — продолжал альгвасил, — сенья Фраскита готова в лепешку расшибиться, лишь бы выхлопотать назначение для своего племянника…
— Ты прав. Я только на это и надеюсь.
— Тогда, сеньор, за дело! Я уже изложил вашей милости свой план. Остается лишь привести его в исполнение сегодня же ночью!
— Сколько раз я тебе говорил, что не нуждаюсь в советах! — рявкнул дон Эухенио, вдруг вспомнив, что говорит с подчиненным.
— Я думал, вы, наоборот, хотите со мной посоветоваться… — пробормотал Гардунья.
— Молчать!
Гардунья поклонился.
— Итак, ты говоришь, — продолжал сеньор Суньига, смягчившись, — нынче же можно все это устроить? Знаешь что, братец? Мне кажется, твой план неплох. Правда, какого черта! Так, по крайней мере, не будет больше этой проклятой неопределенности!
Гардунья хранил молчание.
Коррехидор подошел к конторке, написал несколько строк на бланке, скрепил печатью, а затем опустил написанное в карман.
— Назначение племянника готово! — сказал он и засунул в ноздрю щепотку табаку. — Завтра я переговорю с рехидорами… Пусть только посмеют не утвердить, я им покажу!.. Как ты думаешь, правильно я поступаю?
— Еще бы! Еще бы! — воскликнул, вне себя от восторга, Гардунья, запустив лапу в табакерку коррехидора и выхватив оттуда изрядную щепотку. — Отлично! Отлично! Предшественник вашей милости тоже никогда долго не раздумывал над такими пустяками. Однажды…
— Довольно болтовни! — прикрикнул на Гардунью коррехидор и ударил перчаткой по его воровато протянутой руке. — Мой предшественник был олухом, когда брал тебя в альгвасилы. Но к делу. Ты остановился на том, что мельница дядюшки Лукаса относится к соседнему селению, а не к нашему городу… Ты в этом уверен?
— Совершенно! Граница нашего округа доходит до того овражка, где я ожидал сегодня ваше превосходительство… Черт возьми! Если б я был на вашем месте!
— Довольно! — рявкнул дон Эухенио. — Ты забываешься!.. — Схватив осьмушку листа, коррехидор набросал записку, сложил ее вдвое, запечатал и вручил Гардунье.
— Вот тебе записка к деревенскому алькальду{31}, о которой ты мне говорил. На словах объяснишь ему, что надо делать. Видишь, я во всем следую твоему плану! Но только смотри не подведи меня!
— Будьте покойны! — ответил Гардунья. — За сеньором Хуаном Лопесом водится немало грешков, и как только он увидит подпись вашей милости, так сейчас же сделает все, что я ему скажу. Ведь это он задолжал, самое меньшее, тысячу мер зерна в королевские амбары и столько же в общественные… Причем последний-то раз уж против всякого закона, — он не вдова и не бедняк, чтоб получать оттуда хлеб, не возвращая его и не платя процентов. Он игрок, пьяница, распутник, бабам от него проходу нет, срам на все село… И такой человек облечен властью!.. Видно, так уж устроен мир!
— Я тебе приказал молчать! — гаркнул коррехидор. — Ты меня с толку сбиваешь!.. Ближе к делу, — продолжал он, меняя тон. — Сейчас четверть восьмого… Прежде всего ты отправишься ко мне домой и скажешь хозяйке, чтобы она ужинала без меня и ложилась спать. Скажи, что я остаюсь здесь работать до полуночи, а затем вместе с тобой отправлюсь в секретный обход ловить злоумышленников… Словом, наври ей с три короба, чтобы она не беспокоилась. Скажи другому альгвасилу, чтобы он принес мне поужинать… Я не рискую показаться супруге, — она так хорошо меня изучила, что способна читать мои мысли! Вели кухарке положить мне сегодняшних оладьев да передай Хуану, чтобы он незаметно принес мне из таверны полкварты белого вина. Затем ты отправишься в село, куда поспеешь к половине девятого.
— Буду там ровно в восемь! — воскликнул Гардунья.
— Не спорь со мной! — рявкнул коррехидор, вдруг снова вспомнив о своем высоком ранге.
Гардунья поклонился.
— Итак, мы условились, — продолжал коррехидор, смягчившись, — что ровно в восемь ты будешь в селе. От села до мельницы будет… пожалуй, с полмили…
— Четверть.
— Молчать!
Альгвасил снова поклонился.
— Четверть… — продолжал коррехидор. — Следственно, в десять… Как, по-твоему, в десять?..
— Раньше десяти! В половине десятого ваша милость вполне может постучать в дверь мельницы!
— Проклятье! Ты меня еще будешь учить, что я должен делать!.. Предположим, что ты…
— Я буду везде… Но моя главная квартира будет в овражке. Ай! Чуть не забыл!.. Пусть ваша милость отправится пешком и без фонаря…
— Будь ты неладен со своими советами! Ты что, думаешь, я в первый раз выступаю в поход?
— Простите, ваша милость… Ах, да! Вот еще! Стучите не в те большие двери, что выходят на мощеную площадку, а в ту дверцу, что находится над лотком…
— Разве над лотком есть дверь? Мне это и в голову не приходило.
— Да, сеньор. Дверца над лотком ведет прямо в спальню мельника… Дядюшка Лукас никогда не входит и не выходит через нее. Так что если даже он неожиданно вернется…
— Понятно, понятно… Как ты любишь размазывать!
— И последнее: пусть ваша милость постарается возвратиться до рассвета. Теперь светает в шесть…
— Не можешь без советов! В пять я буду дома… Ну, поговорили, и довольно… Прочь с глаз моих!
— Стало быть, сеньор… желаю удачи! — сказал альгвасил, как-то боком протягивая коррехидору руку и в то же время безучастно поглядывая в потолок.
Коррехидор опустил в протянутую руку песету, и в тот же миг Гардунья как сквозь землю провалился.
— Ах ты, черт!.. — пробормотал немного погодя старикашка. — Забыл сказать этому несносному болтуну, чтобы он заодно захватил и колоду карт! До половины десятого мне делать нечего, так я бы хоть пасьянс разложил…
Глава XV
Прозаическое прощание
Было девять часов вечера, когда дядюшка Лукас и сенья Фраскита, закончив все дела по дому и мельнице, поужинали салатом, тушеным мясом с помидорами и виноградом, оставшимся в уже известной нам корзинке; все это было сдобрено несколькими глотками вина и взрывами смеха при воспоминании о коррехидоре. Затем супруги обменялись нежными взглядами, как люди, вполне довольные жизнью, и, несколько раз зевнув, что свидетельствовало об их полном душевном покое, сказали друг другу:
— Ну, пора и на боковую, а завтра что бог даст.
В эту минуту в ворота мельницы раздались два сильных и властных удара. Муж и жена вздрогнули и переглянулись.
Впервые к ним стучали в столь поздний час.
— Пойду узнаю… — сказала бесстрашная наваррка и направилась к беседке.
— Обожди! Это мое дело! — воскликнул дядюшка Лукас с таким достоинством, что сенья Фраскита невольно уступила ему дорогу. — Я тебе сказал, не ходи, — прибавил он строго, видя, что упрямая мельничиха идет за ним.
Она нехотя уступила и осталась в комнате.
— Кто там? — спросил дядюшка Лукас еще с середины площадки.
— Правосудие! — ответил за воротами чей-то голос.
— Какое правосудие?
— Откройте именем сеньора алькальда.
Дядюшка Лукас прильнул глазом к искусно замаскированной щелке и при свете луны узнал альгвасила из соседнего села, известного грубияна.
— Лучше скажи, откройте пьянчуге альгвасилу! — крикнул мельник, отодвигая засов.
— Что одно и то же… — послышался снаружи ответ. — Со мной собственноручный приказ его милости!.. Здорово, дядюшка Лукас!.. — добавил он, входя, уже менее официально и более добродушно, точно это был другой человек.
— Здравствуй, Тоньюэло! — отвечал мурсиец. — Посмотрим, что за приказ… Сеньор Хуан Лопес мог бы выбрать более подходящее время, а не беспокоить по ночам порядочных людей! Уж, верно, ты во всем виноват. Поди, заглядывал по дороге во все злачные места! Хочешь, поднесу стаканчик?
— Нет, сеньор мельник, некогда. Вы должны немедленно следовать за мной! Прочтите-ка приказ.
— Как так следовать за тобой? — воскликнул дядюшка Лукас, с приказом в руке проходя в комнату. — Сейчас посмотрим… Фраскита, посвети!
Сенья Фраскита отбросила какой-то предмет, который она держала в руках, и схватила светильник.
Дядюшка Лукас быстро взглянул на предмет, отброшенный женой, и узнал свой огромный мушкет, стрелявший чуть ли не полуфунтовыми ядрами.
Мельник устремил на жену взор, полный нежности и благодарности, и сказал, взяв ее за подбородок:
— Какая ты славная!
Сенья Фраскита, бледная и спокойная, как мраморное изваяние, подняла повыше светильник, причем пальцы ее не выдали ни малейшего волнения, и сухо молвила:
— Читай!
Приказ гласил:
«Именем его величества короля, богохранимого нашего государя, предписываю Лукасу Фернандесу, здешнему мельнику, как скоро он получит настоящий приказ, явиться перед нашей особой, ни секунды не мешкая и не задерживаясь; а также предупреждаю его, что речь идет о делах совершенно секретных, а потому он должен хранить это в тайне, в противном же случае он, мельник, понесет соответствующее наказание.
Алькальд: Хуан Лопес».
Вместо подписи стоял крест.
Поделиться книгой: