«Неотложная помощь» приехала нескоро, врач после бесконечных вызовов придремал в машине, был заспанный, разило от него табачищем. Он дал несколько советов (это была неотложка для взрослых), главное – пить, пить и пить, не пьет – капать пипеткой. Елена смотрела на него с ненавистью. Через занято, занято, занято пробилась в поликлинику, вызвала районного врача и, пока ждала, то и дело подкрадывалась к кроватке – заснула? дышит? – молила: «Господи, не отнимай! Я гадкая, грешная, но не отнимай!» И вспыхивала ненависть к мужу. Он там в это самое время, там… И гнала от себя грешные мысли. Наконец раздался звонок. Она не видела себя, когда кинулась открывать двери, но вид ее был страшен.

– Доктор, мы заждались уже…

Это был не доктор. В дверях стояла та женщина.

– А я шла мимо, дай, думаю, попроведаю…

Не глядя в глаза, она достала из кошелки домашние тапочки, чистый ситцевый халатик, выглаженный передник, словно знала, на что шла. Ни о чем не спрашивая, первым делом помыла руки, переоделась, тогда только прошла к девочке, взяла из кроватки, прижала к себе: «Прилетели гулюшки-и…»

– Я тогда побегу за врачом в поликлинику, я ее в шею притолкаю, – словно бы спрашивала у нее разрешения Елена. И не причесавшись, только повязав голову платком, поспешно одевалась..

Когда наконец пришла врач и медсестра с ящичком за ней следовала, в доме сильно пахло яблочным уксусом, протертая вся уксусом с водой, покормленная грудью, девочка уже не горела так. И все дни болезни эта женщина оставалась с ней, не спускала ребенка с рук, у Елены в ушах звенело от «Прилетели гулюшки-и».

– Вы мне ее окончательно избалуете, – заискивала Елена, не зная чем ублажить. Но та сказала убежденно:

– Она слабая, силенок мало, ей самой не справиться. Ее прижмешь, ей сил и прибудет. Ребенок при матери быстрей любую болезнь одолевает.

Как успевала она и домой сбегать к своим детям, как справлялась, Елена боялась спросить, страшилась потерять ее. Она готова была теперь на любую плату. И только повторяла:

– Это счастье, что у вас молоко не пропало, это просто такое наше счастье…

Женщина сказала неохотно:

– Где ж ему пропасть, когда рожают, а молока нет. Вот у нас в подъезде девочка, совсем молодая…

Елена забеспокоилась:

– А она вполне здорова? Теперь повсюду этот ужасный стафилококк. Это передается.

Женщина промолчала.

– А Катеньке будет хватать молока?

Спросила и ждала, вот сейчас все решалось.

– Я когда своих кормила, мне прикармливать носили.

И она взяла девочку к себе, где двое, там и трое. Взяла пока что, там видно будет.

К приезду Игоря – а он таки задержался на несколько дней, как она и предполагала, – в мыслях Елены и в доме был полный порядок. Как ни в чем не бывало она поехала встречать его в Шереметьево, выглядела прекрасно, он вышел один, очень родственный, поцеловались, но краем глаза успела Елена заметить, как мелькнула в толпе шляпка этой дряни. Домой машину вела она, а он рассказывал о конгрессе, как их принимали: «Какая жалость, что тебя не было!» – а она видела, как он трусит, нашкодивший, в зеркале ловила испуганный его взгляд.

– Что же ты о Катеньке не спросишь?

– Да, как наша девочка? – спохватился он.

А ей даже имя его неприятно было произнести. Но она владела собой. Она рассказала о том, что ей пришлось пережить одной.

– Почему же ты не позвонила? Я бы…

– Ну, зачем? У тебя такая ответственная поездка, такие встречи… – Тут Голос ее чуть было не сорвался, но она справилась. Она выглядела мужественной и кроткой.

Можно представить, как бы там расценили, если бы раздался ее звонок, что говорилось бы.

– Я ей чудные подарки привез. Впервые покупал не только тебе, но и…

Елена прервала его на полуслове, она не сомневалась, что подарки покупались не только ей, даже в первую очередь не ей, а что ей купить, ему рекомендовали.

Она резко обошла справа допотопного вида «Москвич» с огромной корзиной на верхнем багажнике; занял левый ряд и трюхает потихоньку седой старик-дачник. И, обгоняя, повертела пальцем у виска, чтоб он видел, дала себе волю, затем резко газанула, оставив его позади.

Она сказала, что девочка опять временно находится у этой женщины, и не было заметно, что известием этим Игорь убит. Зато в доме к его приезду все сияло чистотой. И даже блинчики с мясом, его любимые, она заставила себя напечь. Тем временем он разложил подарки, и она увидела на тахте платье, привезенное ей.

Старушечье, длиннополое, размера на два больше. Только женщина могла так унизить, ох, сколько было в этом яду, у нее щека вспыхнула, как от пощечины. Но она владела собой, ее торжество было впереди.

Всю их совместную жизнь она одевала его, она знала, какой ему нужен костюм, выбирала галстуки, носки к галстукам. И вот одели ее… Даже он, увидев рядом с ней это платье, испугался, что-то начал соображать.

– Бедный мой, – смирила себя Елена, и голос ее звучал ангельски. – Как жаль, что тебе не с кем было посоветоваться. Но ничего, его возьмут в комиссионке… На рынке где-нибудь… Там есть такие. Для колхозников… Не расстраивайся, дорог не подарок, дорога любовь.

Но спать легли врозь. Она сослалась на некоторые обстоятельства, от всех волнений у нее нарушилась функция. Она не была безгрешна, при таком муже, у которого вся сила ушла в икры ног, и от святой смешно требовать. Совесть ее была чиста. Да и кому от этого хуже? Но то были чужие мужья, а этот – ее собственный.

И сознавать себя нежеланной, чтобы тебя с кем-то сравнивали…

Однажды они возвращались от Катеньки. Теперь, если везли игрушки, то всем троим детям, Елена слишком была заинтересована, осложнилась вся ее жизнь. И вот на площади Дзержинского, ныне – Лубянке, когда они разворачивались вокруг оббитого со всех сторон пьедестала, с которого свержен «железный Феликс», она различила впереди знакомую «Ауди» вишневого цвета. И номер был его. Поравнялись. Сквозь затемненное стекло Елена узнала лысую макушку, утонувшую в подголовнике, нос клювом, рука с огромным перстнем на руле, в заднем, опущенном стекле – слюнявая морда бульдога. Так он всегда ездил, с бульдогом на заднем сиденье.

– Куда ты гонишь! – раздраженно одернула она мужа, – Хочешь, чтоб нам правое крыло ободрали? Не сворачивай на Пушкинскую, поедем по Тверской!

Они следовали за вишневой «Ауди». Елена догадывалась, где он остановится. От ювелирного магазина отъехала «Вольво», и он стал на ее место.

– Давай припаркуемся. Я видела здесь дешевые клипсы. Очень миленькие. Здесь бывают.

Из «Ауди» вылез пожилой господин в светло-голубом полотняном костюме, запер машину, оставив бульдога в ней, и, сильно хромая, весь переламываясь при ходьбе, отчего казался еще меньше ростом, пошел к дверям магазина, опираясь на палку.

– Ну что ты никак не припаркуешься? – нервничала Елена.

– Где?

– Да вон, рядом с «Москвичом».

– Туда не втиснешься.

– Пусти меня за руль, если ты не можешь.

Но на их счастье отъехала «Волга», они успели стать, опередили уже нацелившегося было японца, который властно сигналил.

Когда они вошли в магазин, мужчина в светло-голубом костюме что-то высматривал в глубине отделанного черным бархатом прилавка под стеклом и продавщица, молодая пышечка, ласково советовала ему. У прилавка толпился народ, но он вел себя так, словно в магазине был один он, и продавщица обслуживала его, вся она была – внимание. Пальцем лимонного цвета он показал, продавщица выдвинула бархатный прилавок, взяла коробочку. На красном атласе – изумрудный кулон тончайшей работы.

Продавщица приложила его к себе, и удлиненная изумрудная капелька сверкнула на ее груди.

– Ах, какая прелесть! – громко восхищалась Елена. – Ты посмотри, Игорь.

Игорь смотрел на продавщицу, но она сумела перевести его взгляд:

– Такая вещь украсит любую женщину!

Лысый затылок повернулся, большие, в темной оправе очки (сначала он без очков рассматривал украшение на продавщице, потом очки надел) сердито уставились на Елену, зрачки были увеличены сильными стеклами.

– У вас прекрасный вкус, – мило улыбнулась Елена.

Она хотела, чтобы Игорь запомнил это лимонного цвета старое лицо человека, который зло глянул на нее, запомнил этот изумрудный кулон.

В машине она сказала безмятежно:

– Знаешь, кому это покупалось? – И как ни в чем не бывало назвала бывшую свою подругу: – Алине.

Игорь вздрогнул.

– Вот этот хромой старик?

– Что ж – хромой? Не его вина, возможно, туберкулез кости. – Елена как бы ничего не замечала. – Это давний-давний, многолетний ее любовник. При ее профессии…

Бывают групповые поездки, но бывают… Если переводчик «Интуриста» сопровождает значительное лицо… Возможны любые услуги… Не дергай машину! Я ничего не хочу сказать, но мы – взрослые люди, исключить тоже нельзя. А может, и входит в обязанности. За отдельную плату. Работа на два счетчика. Что ты так тормозишь?

Хочешь, чтобы нам врезались в багажник? Я не испытываю такого желания. Но этот – постоянный ее любовник.

В пятницу Игорь сказал, что ему на целый день надо ехать в Дубну, на работе его не было, вернулся поздно, и Елена увидела то, что и ожидала увидеть – перекошенную его рожу. Эта идиотка, конечно, надела изумрудный кулон.

Почти до девяти месяцев девочка фактически находилась у этой женщины. Ее брали, отдавали, забирали к себе на выходные, но грудное молоко в этом возрасте – залог будущего развития. Однако слышать, как ее дочь называет чужую женщину мамой, а ее нет-нет да и назовет тетей (женщина страшно сердилась: «Это мамочка твоя, мама!» – «Тетя», – повторяла девочка ласково), – всему этому должен был прийти конец.

Катенька росла крепкой, ножки прямые, но вот странность: и она, и Игорь – темноволосые, Игорь почти черный, а у девочки – чудные золотистые локоны. Елена знала, со временем дети темнеют, но, вглядываясь, замечала в ней черты этой женщины, скорей даже не черты, а общее выражение. И запах! Она целовала макушку дочери и чувствовала от ее волос запах этой женщины.

Нашли приходящую няньку, с рекомендацией, пожилую, положительную, в Москве это стало практически невозможно, все жаловались на жизнь, а няньку ребенку не найдешь ни за какие деньги. Но тут просто повезло. Позже стали выясняться недостатки: говорлива. И все о болезнях, о лекарствах – «Вы принимаете такое-то лекарство? До него я ужасно мучилась приливами…» – «Помилуйте, – оскорблялась Елена. – Мне-то зачем его принимать?».

И вот наконец поехали забирать Катеньку. Все вещи – а набралось их много – Игорь снес к машине и там ждал, а Елена вместе с этой женщиной собирала Катеньку. Но дети почувствовали, мальчик неотступно ходил за матерью.

– Мам, зачем Катьку отдаешь? Не отдавай, мы с Веркой несогласные.

Голос грубый, чтоб не зареветь.

Мать собирала забытые вещи, девочку Елена одевала сама:

– Мы сейчас в зоопарк поедем, птичек посмотрим…

И вновь раздавалось:

– Катьку, говорят тебе, не отдавай! Несогласные мы!

И даже Елене стало не по себе, когда услыхала, как в другой комнате, наверное, портрету мужа говорила эта женщина:

– Небось и ты меня осуждаешь? Уж как тебя начальство любило, и все на тебя же свалили, чтоб не отвечать за тебя, не платить: выпивши, мол, был. Встретимся, ты меня, Вася, там не ругай.

Новая нянька приезжала на метро, пила чай, остывала некоторое время, чтобы горло после горячего не простудить, и за ручку они отправлялись гулять. Как вскоре выяснилось, была она сильно близорука, и Елена одевала девочку во все яркое.

Минул, наверное, месяц или полтора, когда вдруг пришла эта женщина. Елена сразу узнала ее звонок. Было обеденное время, нянька кормила девочку на кухне, и дверь туда была закрыта.

– Вот… рейтузики… забыли.- И Елена поняла, кого она высматривает, надеется увидеть. – Тогда длинноваты были, а теперь, наверное, в самый раз.

Как девочка услышала ее голос на кухне за закрытыми дверями, да еще в то время, когда ей сказку читали напевно, как слезала она с этого высокого стула, на который ее обычно усаживали, сама она влезть боялась, но она вдруг появилась в коридоре. Ходить она только училась, хватаясь ручонками, сделала шаг от стены, еще шаг, вцепилась в кофту на груди и так стояла, держась сама за себя, стояла и смотрела на эту женщину хмурыми глазами. А та смотрела на нее. И опять Елена увидела, как они похожи. Не столько даже лицами, как выражениями лиц.

Больше женщина не приходила. Но временами Елене чудился все тот же ее запах от волос, от головки дочери. Она с пристрастием допрашивала няньку, та – в обиду: «Я – верующая!» И при этом крестилась.

И вот однажды Елена раньше времени возвращалась с работы и еще издали услышала в скверике взвизги и смех дочери. Так мог радоваться только счастливый, здоровый ребенок. Ей захотелось незаметно подкрасться, подхватить дочь на руки и смеяться с ней вместе, чувствовать ее дыхание на лице.

Был чудный сухой осенний день, прощально грело солнце, и в ярком своем комбинезоне, раскрасневшаяся, Катенька обсыпала себя желтыми осенними листьями и припрыгивала, как зайчонок, и заливалась радостно. А на скамейке перед ней сидела не нянька, а эта женщина. И счастье, которое Елена сейчас видела, полоснуло ее по глазам. Она подошла, не сказав ни слова, дернула дочь за руку, повлекла за собой. И та влеклась так же молча, не смея оглядываться.

Позже, задыхающаяся, прибежала нянька:

– Я только в аптеку! Дай посижу да дай посижу… Она уж который раз приходит. А я в аптеку, больше никуда.

Под утро, светало уже, Елена проснулась от шороха, показалось, кто-то возится у наружной двери. Хотела разбудить Игоря, но вслушалась: топали детские босые ноги.

Она осторожно выглянула. За вешалкой, в самом углу, вся туда спрятавшись, девочка стояла и нюхала какую-то тряпку. Забытый давным-давно, висел там фартук этой женщины, и девочка вдыхала его запах, прижавшись к нему лицом.

– Ты что делаешь!

Ребенок вздрогнул, и задергались, задергались плечи, она что-то силилась выговорить.

– Игорь! – позвала Елена. – Игорь, иди сюда, посмотри!

Игорь прошлепал огромными ступнями по паркету на хорошо пружинящих мускулистых ногах с сильными икрами, даже полусонный тренируя их. Мягким розовым светом засияли на миг кафельные стены в туалете, и дверь закрылась.

– Эту гадость давно надо было выбросить!

Елена сорвала фартук, отнесла на кухню в помойное ведро.

Ноги Игоря, когда они легли в постель, были ледяные от метлахской плитки в туалете.

– Она преследует нас, ты понимаешь это? – говорила Елена.

– Дамы, дайте спать, – сонно из-под подушки, которой он накрыл голову, бормотал Игорь.

Еще некоторое время Елена прислушивалась. Девочка тихонько всхлипывала.

Но и когда в доме затихло, уснули все, девочка и во сне всхлипывала с дрожью.