Сотрудник ЧК. "Тихая" Одесса

— Алеша, поймите меня правильно, — мягко продолжала Дина. — Мне самой необходимо разобраться в происходящем. Все так сложно вокруг! Помогите мне! Возьмем хотя бы вас. Вы — из интеллигентной семьи. Ваш отец защищал отечество. Какое отечество, Алеша? То, которое мы с вами знаем и любим с детства, в котором нас воспитывали в любви к богу и… к государю! Да, да, зачем играть в прятки! Разве не за эти идеалы он пошел воевать и пролил свою кровь? Алеша! — Дина страстно прижала к груди сцепленные в пальцах руки. — Может быть, то, что я говорю, кажется вам чудовищным. Тогда скажите лучше сразу!

Глядя ей прямо в глаза, Алексей ответил:

— Нет, Дина.

Она продолжала:

— Не знаю почему, но я поверила в вас с первого взгляда. Возможно, я ошиблась. Тем хуже. Но я все-таки скажу вам все! Я не могу понять… Неужели ваш отец воевал за то отечество, какое оно сейчас — разбитое, истерзанное, в котором попрано все самое святое? Кто это сделал?.. Вы молчите! Это сделали люди, которым вы служите! Да, Алеша! Объясните мне, что вас связывает с ними? Есть ли у вас уверенность в их правоте? Может быть, вы сами большевик?..

Алексей, нахмурившись, отрицательно покачал головой.

— Я так и знала! — Дина радостно подпрыгнула в кресле. — Я не ошиблась! Я все понимаю, все! Вы были мальчишкой, увлеклись скандальностью этих событий — все мальчишки такие! Ну, а теперь? Неужели у вас не открылись глаза?

Медленно, взвешивая каждое слово, Алексей проговорил:

— Я уже думал об этом, Дина. Но мне сейчас… трудно вам ответить. Я…

— И не надо! — Дина спустила ноги на пол, наклонилась, взяла его за руку. — Не надо ничего говорить! Мне ясно самое главное: вы тот, за кого я вас принимала! А если так, — Дина сжала его пальцы, — почему вы не ищете путей исправить зло?

— Я ищу, — проговорил Алексей и снова, второй раз за сегодняшний вечер, не собрал.

— Это правда?

— Правда!

— В таком случае, я могу вам помочь.

— Вы?

— Я! — она выпустила его руку, выпрямилась. — Не ожидали? Да, я знаю людей, которые не сидят сложа руки, которые борются! Вас удивляет, что я говорю об этом человеку, которого впервые вижу? Но я не боюсь! Прежде всего, я верю вам, а меня никогда еще не обманывала интуиция. А во-вторых, меня не пугает предательство! Поверьте, — она вздернула подбородок, — я совсем не такая, какой, возможно, кажусь, — мечтательная, кисейная гимназистка! У меня хватит сил противостоять любым палачам! Никому не удастся вырвать у меня ни слова, если я сама того не захочу!

И тут, вскочив с кресла, она подошла так близко к Алексею, что коснулась платьем его колен.

— Вот, Алеша, теперь вы знаете обо мне все! Хотите, чтобы я помогла вам? Хотите, я сведу вас с людьми, которые неизмеримо ближе вам по духу, чем нынешнее окружение?

Подделываясь под ее тон, Алексей сказал:

— Да, хочу.

Она, настороженно щурясь, посмотрела на него.

— Я иного и не ожидала… Но вы, конечно, понимаете, что они потребуют от вас дела?

— Понимаю.

— Хорошо… Сегодня я вам ничего не скажу, мне надо посоветоваться, предупредить. Ведь это очень серьезно. То я одна рискую, а то… Мы ведь все-таки первый день знакомы. Вы, конечно, не обидитесь?

— Нет, Дина.

— Давайте договоримся так: завтра вы зайдете на почту. Когда вам удобно? Вы днем можете освободиться?

— Освобожусь…

— Лучше всего часа в три: в это время меньше народу. И тогда мы окончательно условимся. Ладно?

— Да.

— Чудесно! — она тряхнула косой, сразу становясь прежней — веселой и кокетливой. — Я так рада, Алеша, вы не можете себе представить! Я чувствую себя первохристианкой. Это все равно что обратить заблудшую душу. Я уверена, что не ошиблась. — Казалось, она сама себя старается в этом убедить. — Ведь верно, Алеша?

Он развел руками.

— Нет, нет, конечно, это невозможно! И потом, знаете, я где-то читала, что подобные «обращения» никогда не проходят бесследно. Помните «Камо грядеши» Сенкевича? Там то же… Ну, хватит, уже поздно, вам пора.

Алексей поднялся, взял фуражку.

— Какой вы большой! — сказала Дина, отступая на шаг и оглядывая его. — Большой и сильный. Я рядом с вами, как пигмей рядом с циклопом!

— Ну что вы!

— Правда! Постойте! — Она собрала с тарелки оставшееся печенье и сунула в карман его френча.

— Зачем, не надо!

— Молчите! Будете есть и вспоминать меня.

— Я и так…

— Ну, ну, идите! — Она легонько подтолкнула его к двери. — Я буду очень ждать вас завтра. Не опаздывайте!

ПОМОЩНИКИ

Было совсем темно. Поднялся ветер. Он нес со степи мелкие песчинки и пахнул нагретой полынью. Очутившись на улице, Алексей с неожиданным облегчением вдохнул этот горький диковатый запах степного простора.

Шагая к штабу, он старался разобраться в событиях сегодняшнего вечера. Его вовлекают в подпольную организацию! Это значит, что если ему удастся внушить доверие тем, для кого старается Дина, то в самом скором времени он будет знать всех заговорщиков. Его будут испытывать. Как?

А Марков? Какую роль он играет в этом деле? По-видимому, не малую. «Интересный человек»… Ого, до чего интересный!

Настороженное недоумение и еще какое-то сложное чувство, в котором было трудно разобраться, вызывала в Михалеве Дина. Удивляла быстрота, с которой она решилась «воздействовать» на него.

«Рисковая, — думал Алексей. — И небось знает себе цену…»

Тут мысли спотыкались, и перед глазами всплывала девушка в белом платье, с косами вокруг головы и крутыми, будто нарочно сломленными посередине, бровями. Как она посмотрела на прощание! Ух ты, бестия!.. Алексей тряхнул головой, сказал вслух: — Не пройдет! — И с каким-то даже сочувствием подумал о Соловых — о несчастном телеграфисте, которому, конечно, не под силу было выдержать такой натиск.

Теперь следовало решить, что делать дальше. До трех часов завтрашнего дня Дина должна с кем-то встретиться и получить инструкцию. Может быть, предупредить Илларионова; пусть поставит у почты людей? Нет, малейшая неосторожность — и все лопнет. Надо ждать…

Через город, по центральной улице, шла кавалерия. Слитно цокали копыта по мощеной дороге; постукивая, катились тачанки. Проплывали огоньки цигарок, вспышками вырывая из тьмы усатые лица всадников в остроконечных буденовках. Улучив просвет в лошадином потоке, Алексей перебежал через улицу к штабу. Возле штаба горели костры. Когда Алексей проходил мимо, его окликнули. Маленькая девичья фигурка очутилась рядом.

— Маруся? — почему-то вдруг обрадовался Алексей.

— Где ты бродишь? — сердито сказала Маруся. — Полчаса дожидаюсь. Пошли скорее.

— Куда?

— Ко мне. Там Илларионов и еще какой-то из Херсона приехал. Велели привести.

— На кой я им сдался? Сказано ведь: не встречаться.

— Ничего, у меня можно.

Они быстро пошли от штаба.

— Что там случилось? — спросил Алексей.

— Трех человек убили.

— Когда?

— Нынче вечером. Один вестовой с пакетом, пакет взяли, а двое просто красноармейцы.

Так… Значит, пока он был у Дины, ее сообщники не сидели сложа руки. Кто это сделал? Марков?

При мысли о Маркове Алексей невольно оглянулся. Где-то здесь, в одном из домишек засыпающего городка, скрывается этот зверь. И не просто скрывается. Действует… Ну, ничего, теперь уже недолго. Важно, что он здесь!..

Пройдя немного, Маруся спросила:

— Динку видел?

— Видел.

— Разговаривал?

— Разговаривал.

— Ну как она?

— Как! Нормально… Постой, для тебя гостинец имеется. Держи-ка.

И рассыпчатое печенье с маком перешло в жесткие Марусины ладошки.

— Ой, где ты взял?

— Ешь, и все! Вкусно?

— Слаще сахара!

— То-то же!

Маруся спросила подозрительно:

— Ты, никак, дома у нее был?

— Ага.

— И коржики оттуда?

— Оттуда.

Помолчав с минуту, она сказала:

— Смотри, окрутит тебя Динка, У нее похлеще бывали…

— Поглядим, — Алексей самоуверенно подмигнул Марусе, — таких она еще не окручивала!

В низенькой, пахнущей травами Марусиной хатенке ожидали Илларионов и приехавший из Херсона Володя Храмзов, которого Величко прислал в помощь Алексею.

Храмзов, как и Алексей, недавно начал работать в Херсонской ЧК, но уже успел стяжать себе репутацию надежного оперативника. Была в Володиной биографии одна подробность, которая сразу поставила его на особое положение среди других сотрудников, хотя сам он никогда о ней не распространялся: в Москве, откуда он приехал, Володя некоторое время состоял в личной охране товарища Ленина. Однако вытянуть хоть что-нибудь об этом периоде его жизни было невозможно: Володя отличался необыкновенной замкнутостью, слова цедил, по выражению Воронько, «как дурную самогонку, по три капли в час». Роста чуть выше среднего, курносый, с неприметной внешностью обыкновенного крестьянского парня, он с десяти шагов пробивал из нагана серебряный гривенник, а силой уступал разве только Никите Боденко. В первые же дни работы в Херсонской ЧК Володя попал в бандитскую засаду. Собственно, засада предназначалась не для него, нового и еще неизвестного тогда сотрудника, а для уполномоченного Адамчука, возле квартиры которого она и устраивалась. Володя угодит в нее случайно, идя к Адамчуку с каким-то поручением. Бандитам, как говорится, крупно не повезло. Володя пристрелил двоих, а третьего скрутил и привел к Адамчуку на квартиру. Там задержанному был учинен допрос, и он тут же с перепугу выдал большую «малину» в Сухарном (на следующую ночь во время облавы на той «малине» был ранен Брокман). Этот эпизод стал известен от Адамчука: сам Володя не обмолвился о нем ни словом.

И еще было известно, что по приезде в Херсон Володя влюбился в делопроизводительницу оперотдела Соню Агинскую, разбитную девицу, принимавшую ухаживания многих его товарищей. В короткий срок Володя отвадил всех ее ухажеров, а самого нахального, Шурку Коробкова — форсуна и сердцееда, — который допустил непочтительное замечание по адресу Сони, так притиснул в общежитии, что навсегда отбил у него охоту распространяться о своих любовных победах и еще заставил плакать из-за разорванной рубахи.

Таков был Володя Храмзов. И хотя его приезд означал, что Величко не слишком уверен в том, что Алексей способен самостоятельно справиться с возложенным на него заданием, Алексей тем не менее был доволен: Володя не подведет, на такого можно положиться.

Вот про Илларионова этого нельзя было сказать.

Мужчина он был видный: бледный, с лихим зачесом вьющихся желтоватых волос, с горящими маленькими глазами, задвинутыми глубоко и куда-то вверх, отчего всегда казалось, что смотрит он исподлобья. Выражаться Илларионов любил учено, пышными, многословными фразами, имел маузер с серебряной насечкой и даже во время операции не выпускал изо рта прямой трубки с золотым ободком. Человек, без сомнения, смелый, но резкий и самоуверенный, Илларионов вносил в работу ненужную нервозность, был склонен к скороспелым и не всегда оправданным решениям. В работе он любил размах, шум, широкую гласность в отношении каждой проведенной операции. «Чтоб знали, — говорил он, — не дремлет чека!..» Кое-кому из товарищей это нравилось. Но у Алексея начальник группы вызывал глухое чувство недоверия, и не потому, что он сомневался в его честности, а, скорее, из-за собственной врожденной сдержанности. Илларионов тоже недолюбливал Алексея: как и все люди подобного рода, он чутко улавливал отношение к нему окружающих.

Не без ехидства сообщив, что по указанию Величко Володя Храмзов должен помочь Алексею своей проверенной на серьезных делах опытностью, Илларионов потребовал отчета: чем Алексей занимался три дня?

— Кое-что сделал, — уклончиво ответил Алексей. Пока не прояснилась обстановка, он не хотел посвящать Илларионова в историю с Диной.

— Кое-что — мало! — заявил Илларионов и постучал чубуком трубки по столу. — Мне надо не «кое-что», а шпионский центр! Три дня сидим здесь, хватит баклуши бить! Вот какую я замыслил комбинацию. Возле церкви живет бывший учитель местной гимназии Дугин, эсер. Если меня не обманывает профессиональное чутье, — а я не припомню случая, чтобы оно меня обмануло, — этот тип с кем-то связан. Тебя здесь никто не знает. Определим к нему на квартиру. Будешь следить и держать меня в курсе происходящего в его доме.

— И все? — спросил Алексей.

— Пока все.

— А Володя? Его тоже на квартиру? Ведь он помогать мне должен.

— Для Храмзова временно найдется другое дело. В дальнейшем, вероятно, тебе удастся что-нибудь обнаружить у Дугина, тогда будете действовать совместно.

— Тебе Величко говорил, что у нас не такой план? — с плохо скрываемым раздражением спросил Алексей.

— Это насчет какой-то бабы, любовницы того сигнальщика? Говорил! — Илларионов вздохнул, показывая, что ему скучно объяснять всем известные вещи. — Михалев, не будь дитей! Отвыкни от ученического следования тому, что тебе велели старшие. Величко указал на одну из многих возможностей оперативного подхода к заданию, примерную и, если так можно выразиться, оп-ти-мальную, гм… возможность. Но он не знал местной ситуации. А я знаю. И я говорю: поиски той бабенки отнимут драгоценное время, а пользы не принесут. Придется тебе работать в одном направлении с нами.

— Придется… — Алексей, хмурясь, достал кисет, подержал его в руках и, не закурив, сунул обратно в карман. — А если я тебе скажу, что уже нашел ту «бабенку» и что час назад меня завербовали в шпионы?

— Тебя?!

— Вот именно, меня.