А между тем этот диагноз сформировался не только под впечатлением от работы Анфилова «Грозное лето 1941 года».

Анфилов в статье сообщает:

«К примеру, Мухин приводит цитату из книги генерала Г. П. Сечкина, в которой тот дает выдержку из моей статьи в „Красной звезде“ (1988 г.): „Последняя проверка (1940 г. – В.А.)… показала, что из 225 командиров полков, привлеченных на сбор, только 25 человек оказались окончившими военные училища, остальные 200 человек – это люди, окончившие курсы младших лейтенантов и пришедшие из запаса“. То есть, – продолжает Мухин, – В. Анфилов придал „научную основу“ сплетне, запущенной в оборот еще К. Симоновым в романе „Живые и мертвые“ и Г. К. Жуковым в мемуарах.

Этот факт я привел еще в книге „Начало Великой Отечественной войны“ (Воениздат, 1962 г.) и дал ссылку на архивный документ (Архив МО СССР, ф.2, оп.75593, д.49, л.63). Симонов решил вложить эти сведения в уста героя романа – Серпилина. 19 марта 1964 г. писатель прислал мне „Роман-газету“ № 1, 1964 г. с дарственной надписью: „Виктору Александровичу Анфилову на память с благодарностью. Через несколько месяцев пришлю Вам и вторую книгу, одно из самых важных для меня мест которой не могло бы быть написано, не прочти я Вашего интереснейшего исследования о начальном периоде Великой Отечественной войны. Уважающий Вас Константин Симонов“».

Как видите, Анфилов не стыдится, а гордится тем, что именно он был автором фальшивки, сыгравшей огромную роль в идеологической войне против моей Родины – СССР, России.

И вот что я написал по этому поводу в Сборнике:

В книге генерал-майора пограничных войск Г. П. Сечкина «Граница и война» («Граница», М., 1993 г.) приводится, как святая правда, цитата из «труда» грязного антисоветчика, «историка» В. Анфилова, который 22 июня 1988 г. в газете «Красная звезда» писал: «Последняя проверка, проведенная инспектором пехоты, – говорил в декабре сорокового года на совещании начальник управления боевой подготовки генерал-лейтенант В. Курдюмов, – показала, что из 225 командиров полков, привлеченных на сбор, только 25 человек оказались окончившими военные училища, остальные 200 человек – это люди, окончившие курсы младших лейтенантов и пришедшие из запаса».

То есть, В. Анфилов придал «научную основу» сплетне, запущенной в оборот еще К. Симоновым в романе «Живые и мертвые» и Г. К. Жуковым в мемуарах. При этом подонок от истории в 1988 г. был, видимо, нагло уверен, что материалы декабрьского совещания 1940 г. никогда не будут доступны широкому кругу читателей. Однако эти материалы были изданы в 1993 г., и прочитавший их может увидеть, что в докладе генерал-лейтенанта В. Н. Курдюмова ничего подобного и близко нет. Нет этих данных и в докладе генерал-инспектора пехоты А. К. Смирнова.

Генерал-инспектор А. К. Смирнов

Генерал-лейтенант В. Н. Курдюмов

Дело в том, во-первых, что приказ Наркома обороны № 0259 «О проведении краткосрочных сборов начальствующего состава пехоты» был отдан только накануне совещания – 14 октября 1940 г., – и округа, как отмечал Смирнов, успели осенью провести лишь сборы командиров рот. Курдюмов в своем докладе только напоминал о них: «Проводить специальные сборы командного состава в военных округах и соединениях в соответствии с требованиями Вашего приказа № 0259». А об уровне образования командиров полков ни один, ни другой не упоминали. Единственное, что было сказано в двух этих обширных докладах об образовании комсостава, так это такая фраза Курдюмова: «Старшему и среднему комсоставу, не имеющему законченного военного образования, к 1 января 1942 г. сдать экстерном экзамен за полный курс военного училища». И это все.

Да по-другому и не могло быть. Главное управление кадров КА, как вы увидели выше, в это время докладывало, что на начало 1941 г. из 1833 командиров полков Красной армии 14 % окончили академии и 60 % – военные училища. И лишь 26 % имеют образование, как у будущих маршалов Г. К. Жукова и К. К. Рокоссовского. Из 8425 командиров батальонов уже 2 % имели академическое образование, а 92 % – окончили военные училища.

Анфилов из собственной цитаты выбросил ее фальшивый источник и опять представил меня идиотом, который ставит пациенту диагноз, не изучив результаты анализов.

Дальше Анфилов в своей статье вообще расхрабрился. Он пишет: «Известно и другое, о чем умалчивают нынешние фальсификаторы истории, – продолжает Мухин. – 19 июня 1941 г. западные приграничные военные округа и флоты получили строгий приказ о повышении боевой готовности». Во-первых, этот приказ был не о «повышении боевой готовности», а о маскировке аэродромов, военной техники и вооружения, складов с горючим и боеприпасами. Мероприятия эти приказывалось провести 1—5 июля. Во-вторых, 19 июня этот документ был только подписан, а до войск так и не дошел.

Но у меня в Сборнике нет того текста, который откавычил Анфилов и над которым он посмеивается!

Еще. Он пишет: Перечисляя мероприятия, которые проводились по указанию Сталина, Мухин называет и проект «Стратегического развертывания Вооруженных сил…» от 15 мая, в котором предусматривался чуть ли не «упреждающий удар», который инициировал Сталин. Но это было предложение авторов проекта, а Сталин его отверг, упрекнув военачальников в желании спровоцировать агрессора.

Но и этой галиматьи в моем тексте тоже нет! Анфилов сам ее выдумал и приписал мне.

Вот ведь наглость! Ну, пусть бы фальсифицировал тексты Жукова, Курдюмова, Смирнова, Кулика – их уже нет в живых. Но я-то ведь еще не умер! Как же можно приписывать мне свои фальшивки прямо на моих глазах?!

Повторю, единственное, что в статье В. Анфилова не вызывает возражения, это ее название – «Без правил».

* * *

Итак, отдав должное первой книге серии «Война и мы», приступайте ко второй.

Ю. И. Мухин

Книга 2

Военная мысль в СССР и в Германии

Глава 1

О ВОЕННЫХ ТЕОРЕТИКАХ

В плане обсуждения проблем советской науки как таковой мне пришлось вернуться к проблеме военной науки. Толчком к этому послужили две книги: предателя Гордиевского «Разведывательные операции от Ленина до Горбачева» (правда, книга написана туповатым англичанином К. Эндрю) и интереснейший сборник «Пилсудский против Тухачевского», содержащий работы Тухачевского и Пилсудского о советско-польской войне 1920 г.

У Гордиевского наткнулся на фразу «ведущий советский военный стратег маршал Тухачевский», а в сборнике впервые прочел подлинную работу этого «военного стратега». Когда пару лет назад я писал статью «По следам Тухачевского» и назвал его «абстрактным маршалом», то сделал это не по оценке его, неизвестных тогда мне, трудов, а по оценке результатов его службы – по составу и количеству заказываемого им для Красной Армии вооружения. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что в данном определении я не оригинален. Оказывается, характеристику «абстрактный полководец» М. Тухачевскому дал еще в середине 20-х его противник, маршал Польши Ю. Пилсудский.

Но дело не в этом. На примере Тухачевского можно оценить, кем были до войны военные теоретики Красной Армии, кем были военные ученые, как они представляли себе свою роль в обороне страны.

Краткие сведения

Сначала вкратце напомню о предмете, который обсуждали Тухачевский и Пилсудский.

Пользуясь слабостью Советской России и гражданской войной внутри нее, Польша, поощряемая Антантой, уже в 1919 году отхватила половину Белоруссии и западную часть Украины, а в апреле 1920 года при поддержке буржуазного правительства на Украине захватила почти всю правобережную Украину вместе с Киевом.

После разгрома Деникина у советского правительства появилась возможность заняться поляками, которые даже при таких огромных захватах не соглашались на предлагаемый им большевиками мир. В 1920 г. против Польши действовало два советских фронта, разделенных по линии Припятских болот: Юго-Западный, который в 1920 г. возглавил А. И. Егоров (члены военного совета Сталин, Раковский, Берзин), и Западный под командованием М. Н. Тухачевского (члены военного совета Уншлихт, Розенгольц, Смилга). С польской стороны против этих фронтов с той же разграничительной линией действовали Южный фронт под личным командованием главнокомандующего польской армией Ю. Пилсудского и Северный – под командованием генерала С. Шептыцкого. Юго-Западный фронт двумя своими армиями (13-й и 6-й) одновременно вел операции и против засевшего в Крыму Врангеля.

Основные операции советское командование предполагало вести на Западном фронте, поэтому у Тухачевского в подчинении было 5 общевойсковых армий (4, 15, 3, 16 и Мозырская группа) и 3-й кавкорпус. У Егорова польский участок фронта был вдвое длиннее, чем у Тухачевского, но на нем были всего две армии. (Пилсудский пишет: «…в середине мая я имел перед собой на этом фронте две советские армии: 12-ю и 14-ю. Первая из них была мною настолько разбита во время наступления, что уже до конца войны не могла подняться до такого морального уровня, чтобы стать для нас опасной… Вторая из них, 14-я армия, менее потрепанная, была настолько слаба численно, что ее „под шахом“ держала только одна наша дивизия (12-я)»). Перед наступлением в мае на Юго-Западный фронт была переброшена одна 25-я Чапаевская дивизия и на него походным порядком пошла из Ростова 1-я Конная армия С. М. Буденного. Из посланных пополнений Тухачевский получил 40 тыс. человек, Егоров – 23 тыс.

Тухачевский начал наступление Западного фронта в мае 1920 года, но оно поляками было отбито с большими потерями для его войск. А Егоров и Сталин, введя в прорыв 1-ю Конную армию, начали методическое наступление, причем Буденный вскоре вызвал у поляков ужас до такой степени, что Польша, по словам Пилсудского, зашаталась как государство: «…начинала разваливаться государственная работа, вспыхивала паника в местностях, расположенных даже на расстоянии сотен километров от фронта».

На фоне этой паники Тухачевский после пополнения начал в июле второе наступление, которое после нескольких боев при прорыве фронта превратилось в марш, так как поляки отступали, не принимая боя, а сам Тухачевский для их разгрома ничего не предпринимал.

Воодушевленное победами советское правительство решило на штыках Красной Армии подарить Европе революцию, и Тухачевский, пройдя этническую границу с Польшей, продолжал маршировать на Варшаву. Но к концу июля Пилсудский на своем Южном фронте, откатившемся уже к Бугу, сумел стабилизировать обстановку, нанести удар по Буденному, вытеснить его из своего тыла и выехать на Северный фронт. Здесь он организовал отступающие польские армии и нанес Тухачевскому молниеносное поражение, в ходе которого из пяти армий Западного фронта уцелела только успевшая отступить 3-я. Остальные армии погибли: 4-я и часть 15-й были интернированы в Восточной Пруссии, другая часть 15-ой, 16-я и Мозырская группа были окружены или разбиты.

Потеря такого огромного количества войск и начавшееся наступление Врангеля вынудили советское правительство подписать с Польшей договор, по которому РСФСР отдала Польше территории с 10 млн. белорусов и украинцев. Таков горький итог той войны.

И нужно сказать, что в этом итоге виновно и тогдашнее правительство РСФСР, в особенности Троцкий и Ленин со своими марксовыми фантазиями всемирной революции. Сталин оказался в меньшинстве, о чем и написал Ричард Иванович Косолапов в следующей главе (отрывок взят из газеты «Правда»).

Ленин, Троцкий и Сталин

«В своей автобиографии Троцкий стремится взвалить ответственность за все последующее на Ленина (а также на Сталина). «Я снова объезжал армии и города, мобилизуя людей и ресурсы, – пишет он с интонацией невинности… – Стало складываться и крепчать настроение в пользу того, чтоб войну, которая началась как оборонительная, превратить в наступательную революционную войну. Принципиально я, разумеется, не мог иметь никаких доводов против этого» («Моя жизнь», т. 2, с. 190—191). Темпераментный Троцкий с видом смиренной овечки изображает себя жертвой сложившейся психологической обстановки, хотя речь идет, по сути, о намерении придать российской революции – еще до основательного закрепления ее позиций усилиями в мирном хозяйственно-культурном строительстве – всеевропейский размах, подтвердить излюбленную троцкистскую схему, согласно которой «социалистическая революция становится перманентной в новом, более широком смысле: она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете» («К истории», с. 287)

Л. Д. Троцкий, Западный фронт, 1920 г.

Мотивы Троцкого и Ленина и на этот раз совершенно не совпадают. Что для Троцкого было делом абстрактного принципа и подпитки гордыни, для Ленина являлось последней попыткой пробиться, наконец, на смычку с революционной Германией.

Сталин тут стоит особняком, находясь в некоем подобии оппозиции. С самого начала кампании он отнюдь не скрывал своих скептических взглядов. «Ни одна армия в мире не может победить (речь идет, конечно, о длительной и прочной победе) без устойчивого тыла, – пишет он в мае 1920 года. – Тыл для фронта – первое дело, ибо он, и только он, питает фронт не только всеми видами довольствия, но и людьми-бойцами, настроениями и идеями. Неустойчивый, а еще более враждебный тыл обязательно превращает в неустойчивую и рыхлую массу самую лучшую, самую сплоченную армию… Тыл польских войск в этом отношении, – предостерегает Сталин, – значительно отличается от тыла Колчака и Деникина к большей выгоде для Польши. В отличие от тыла Колчака и Деникина тыл польских войск является однородным и национально спаянным. Отсюда его единство и стойкость. Его преобладающее настроение – «чувство отчизны» – передается по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твердость. Отсюда стойкость польских войск». В самой категорической форме Сталин осуждает «бахвальство и вредное для дела самодовольство» тех, кто «не довольствуется успехами на фронте и кричит о „марше на Варшаву“, тех, кто, «не довольствуясь обороной нашей Республики от вражеского нападения, горделиво заявляет, что они могут помириться лишь на „красной советской Варшаве“. Свое отрицательное отношение к идее «марша на Варшаву» он вновь воспроизводит в интервью «Правде» 11 июля. Тогда же Сталин пишет проект Циркулярного письма ЦК РКП(б) о необходимости пополнить надежными кадрами Крымский фронт (Собр. соч., т. 4, с. 323, 333, 339, 344, 345). Таким образом, тактико-стратегическая оценка Сталиным положения и первоочередных задач на фронтах этого завершающего в европейской части страны этапа гражданской войны временно не совпадает ни с позицией Ленина, ни тем более с позицией Троцкого. Это затем сказывается в поведении Сталина как члена Реввоенсовета Республики и Юго-Западного фронта.

И. В. Сталин, Царицынский фронт, 1918 г.

В то время как войска этого фронта, которым командовал А. И. Егоров, были сосредоточены на наступательной операции в районе Львова, Западный фронт, возглавляемый М. Н. Тухачевским (член РВС И. С. Уншлихт) и направляемый Троцким, осуществлял рейд на Варшаву. Сведя на нет впечатляющие победы первых месяцев лета, он, как известно, потерпел полнейшую неудачу. Кто виноват в этом провале? Советская историография давала тут разные ответы. Мнение Троцкого нам уже известно. Мнение Сталина и историков его времени емко выражено в «Кратком курсе истории ВКП(б)» (с. 230, 231). Но ближе к истине, пожалуй, малоизвестные документы тех лет и месяцев.

30 августа 1920 года, по горячим следам событий Сталин предложил Политбюро ЦК РКП(б) образовать комиссию «по обследованию условий нашего июльского наступления и августовского отступления на Западном фронте». В связи с полемикой, развернувшейся на IX партконференции (сентябрь), он был вынужден письменно обратиться в ее президиум. «Заявление т. Троцкого, – говорилось в нем, – о том, что я в розовом свете изображал состояние наших фронтов, не соответствует действительности. Я был, кажется, единственный член ЦК, который высмеивал ходячий лозунг о «марше на Варшаву» и открыто в печати предостерегал товарищей от увлечения успехами, от недооценки польских сил. Достаточно прочесть мои статьи в «Правде».

Сталин возражал также Ленину, который упрекал его в пристрастии к Западному фронту, говоря, «что стратегия не подводила ЦК». Сталин отмечал, что ЦК принял решение «в сторону продолжения наступательной войны», доверившись ошибочной информации командующего и члена РВС Западного фронта. Логика ЦК была абсолютно правильной, но ее исходные посылки оказались недостоверными. «Никто не опроверг, – указывал Сталин, – что ЦК имел телеграмму командования о взятии Варшавы 16 августа. Дело не в том, что Варшава не была взята 16-го августа – это дело маленькое, – а дело в том, что Запфронт стоял, оказывается, перед катастрофой ввиду усталости солдат, ввиду неподтянутости тылов, а командование этого не знало, не замечало. Если бы командование предупредило ЦК о действительном состоянии фронта, ЦК несомненно отказался бы временно от наступательной войны, как он делает это теперь. То, что Варшава не была взята 16-го августа, это, повторяю, дело маленькое, но то, что за этим последовала небывалая катастрофа, взявшая у нас 100 000 пленных и 200 орудий, это уже большая оплошность командования, которую нельзя оставить без внимания. Вот почему я требовал в ЦК назначения комиссии, которая, выяснив причины катастрофы, застраховала бы нас от нового разгрома. Тов. Ленин, видимо, щадит командование, – заключал Сталин, – но я думаю, что нужно щадить дело, а не командование» («Большевистское руководство», с.156, 160, 161).

До недавнего времени в числе немногих неопубликованных работ Ленина оставались его выступления на IX партконференции. Тем, кто решал вопрос о составе Полного собрания сочинений, видимо, представлялось удобным выставлять Сталина главным виновником случившегося: не дал, дескать, из упрямства Первую Конную под Варшаву и тем самым предопределил беду. Агитпроповцы довольно неуклюже оберегали авторитет Ленина, который в свое время взял всю ответственность на себя и на ЦК.

Выступая на конференции, Троцкий сравнил состояние измотанных красных войск под Варшавой с состоянием «полусомнамбулы». «В прениях тов. Троцкому было указано, – заметил на это Ленин, – что если армия находилась в полусомнамбулическом или, как он потом выразился, полуусталом состоянии, то ведь центральное стратегическое командование не было или, по крайней мере, не должно было быть полуусталым. И ошибка, несомненно, остается… Если мы не научились после Деникина и Колчака устанавливать эту стену внутренней усталости, если состояние духа на одну треть сомнамбулическое, то мы должны сказать всякому политическому руководителю: благоволите подтвердить наши директивы или изменить. Мы это делать еще не научились, хотя два раза проделали опыт с Деникиным, Колчаком и Польшей». Ленинский анализ причин неуспеха в основном совпадал со сталинским. «Мы встретили большой национальный подъем мелких буржуазных элементов, которые по мере приближения (красных, – Р.К.) к Варшаве приходили в ужас за свое национальное существование, – говорил Владимир Ильич. – Нам не удалось прощупать действительного настроения пролетарских масс и в батрачестве и в рядах промышленного пролетариата Польши» (В. И. Ленин. Неизвестные документы 1891—1922, М., 1999, с. 389—390, 315—316).

Особо следует отметить, что в самый разгар варшавской драмы Сталин обратился в Политбюро ЦК с запиской о создании боевых резервов республики. Непосредственно обобщая происходящее, извлекая из него живые уроки, он предлагал принять программу по этому вопросу, в том числе «меры к постановке и усилению» авто-, броне– и авиапромышленности (это в двадцатом-то году!), не утратившие смысла до конца Отечественной войны. Сталин возмущался тем, что Троцкий ответил на его предложения «отпиской», и перечислял конкретные недостатки армейской работы и способы их устранения. «ЦК должен знать и контролировать всю работу органов военного ведомства, не исключая подготовки боевых резервов и полевых операций, – подчеркивал Сталин, – если он не хочет очутиться перед новой катастрофой» (Собр. соч., т. 4, с. 349). «Несомненно, – острил Троцкий еще в связи с Брестом, – что главная моя забота: сделать наше поведение в вопросе о мире как можно более понятным мировому пролетариату – было для Сталина делом второстепенным. Его интересовал «мир в одной стране», как впоследствии – «социализм в одной стране». В решающем голосовании он присоединился к Ленину»

(«Моя жизнь», т. 2, с. 122). Но Троцкий проглядел самое существенное. Становление новой, трудовой и антиэксплуататорской общественной системы реально начинается не с «мирового пролетариата», который в устах этого «вождя Красной Армии» выглядит всего лишь красным словцом, а как раз с «одной страны». Этой страной в мировой истории явилась наша Родина – Россия. Вот почему Сталин делал все, чтобы органически слить природно присущую ей «всемирную отзывчивость» (Пушкин-Достоевский) с «национальной гордостью великороссов» (Ленин), не мыслил интернационализм без патриотизма. Троцкий предпочел остаться в разреженной атмосфере своих неукорененных холодных абстракций. Он так и не сумел понять, что его, как ему казалось, «серый» оппонент неизмеримо деловитее и зрелее, проникновеннее, диалектичнее и «материалистичнее» «мэтра» и как революционер».

На этом мы закончим цитировать Р. Косолапова и вернемся к Тухачевскому.

Теоретик

В 1923 г. стратег Тухачевский прочел лекции на тему советско-польской войны в академии РККА и издал эти лекции в том же году отдельной брошюрой под названием «Поход на Вислу». Брошюра вызвала возмущение среди участников советско-польской войны и, разумеется, большой интерес в Польше. Польские издатели попросили маршала Пилсудского откомментировать эту работу Тухачевского. Пилсудский в 1924 г. написал свой развернутый комментарий, который назвал просто «1920 год». Эта книга была переведена на русский и издана в 1926 г.

Сначала несколько слов о брошюре Тухачевского. Возможно, он пионер того, что стало в советской науке правилом – плевать на истину; главное – собственная слава, деньги, общественное положение «ученого». Наглость, с какой Тухачевский ставит все с ног на голову, сравнима только с наглостью так называемых «генетиков» после 1956 г., когда выяснилось, что никаких отдельных от организма вейсмановских и моргановских частичек «наследственного вещества» (генов) нет, и эти генетики стали бессовестнейшим образом называть «генами» участки хромосом. Но при этом продолжали именовать себя «учеными», а истинных ученых (того же Лысенко) заплевали и затоптали.

Думаю, что начал всю эту подлость в науке именно Тухачевский. В его брошюре нет ни малейших намеков на ошибки, приведшие к поражению – он запланировал и провел всю операцию, по его словам, блестяще. Он так и заканчивает свой анализ и описание работы командующим Западным фронтом: «Так кончается эта блестящая наша операция, которая заставляла дрожать весь европейский капитал…» Ни больше и ни меньше!

Из-за удивительной наглости Тухачевского порой складывается впечатление, что он читал свои лекции, «не приходя в сознание». Пара цитат.

Он пишет: «Конечно, вступить в решительное сражение до Вислы было бы для нас гораздо приятней, но противник отходил и надо было готовиться к самому трудному, к самому тяжелому и к самому опасному действию – к сражению с польскими силами, опирающимися на широкую, быструю и трудно проходимую Вислу». Вдумайтесь, поляки в несколько дней уничтожили вверенные Тухачевскому войска Красной Армии именно там, где Тухачевскому было бы «приятнее» уничтожить их – не доходя до Вислы. Чем же ты, дурак, хвастаешься? Почему сражаться с противником, у которого за спиной есть пространство для маневра, легче, чем с противником, у которого маневр ограничен широкой рекой?

Можно понять Пилсудского, который, хотя и написал в ответ на лекции Тухачевского работу по объему в 4 раза большую, чем критикуемая брошюра, но извиняется пред читателями, что не способен разобрать всю «фальшь» Тухачевского, так как тогда книга возрастет до неприемлемых объемов. «Когда читаешь этот роман, который происходит в воображении г-на Тухачевского, – пишет Пилсудский, – …бросаешь книгу с известным неприятным чувством. Зачем столько кривлянья в большой исторической работе войны?»

Маршал

Теперь о книге Ю. Пилсудского. Она в некотором смысле мемуарна, а мемуарам надо верить очень осторожно, и Пилсудский в этом смысле если и исключение, то не очень большое.

О некоторых вещах он умалчивает по понятным и веским обстоятельствам – было ясно, что война Польши с СССР в 1920 г. это не последняя война, и Пилсудский не высказывает своих взглядов на тему, с какого направления лучше всего атаковать Польшу. Он просто вскользь похвалил Тухачевского, что тот, дескать, правильно оценил местность для выбора направления главного удара, и об этом все. Думаю, что по этой причине он выставляет в негативном свете и своего командующего Северным польским фронтом генерала Шептыцкого за то, что тот держал главные силы своего фронта не на северном, а на южном фланге (Шептыцкий ведь не знал, что Тухачевский идиот), но не поясняет мотивов, по которым Шептыцкий так поступал.

По некоторым вопросам Пилсудский молчит из-за весьма неблаговидных обстоятельств. Скажем, бросается в глаза, что он не упоминает о численности взятых у Красной Армии пленных. А ведь это не только должно быть его гордостью, но и веским аргументом в споре. К примеру, он многословно оспаривает утверждение Тухачевского о том, что накануне наступления на Варшаву «силы Западного фронта не превышали 40 000 штыков и сабель». Пилсудский посвящает подсчету реальной численности войск избыточно много места, а ведь стоило только назвать цифру взятых под Варшавой пленных и спросить, откуда они взялись, если общая численность войск Западного фронта, по словам Тухачевского, было всего около 100 тыс. человек (40 % от которых – штыки и сабли). Но Пилсудский, который обычно не упускает возможности поиздеваться над Тухачевским, в данном случае молчит. Почему? Потому что поляки не вернули из плена после заключения мира около 100 тыс. красноармейцев, которых просто убили в лагерях военнопленных, а Советскому Союзу заявили, что этих пленных у них не было. Вот Пилсудскому и приходится о пленных помалкивать, хотя он, как и полагается поляку, в других случаях не прочь прихвастнуть.

Скажем, он пишет: «Я спокойно лишь скажу, что всю двухлетнюю войну отмечал я не чем иным, как только победами. Всякий раз, когда дело войны я творил собственными руками, я одерживал победы, которые в истории этой войны являлись эпохами, ибо они всегда были стратегическими победами, а не достижением только тактического перевеса».

Давайте и мы спокойно и более подробно взглянем на одну из «побед» Пилсудского, тем более что она высвечивает ныне забытого героя той войны, открывшего новую эпоху в военном деле.

Первая Конная

Напомню. В апреле 1920 г. Пилсудский, лично командуя Южным польским фронтом, атаковал на Украине две армии (12-ю и 14-ю) советского Юго-Западного фронта, которым командовали Егоров и Сталин, и взял Киев. В 12-й и 14-й армиях в то время было по 4—5 дивизий (в августе в 12-й армии было всего 3 дивизии). Против 12-й и 14-й армий Пилсудский в то время имел три польских армии (6-я, 2-я и 3-я) и две петлюровских. В конце мая Первая Конная подошла к польскому фронту и без проблем прорвала его южнее Киева, вышла в тыл противника и взяла Житомир. За считанные дни непрерывными победами она навела на поляков такой страх, что никакое полководческое искусство Пилсудского не помогало. К примеру, он лучшим своим командиром, судя по всему, считал генерала Рыдз-Смиглы. И вот Пилсудский дает ему приказ оставить Киев и всеми силами ударить по коннице Буденного под Житомиром. Но Рыдз-Смиглы, как пишет Пилсудский, «отвел свои войска вдоль линии Киев, Коростень, Сарны, т. е. вдоль Южного Полесья, как бы старательно избегая возможности столкновения с конницей Буденного».

Польский Южный фронт под личным командованием Пилсудского побежал на запад, гонимый Буденным и теми самыми 12-й и 14-й армиями, которые Пилсудский вдребезги «разбил» накануне. Он пишет:

«Сильнее всего, однако, сказывались эти события не на самом фронте, а вне его – на тылах. Паника вспыхивала в местностях, расположенных даже на расстоянии сотен километров от фронта, а иногда даже в высших штабах и переходила все глубже и глубже в тыл. Стала давать трещины даже работа государственных органов: в ней можно было заметить какой-то неуверенный, колеблющийся пульс. Вместе с необоснованными обвинениями наступали моменты непреодолимой тревоги с нервными потрясениями. Я наблюдал это постоянно вокруг себя. Новое оружие борьбы, каким оказалась для наших неподготовленных к этому войск конница Буденного, становилось какой-то легендарной, непобедимой силой».

Немного о численности этой, по словам Пилсудского, «легендарной силы». По штатам в советской стрелковой дивизии было три бригады по три полка – всего около 60 тыс. человек. А в кавалерийской дивизии три бригады по два кавалерийских полка – всего около 8 тыс. человек.

Но вернемся к Буденному. То, что Южный фронт под личным командованием Пилсудского побежал и стал оголять фланг Северного фронта поляков, вызвало тревогу у командующего этого фронта генерала Шептыцкого. Пилсудский сетует:

«Вызвав в конце июня в Варшаву ген. Шептыцкого для переговоров по всем этим вопросам, я нашел в нем огромный упадок духа. На собрании у меня в Бельведере нескольких генералов он заявил, что война, собственно, проиграна и что, по его мнению, следует какою угодно ценой заключить мир. Мотивы, которые он приводил, заключались в следующем: успехи Конной армии Буденного на юге настолько сильно деморализуют войска на всем театре войны, причем деморализация эта уже сильно чувствуется и в стране, что ему кажется невозможным, чтобы наши усилия могли бы ликвидировать эти успехи».

В результате таких настроений Пилсудский принимает решение: «Именно ввиду постоянного обнажения правого фланга войск, расположенных к северу от Припяти, все отступающим Южным фронтом, я согласился на добровольное, без давления неприятеля, отступление всего Северного фронта примерно до линии немецких окопов» (оставшихся с Первой Мировой войны, – Ю.М.). Т. е. Тухачевский еще не начал наступать своим Западным фронтом на польский Северный фронт, а Пилсудский уже предложил тому отступление на 250 км на запад с оставлением почти всей Белоруссии. И этого добился советский Юго-Западный фронт и, главным образом, 1-я Конная армия Буденного!

4 июля Тухачевский начал наступление на польский Северный фронт, а Пилсудский на юге все еще пытался справиться с Буденным. Был срочно создан польский кавалерийский корпус, и к операции против Первой Конной[2] были привлечены две польские общевойсковые армии: 2-я и 6-я.

В конце июля Пилсудский атакует Буденного этими силами. «К сожалению, – пишет он, – …начало боя было так невыразительно, что хотя конница Буденного, сильно потрепанная двойной атакой, была вынуждена к отступлению, сражение не представлялось мне таким, чтобы я мог рассчитывать на его быстрые и решительные результаты».

И действительно, «…30 июля я приказал запросить ген. Сикорского, командовавшего в Бресте, на какой срок защиты Бреста и его района я могу рассчитывать. Это имело для меня весьма существенное значение, ибо я нарочно оставил на Стоходе части 3-й армии для прикрытия с востока всего Ковельского района, где в то время я намеревался сконцентрировать силы для контратаки, после того как мне удастся покончить с Буденным. Ответ звучал утешительно: ген. Сикорский полагал, что он сможет удержаться в Бресте и его районе около 10 дней. Поэтому, несмотря на то, что операция против неприятельской конницы развивалась медленно, я полагал, что мне удастся ее закончить. К сожалению, расчеты ген. Сикорского оказались ошибочными. Брест пал на следующий день, 1 августа. Пал Брест, а вместе с ним и все мои расчеты».

Но все же «мы впервые за столь продолжительное время имели наполовину разбитую конницу Буденного не на тылах, как это всегда до сих пор бывало, а перед своим фронтом». Пилсудский не упоминает, что это всего лишь на две недели и ценой своего кавалерийского корпуса, который 1-я Конная не упустила случая в том бою вырубить. Тем не менее, «2 августа я вернулся из Холма в Варшаву».

Как видим, начиная с 26 мая, более двух месяцев подряд польские войска под личным руководством Пилсудского терпели поражение за поражением и, тем не менее, Пилсудский пишет, что он всегда одерживал только победы. А ведь Буденный наносил Пилсудскому стратегическое поражение – отступление Южного польского фронта влекло за собой отступление Северного и выход Тухачевского к Варшаве.

Еще теоретик

Но это генеральское хвастовство все же стоит Пилсудскому простить, поскольку он тут не оригинален: похоже, во всех армиях мира это единственное, чему учат в военных училищах основательно. В остальном работа Пилсудского очень выгодно выделяется на фоне других мемуаров как критическим разбором собственных решений, так и осмыслением очень многих военных проблем, которые у других генералов даже не упоминаются. Скажем, о способе отступления: надо ли сразу отходить к основному рубежу или задерживать противника на промежуточных рубежах. О моральном состоянии войск при бое в городе и в чистом поле, и многое другое. Книга маленькая, написана (или переведена?) плохим языком, но очень интересная.

В связи с этим уместно вспомнить еще об одном советском военном теоретике, которого все энциклопедии и историки считают выдающимся, правда, без упоминания, кому, когда и в чем труды этого теоретика помогли. Речь идет о В. К. Триандафиллове, который написал предисловие к книге Пилсудского. В предисловии этот теоретик грудью встал на защиту другого теоретика – Тухачевского – и маленькую, но очень ценную работу боевого маршала, недавно победившего в войне с СССР, через губу назвал и не исторической, и не научной. Что под словом «научный» понимал этот «ученый», известно ему одному, поскольку сам он и маленькую книгу Пилсудского оказался неспособен понять.

К примеру. Пилсудский пишет, что подсчет войск всегда грешит неточностью, так как нижестоящие штабы подают сведения о численности войск так, чтобы вынудить вышестоящее начальство к определенным действиям. Поясню от себя: если запрашивают порционную водку, то вспомнят всех, а если получают задание, то кого-то «забудут». Под Варшавой в состоянии паники и неуверенности из польской армии сбегали дезертиры, но в нее и вливались добровольцы. Штабы не успевали всех учитывать, и Пилсудский оценивает численность штыков и сабель польских армий под Варшавой с разбегом: от 120 до 180 тыс. У Триандафиллова хватило ума такой подсчет высмеять, но смеяться надо было бы, если бы Пилсудский в таких условиях «научно» назвал цифру с точностью до штыка. Кстати, Триандафиллов молчит, что, оценивая численность штыков и сабель у Тухачевского, Пилсудский, не зная точно, применил их норму в 25 % от общей численности в 800 тыс. и оценил силы Тухачевского в 200 тыс. Но в советских дивизиях боевой состав был более 40 %, т. е. Триандафиллов мог бы «научно» поправить Пилсудского и сообщить ему, что при таком счете даже против 180 тыс. польских штыков и сабель у Тухачевского было более 300 тыс. штыков и сабель.

Или, Пилсудский чуть ли не посмеялся над потугами Тухачевского вызвать пожар пролетарской революции в Польше (Тухачевский специальную главу в брошюре этому посвятил – «Революция извне»), но несколько раз написал, что боялся образования «внутреннего фронта». Триандафиллов тут же ухватился за это; дескать, Пилсудский скрывает, что пролетарское восстание в Польше вот-вот должно было бы разгореться. Значит и книга «не историческая». А Пилсудский несколько раз поясняет, что под внутренним фронтом он имел в виду не восстание «трудящихся», а нечто другое: «Тухачевский хочет сравнить свое наступление на Варшаву с наступлением немцев на Париж. И там, несомненно, должен был образоваться внутренний фронт – фронт несопротивляющегося разума и мудрствования трусов и слабых… – и далее в другом месте, – …над всей Варшавой висел призрак мудрствующего бессилия и умничающей трусости. Ярким доказательством этого была высланная с мольбой о мире делегация».

Причем Триандафиллов нагло подтасовывает факты в предисловии и не страшится, что читатели сами разберутся с текстом, т. е. он сам не понимал, что прочел в этой книге. Вот вам два корифея советской военной науки!