Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 7
В Западный Кенсингтон я прибыл рановато — где-то в полдесятого утра на следующий день. Я свернул с диковинной улицы, до сих пор запрещающей «немецкие оркестры», на меньшую улочку, но зато уж наверняка ничего не запрещающую. Гостиница, которую избрали Уинтерботтом и его соратница по греху, оказалась чем-то вроде чопорных меблированных комнат, которые из последних сил цеплялись за останки респектабельности, и название у гостиницы было подходящее — такое вполне могла измыслить Берил — «Трианон». Пришлось позвонить и подождать. Я оглядел улицу, на углу которой издохшая респектабельность будто пузырилась, испуская миазмы. Наконец появилась седая женщина в сером, зевающая и помятая спросонок, и я спросил мистера и миссис Уинтерботтом. Женщина зевнула в сторону второго этажа:
— Номер три.
Я спросил, стараясь быть любезным:
— Почему эта гостиница называется «Трианон»?
— Э… — произнесла она, просыпаясь. Казалось, вот-вот она скажет: «Если вы пришли сюда шутки шутить…», но ее ответ мог бы удовлетворить даже самого графа Рассела, — потому что таково ее название, я полагаю.
Пока я поднимался по ступеням, она смотрела мне в спину так, будто я прятал на себе бомбы, начиненные разрушительными домыслами. Я постучался в номер три и в ответ услышал возню, скрип кроватных пружин, свист встряхиваемого покрывала, звяканье мелочи в спешно натягиваемых штанах и крик: «Одну минутку!». Затем показалось лицо Уинтерботтома, бородатое лицо. Много же я пропустил. Эта свежеощетинившаяся соломенная борода была частью новой личности, которая храбро, даже агрессивно выступала против основательности звучания фамилии Уинтерботтом.
— Я знал, что вы придете рано или поздно.
Комната смотрелась ужасно голо и бесстыдно — ни тебе картинки на стене, ни даже скудного рисунка на обоях; распахнутые чемоданы на полу. Тепло, скаредными струйками сочащееся от газового камина, не могло соперничать со щедрыми тепловыми потоками, которые излучала Имогена. Она сидела на кровати, завернувшись в покрывало — рыжая, растрепанная, выставляя напоказ восхитительную шейку и гладкие белые плечи. Я подумал, что сейчас она пошлет меня куда подальше, но она улыбнулась и сказала:
— Привет.
— Это, — сказал я, — как гром среди ясного неба. Вот уж неожиданность.
Сесть можно было только на кровать — туда я и сел. Уинтерботтом прилег поближе к подушкам и принялся поглаживать правую руку Имогены. Она улыбнулась.
— Она проиграла, — мелодраматически воскликнул Уинтерботтом. — Она никогда не имела понятия, что такое настоящая любовь, вот в чем ее беда. Впрочем, — добавил он, — и моя тоже.
Поглаживания стали более решительными.
— Понятно. И сколько длится ваше сожительство?
— Нам пришлось бежать, — сказал этот новый лондонский Уинтерботтом. — Мы здесь неделю. Собираемся строить совместную жизнь.
Печатники не обязательно должны быть образованнее прочих смертных. Я ожидал от Уинтера каких угодно штампов и дождался.
— Это касается только нас двоих, — произнес он. — Мы бросили все друг для друга.
Тут пришла очередь Имогены подать реплику. Она сказала:
— Хватит жевать эти сопли, Билли. Мы решили попробовать, вот и все. Мы просто прикидываем, как оно, — сказала она мне. — Ему нужен присмотр, бедолажечке.
— Нет, — возразил Уинтерботтом, — мы любим друг друга. Я никогда не знал, что такое настоящая любовь, — повторил он.
— Ну а я-то тут причем? — поинтересовался я.
— Я забыл привезти свое зимнее пальто, — сказал Уинтерботтом, — и сказать ей, что не держу на нее зла, но денег прислать не могу. Но не сообщайте ей, где мы.
— И что, вы думаете, она будет делать?
— С ней все будет в порядке. Теперь она может выйти за своего отмороженного мясника.
— Но мне всегда казалось, что на самом деле идея была не в этом, — сказал я. — Я думаю, что идея была в том, чтобы просто меняться партнерами по выходным. Невинная загородная игра, вроде тенниса.
— Ну, игры побоку, — сказал Уинтерботтом.
Имогена вынула из-под подушки плитку молочного шоколада с орехами. Она отломила половинку и отдала Уинтерботтому, и оба торжественно воззрились на меня, пережевывая свой завтрак.
— Надеюсь, теперь-то она осознала, куда заводят подобные игры, — жевал Уинтерботтом.
— Кажется, вас они завели так далеко, что вы влюбились, — сказал я.
Уинтерботтом смутился. А я вспомнил странную теологию, которая прославляет Адамов грех, потому что ради его искупления появился Спаситель. Уинтерботтом не особенно годился для подобного двоемыслия.
— Я бы сказал, что вы здорово влипли, — продолжил я. — И что вы собираетесь делать? Я имею в виду, собирается ли кто-то из вас заниматься разводом, например?
— Теперь-то он мне его даст, вымесок, — сказала Имогена.
Я вспомнил, что она рассказывала своему отцу, мне и таксисту в вечер своего приезда, и сказал:
— Он вроде бы раньше не очень-то охотно соглашался? Впрочем, наверное, мне не следовало этого говорить.
— Можете говорить все, что вам взбредет в голову, — сказала Имогена. — Билли берет меня такой, какая я есть. И вот я в Лондоне. Я собираюсь хоть немного увидеть жизнь.
— Мы оба, любимая, — сказал Уинтерботтом.
Она улыбнулась ему очень нежно и поцеловала в расхристанную шею. Рубашка Уинтера явно нуждалась в стирке, как я заметил.
— И сколько же это длится? — сказал я. — Месяц? Чуть больше месяца? Люди не могут так быстро принимать подобные решения.
— Еще как могут, — неистово возразил Уинтерботтом, — это все любовь! Ты встречаешь кого-то, и понимаешь — вот оно! Имогена чувствует то же самое.
— Ему нужен присмотр, — сказала Имогена, обвивая его голой рукой. — После того, как с ним обращалась эта стерва.
— О, да все нормально было, — сказал Уинтерботтом, — просто она, кажется, не совсем понимала, что такое замужество. Но я попрошу ее о разводе. А потом мы с Имогеной поженимся.
— Да, — сказала Имогена, — но мы еще посмотрим, правда же? А тем временем нам надо на что-то жить?
Она при этом так откровенно улыбнулась мне, что мне пришлось улыбнуться в ответ. Они дожевывали свой скудный завтрак в постели и на постели, и меня вдруг поразила та социальная пропасть между ними, которую демонстрировала их речь, их произношение. Как будто голоса их на мгновение замерли и словно фотографии повисли в холодном воздухе над кроватью. Речь Имогены — отнюдь не патрицианская, но сценическая, в глубине ее залегал богатый пласт приличной школы для девочек. Речь Уинтерботтома — плебейская, истощенная, грешащая нечистыми дифтонгами всех индустриальных городов, обескровленная речь. Странная парочка. Я мог понять, что он нашел в Имогене, но не мог взять в толк, что нашла в нем она. Мне до сих пор не верилось, что вагнеровская буря — восемь арф, четыре тубы — обрушилась на пригород и сорвала все антенны: ведь нужно какое-то особо ядреное приворотное зелье, чтобы подобное свершилось всего за месяц с небольшим. Но я видел, что во взгляде Имогены, каким она одаривала Уинтерботтома, помимо влюбленности, сквозили здравый расчет, улыбка, насмешка, снисходительность — очень и очень похоже она смотрела на своего отца. Она не была под властью неких неведомых доселе чар. Возможно, он приятнее ей, чем какой бы то ни было другой мужчина когда бы то ни было, и, наверное, он ласков к ней в постели. Я заметил, что на вид он чистоплотен и неплохо сложен. Но меня не оставляло ощущение, что в этом побеге в Лондон поразительная чувственная притягательность этого города (такого серого и аскетического города) возбуждала Имогену куда больше, чем ее партнер по двойному адюльтеру: она должна была сбежать в Лондон с кем-нибудь, и этим кем-нибудь оказался случайно подвернувшийся Уинтерботтом.
— Хотите, чтобы я еще что-нибудь передал? — спросил я.
— Передайте папочке, чтобы не волновался, я всегда приземляюсь на ноги, — сказала Имогена. — Скажите ему, что мне просто нужно было что-то сделать и что Билли очень хороший, по-настоящему хороший.
— Ладно, — ответил я, — вставая с кровати. — Скажу ему, когда буду отдавать три сотни фунтов.
У Уинтерботтома был такой остолбенелый вид, как будто он в жизни не видывал такой суммы. Он не был настолько хорошо воспитан, чтобы скрыть любопытство.
— О, — пояснила Имогена, — это на папину книгу стихов. Мистер Как-Его-Там собирается поддержать ее.
— Инвестиции, да? — спросил Уинтерботтом.
Имогена рассмеялась.
— Нет, это один из способов швырять деньги на ветер. Во славу ли-те-ра-ту-ры. В таком случае мы тоже можем быть с вами совершенно откровенны, — сказала она мне, — и сказать, что уж мы-то могли бы сделать на эти деньги гораздо больше, чем папочка. Стишки его чересчур залежались. А мы, если не считать пяти фунтов, что мне дали в конторе, и того, что Билли удалось выручить, загнав телевизор, пока ее не было дома, практически без средств на пропитание. — С последней репликой на сцену вышла ведущая актриса — ироничная, с раскатистым «р».
— Телевизор принадлежал не только Элис, — сказал Уинтерботтом, — мне тоже.
— Дело не в этом, — сказала Имогена, — расскажи мистеру Как-Его-Там, что ты задумал.
— Так вот, — сказал Уинтерботтом, — есть тут одна старая печатная машина с ручным прессом. У одного чувака на чердаке. Она только для маленьких тиражей, но это все, что я умею делать. Я встретил этого чувака в пабе, где этот паб, Имогена?
— Где-то неподалеку, — ответила Имогена, оба они весьма смутно представляли себе Лондон. — Ну, это несущественно.
— Есть возможность устроить маленькую мастерскую, — сказал Уинтерботтом, — сняв пару комнат внизу. Они называют это «полуподвальное помещение». И я вот тут подумал, если бы мне найти, кто бы мне помог для начала, — он сконфузился, и стал дергать щетину на подбородке так яростно, словно это были волоски, торчащие из носа.
Слушая его, я снова присел на кровать.
— Вы хотите что-то печатать, — сказал я. — Что именно?
— О, да все, что смогу. Наша фирма была не шибко похожа на фирму. На самом-то деле это была скорее мастерская. Программки печатали, приходские журналы, членские билеты всякие. Я даже не сообщил им, что ухожу, — произнес он мрачно, — не подал вида, и слова никому не сказал. Наверное, мне следует им написать.
— Ага, вы обзаведетесь чем-то вроде «Типографского набора Джона Буля»[49], — сказал я не без издевки. Ишь, еще и бороду отрастил, словно вознамерился стать Уильямом Моррисом[50], — и хотели бы, чтобы я одолжил вам денег для начала, так?
— Вы бы скоро получили их обратно, — не очень-то обнадеживающе произнес Уинтерботтом.
— А почему «одолжил»? — спросила отважная Имогена. — Вы собирались дать их моему отцу просто так.
— И до сих пор собираюсь, — сказал я. — Я полагаю, вы просите меня оплатить вашу связь. У вашего отца цели честные и даже благородные. А вы оба сбежали в Лондон, разрушив две семьи. Теперь вы притворяетесь, что начинаете нечто, обещающее постоянство чуть ли не навсегда. И прекрасно знаете, что этого не будет. Но хотите, чтобы я вас финансировал.
— Это навсегда, — страстно воскликнул Уинтер.
— Мы этого не знаем, — возразила Имогена. — И никто не знает. Но что касается финансирования, то ответ — «да». У папочки есть работа, а у Билли здесь ее нет. И если вы собираетесь просто выбросить деньги на ветер, то, бога ради, отдайте их тем, кто больше всего в них нуждается.
Во мне проснулся моралист и молвил:
— Вы хотите, чтобы я финансировал нечто аморальное.
— О, и вы с вашей сраной аморальностью, — сказала Имогена. — Вы говорите точь-в-точь, как Эрик.
По той порции яда, с какой она произнесла это имя, я догадался, что речь идет о ее муже.
Я был непоколебим, хотя один Бог знает, имел ли я на это какое-то право.
— Вы разрушаете два брака. Вернитесь по домам, ради всего святого. Дайте им обоим еще один шанс. Все ведь совершают ошибки. Но вы не можете вот так взять и развалить семью. Дайте этому случиться однажды, и это повторится снова. Возвращайтесь. Попробуйте еще раз.
— Я ничего не разрушал, — сказал Уинтерботтом, по-новому, по-лондонски яростно. — Это она все разрушила. Вы сами назвали ее прелюбодейкой. До этого мне никогда не приходило в голову назвать ее таким словом. Она все разбила на куски. Все. И она еще рассчитывает, что я поверю ее россказням о
Я видел, что ему хотелось снова поглумиться над этим словом, осмеять его Горьким смехом, но я видел и то, что он боится замарать это слово и то новое значение, которое оно обрело для него теперь. Как я и ожидал, он схватил и крепко сжал запястье Имогены.
— Вы могли бы отшлепать ее по попе, — сказал я, — говоря попросту. Могли закрыть ее на замок в комнате, или в туалете, или еще где-нибудь. Вы могли положить конец ее маленьким игрищам.
— Там нет замков, — буркнул Уинтерботтом, этот буква-лист до мозга костей. Имогена засмеялась. — И буду благодарен, если вы не станете употреблять подобные слова в присутствии моей… — он замешкался, подыскивая какое-нибудь цензурное слово для обозначения статуса Имогены, — моей…
— Вашей любовницы, вы хотели сказать, — помог ему я. — По жопе, — повторил я громко.
Имогена восприняла это как отличную шутку.
— О, — воскликнул Уинтерботтом, — можете смеяться надо мной сколько угодно.
— Я не смеюсь, — сказал я, — я серьезен. Но я не собираюсь вам помогать.
Имогена приняла это на удивление спокойно.
— Значит, вы считаете, — сказала она, — что лучше пусть люди живут в аду только потому, что когда-то давным-давно они думали, что он станет раем. Я имею в виду, что вы предполагаете, что протрезвев, человек должен выполнять обещания, которые он дал вдрызг пьяным. Вы считаете, что брак важнее счастья!
— А не надо человеку напиваться вдрызг, — заметил я.
И тут она сорвалась и набросилась на меня.
— Да какого хрена вы присвоили себе право говорить о браке, о счастье и обо всем остальном? Вы, самодовольный неженатый дрочила! Греетесь на солнышке в обнимку со своими сраными деньгами. — Брызги слюны орошали воздух. Я утерся. — Кормите меня своими сучьими ханжескими байками о святости брака, постоянстве и о прочих мерзопакостях, а сами перепихиваетесь там у себя с китаянками, японками и прочими узкоглазыми. Вот женитесь сначала, откушайте все прелести брака, а потом корчите из себя херова эксперта по семейным ценностям. Поживите с этим ублюдком Эриком несколько лет, испытайте то, что мне пришлось испытать, — она заметила мою слабую усмешку и сказала: — о, да вы знаете, о чем я, — и прибавила, свирепея: — Да, из вас получится сладкая парочка, будете сидеть у камина вдвоем и трепаться о святости того да нерушимости сего, обсасывать брачные обеты и прочую херню от чертовой Высокой церкви.
Вне всякого сомнения, она была одной из желаннейших женщин на свете — разгоряченная, рыжая, все более нагая от яростных речей, стрясающих покрывало с ее плеч. В комнате стало по-настоящему жарко. Я взглянул на часы и сказал:
— Думаю, нам необходимо пойти и где-нибудь пропустить по паре глотков, а потом мы могли бы отправиться еще куда-нибудь и позавтракать.
В мгновение ока Имогена выпалила:
— Мы не нуждаемся в вашей чертовой благотворительности!
Но я предвидел, что она это скажет, и, начиная со второго слова, выпалил фразу вместе с ней и с ее же собственной интонацией. Она не могла не рассмеяться, однако Уинтерботтом казался чрезвычайно озабоченным.
— Эта борода, — сказал он, дергая щетинистую поросль, — понимаете, мне кажется, я еще не готов куда-то выйти с такой бородой.
— Так сбрейте, — посоветовал я, — потом снова начнете отращивать, когда вернетесь домой.
Я обвел взглядом то, что им приходилось называть домом. Осуждал ли я их за это? Конечно же нет, дурак этакий. Он серьезно посмотрел на меня.
— Жалко… Я уже две недели ее отпускаю.
Иными словами, он начал отращивать ее еще до своего прелюбодейского побега — вместо нового органа храбрости.
— Бородка очень милая, — сказала Имогена, целуя бороду, — и всем понравится, Билли, вот увидишь.
Она скатилась с постели. Ночная рубашка застряла у нее между ягодиц.
— Если вы, — сказал я, — собираетесь одеваться, то я лучше пойду и подожду вас где-нибудь, хорошо?
— Здесь есть комната для завтраков, правда, завтраков они больше не подают, но название осталось.
— Не будь чертовым слюнтяем, — сказала Имогена, — он знает, как выглядит женщина.
Поделиться книгой: