Нам вслед выпустили пулеметную очередь. Одна пуля угодила в машину.

Ярость схлынула; я оглядел себя с головы до ног и вдруг сообразил, что я, во-первых, весь в синяках и кровоподтеках, а во-вторых, абсолютно голый. И сжимаю в правой, искалеченной руке окровавленный меч. Ну и видок!

Надо бы поблагодарить англичанина за помощь… Не успел я вымолвить и слова, как меня прижало к спинке сиденья: могучий «дузенберг» устремился в ночь по проселочной дороге, оглашая окрестности своим знаменитым рыком. Навстречу нам двигалась целая колонна огней. Должно быть, те самые штурмовики, о которых говорила лучница. Подкрепление из Заксенбурга.

Капитан Бастэйбл был готов к подобному повороту событий. Он немедленно нацепил на рукав нацистскую повязку со свастикой.

— Вам лучше притвориться, что вы потеряли сознание, — сказал он мне.

Когда первый грузовик оказался рядом, Бастэйбл притормозил и помахал водителю, приказывая остановиться. Выбросил вверх руку в гитлеровском приветствии, поговорил с водителем, посоветовал тому быть поосторожнее. Мол, заключенные взбунтовались, захватили в плен охранников, заставили тех переодеться в арестантские робы, а потом отпустили на все четыре стороны. Так что если стрелять наобум, можно запросто подстрелить переодетого охранника.

Хорошо придумано: пока штурмовики разберутся, что к чему на самом деле, некоторые из заключенных наверняка успеют убежать достаточно далеко. Бастэйбл прибавил, что ему срочно надо в Берлин; штурмовики, никогда не отличавшиеся глубиной интеллекта, приняли весь его рассказ за чистую монету, отсалютовали и с ревом укатили в ночь.

Мы поехали в противоположном направлении. Несколько часов подряд Бастэйбл гнал, не снижая скорости. Наконец мы очутились на узкой дороге, что вилась по сосновому бору. Мне вспомнились горы Гарца, по которым я часто лазил мальчишкой. Мелькнул указатель: мы приближались к Магдебургу. Тридцать километров. Заксенбург лежал к востоку от Магдебурга, а последний находился на севере Гарца. Следующий указатель попался на развилке. В одну сторону Хальберштадт, Магдебург и Берлин, в другую — Бад-Гарцбург, Гильдесхейм и Ганновер. Мы свернули на вторую дорогу; не доезжая до Гильдесхейма, Бастэйбл съехал с трассы, и мы, притушив фары и сбросив скорость, покатили по узким проселкам. Чтобы сбить со следа погоню, пояснил Бастэйбл.

Некоторое время спустя машина остановилась у речушки с пологими берегами. Я окунулся в ледяную воду и с наслаждением стал смывать с себя лагерную грязь. Боже, как приятно чувствовать себя чистым! Выкупавшись, я растерся полотенцем, которое протянул Бастэйбл; он также вручил мне мою одежду. Я помедлил — ведь это был охотничий костюм: и твидовые брюки, и шляпа с пером, и высокие кожаные башмаки, — а потом решил, что ничего страшного в таком наряде нет. В конце концов, выбирать не приходится, верно? Со стороны я, должно быть, выглядел этаким цирковым клоуном, напялившим приличный костюм, но шляпа скрывала мои белые волосы, и потому узнать меня теперь было непросто; все же остальное, по большому счету, не имело особого значения. Запахнув плотный жилет, я почувствовал, что готов ко всему. Собственная одежда, как ни крути, придала мне уверенности. Правда, двуручный меч не слишком подходил к охотничьему костюму — к нему скорее напрашивался дробовик; но если, допустим, завернуть Равенбранд в кусок ткани, на меч вряд ли обратят внимание.

Бастэйбл производил впечатление бывалого солдата. Когда я закончил переодеваться и возвратился к своим спутникам, он как раз изучал карту.

— Ну и страна! Каждый городишко в округе начинается с «Г»! — пожаловался он, качая головой. — Я в них совсем запутался. Кажется, нам надо было свернуть направо у Гольцминдена. Или у Гекстера. В общем, мы проскочили поворот и благополучно проехали половину пути до Гамма. Скоро рассветет, и до рассвета я хотел бы где-нибудь укрыть машину. У нас есть друзья в Детмольде и в Лемго. Думаю, до Лемго мы как раз успеем добраться…

— Вы собираетесь вывезти меня из страны? — спросил я. — Другого выхода нет?

— Посмотрим, — задумчиво проговорил Бастэйбл, продолжая покачивать головой. — Я надеялся за ночь добраться до места. Тогда все было бы иначе. Хотя… если мы-таки доберемся до Лемго, у нас еще останется шанс опередить Гейнора. Клостерхейм, вероятно, догадается, куда мы направляемся, но я сознательно выбирал дороги, которыми пользуются редко. Ладно, будем считать, что пока все в порядке. В Лемго мы отдохнем, а завтра вечером двинемся дальше.

В машине я задремал и проснулся, уже когда «дузенберг» запрыгал на выбоинах и ухабах очередного проселка. Бастэйбл вел автомобиль уверенно, но объезжать ухабы не старался — тем паче что это все равно было невозможно, поскольку вся дорога состояла из ухабов. Над горизонтом показался верхний край солнечного диска — и тут моему взору открылся чудесный пейзаж со множеством островерхих черепичных крыш и печных труб. По сравнению с этим городом Бек выглядел шедевром стиля «модерн». Мы словно попали в иллюстрацию к детской сказке, в мир Гензеля и Гретель, вторглись в средневековую фантазию на нашем огромном железном скакуне.

Городок, естественно, оказался тем самым Лемго, о котором упоминал Бастэйбл. Несмотря на всю свою живописность, можно даже сказать, сказочность, он имел весьма мрачную, изобилующую ужасными событиями историю. Я бывал здесь прежде, заезжал на уик-энд, но долго не задерживался — меня угнетали толпы сновавших по городу туристов.

Насколько я себе представлял, наш путь от Заксенбурга до Лемго, если нанести его на карту, был весьма причудливым; погоня, если таковую организовали, вполне могла сбиться со следа. Спрашивать и уточнять я не стал. Во-первых, я понимал, что у Общества Белой Розы есть свои секреты, которыми оно наверняка делится не слишком охотно, а во-вторых, силы мои были на исходе, и я просто тихо радовался тому, что наконец очутился на свободе, вырвался из лагерного кошмара.

Чем Лемго привлек моих освободителей? Для меня этот городок олицетворял немецкую эксцентричность. Город-крепость, член Ганзейского союза, когда-то он обладал значительным могуществом, но теперь превратился в захудалый провинциальный городишко, протекторат герцогов Липпе, с которыми мы, фон Беки, состояли в дальнем родстве. Городские улицы смахивали на театральные декорации: каждый дом старался превзойти соседние вычурностью фасада, на котором одни вырезали фантастических животных и разнообразных демонов, другие писали цитаты из Библии и строки из Гете, а третьи рисовали рыцарские гербы и картины мистического содержания.

Барельеф на доме бургомистра изображал льва, нападающего на женщину с ребенком; двое мужчин тщетно пытались отогнать зверя. Дом, известный под прозвищем Старый Лемго, украшали цветочные узоры всевозможных видов. Самым же экстравагантным, насколько я помнил, был Гексенбургмейстерхаус — дом предводителя шабашей на Брейтерштрассе, построенный в шестнадцатом веке. Я углядел его, когда наша машина проезжала по сонным улицам. Массивный фасад возносился к нише под коньком, в этой нише стоял Христос и держал в руках земной шар, а у его ног расположились Адам и Ева, словно заглядывавшие в слуховое окно. Весь фасад украшала изысканная деревянная резьба. Настоящий немецкий дом — немецкий, прежде всего, по духу. Его красотой можно было восторгаться бесконечно, однако восторг умеряла кровавая история этого дома. Свое имя он получил от знаменитого инквизитора, бургомистра Ротманна, который в 1667 году сжег в Лемго сразу двадцать пять ведьм. Тот век выдался урожайным на казни. Предшественник Ротманна, к примеру, сжигал не только женщин, но и мужчин, в том числе пастора церкви святого Николаев; прочих священников изгнали из города или они бежали сами. Кажется, на Нойештрассе стоит дом палача, с благочестивым девизом над входной дверью. Этот палач неплохо поживился на казнях ведьм… Я не мог отделаться от мысли, что Лемго в каком-то смысле является символом Новой Германии, с ее сентиментальностью, с ее легендаризацией истории и жгучей ненавистью ко всем, кто осмеливался усомниться в достоверности этой истории. До 1933 года Лемго вовсе не казался мне зловещим, однако то, что совсем недавно выглядело невинной ностальгией, ныне превратилось в извращенный, гибельный романтизм.

Бастэйбл свернул под арку, миновал двойные ворота и въехал в гараж. Створки гаражных ворот тут же закрылись: нас явно ждали. Зажглась масляная лампа, и я увидел улыбающегося герра Эля. Он хотел было обнять меня, но я жестом попросил его не делать этого. Конечно, клинок напитал меня энергией, но переломанные кости не успели срастись, да и синяки не зажили.

Мы пересекли маленький прямоугольный двор и остановились у старинной массивной двери с такой низкой притолокой, что мне пришлось согнуться едва ли не вдвое, чтобы пройти внутрь. За дверью обнаружилось уютное помещение, в котором самый воздух, казалось, исцелял и внушал покой. Герр Эль попросил разрешения осмотреть мои увечья. Я не стал отнекиваться, и мы перешли в комнатушку рядом с кухней. Там была развернута полевая операционная. Похоже, герр Эль был врачом Общества. Я представил, как он вот здесь обрабатывает пулевые раны… Тем временем он приступил к осмотру.

— Видно, что били профессионалы, — сказал он. — Знали, что делали, сволочи. Били так, чтобы человека хватило надолго. Надо признать, дорогой граф, что вы, несмотря на побои, в очень даже приличном состоянии. По-видимому, тренировки с мечом изрядно вас закалили. Думаю, вы быстро поправитесь. Но люди, которые вас били, — уж извините мои слова, — были настоящими умельцами.

— Что ж, — хмуро отозвался я, — теперь они делятся своими умениями с другими грешниками в аду.

Герр Эль тяжело вздохнул. Он обработал мои раны, перевязал те из них, которые еще кровоточили. Да, у него без сомнения имелась медицинская подготовка.

— Чем мог, тем помог. Вам, конечно, хорошо бы отдохнуть, но боюсь, на отдых времени не будет.

Вы знаете, как обстоят дела и что, собственно, происходит?

— Полагаю, что меня переправят в безопасное место по тайному подземному коридору, — ответил я.

Он усмехнулся. Усмешка вышла кривоватой.

— Если повезет.

Потом он попросил меня рассказать, что случилось в лагере. Когда я упомянул о том, что мной словно овладел кровожадный демон, он сочувственно положил ладонь мне на плечо. Но причину моего одержания не открыл — видимо, не знал или не хотел говорить.

Герр Эль дал мне снотворного, и я заснул. Сон мой, насколько могу судить, был глубоким и спокойным; проснулся же я оттого, что девушка легонько тронула меня за плечо, окликнула по имени и сказала, что пора вставать, иначе еда остынет. Голос ее был немного напряженным, и я мгновенно поднялся. Горячий душ, ветчина, яйца вкрутую, бутерброды… Я вдруг вспомнил, сколь вкусна может быть самая простая еда. Перекусив, мы прошли в гараж. Бастэйбл уже сидел за рулем, девушка пристроилась рядом. Стрелы она сложила в корзину, а лук обернула тканью, так что теперь он походил на посох. В первый миг я даже слегка испугался: она так умело загримировалась, что выглядела сущей старухой. На Бастэйбле был мундир вроде эсэсовского, я же вновь облачился в свой охотничий наряд и напялил шляпу, скрывавшую мои белые волосы, а красные глаза спрятал за дымчатыми очками.

Когда я забрался в машину, девушка обернулась ко мне.

— Наш маскарад обманет любого, кроме фон Минкта и Клостерхейма. Они догадываются, кто мы такие на самом деле, и не станут нас недооценивать. Гейнор, как вы его называете, обладает потрясающим нюхом. Не могу понять, как ему удалось отыскать нас так быстро! Нам сообщили, что он проехал Кассель; нужно торопиться, иначе еще не известно, кто доберется до цели первым.

Я поинтересовался, а какая у нас цель. Она назвала другой живописный городок с прошлым, не менее легендарным, чем у Лемго.

— До Гамельна несколько миль. К нему ведет проселочная дорога.

Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что Гамельн — знаменитейший немецкий город. Он известен по всему миру, особенно хорошо — в Англии и в Америке, где обожают рассказывать легенду о крысах, детях и гамельнском крысолове.

Мы тронулись в путь. Ехали, не включая фар, избегая по возможности населенных пунктов. Менее выносливый автомобиль давным-давно приказал бы долго жить, но наш «американец» был сделан на совесть и ничуть не уступал лучшим образцам «роллс-ройсов» и «мерседесов», а по скоростным качествам их даже превосходил. Он шел со скоростью пятьдесят миль в час, и рокот мотора напоминал ровное биение могучего сердца. Восхищаясь автомобилем, мощностью его двигателя и романтичностью стиля, я вдруг подумал, уж не в Америку ли меня собираются в конечном счете переправить? Или мне суждено сражаться с Гитлером на родной земле?

Мимо пролетали, посеребренные лунным светом, утесы и стволы деревьев. Монастыри, одинокие дома, церкви, фермы… Вот она, древняя и неизменная Германия во всей своей красе. Именно здесь родились та история, та мифология и тот фольклор, который нацисты прибрали под себя, отождествили со всем дурным, что было в Германии и в немецком народе. Мне порой кажется, что здоровье нации можно определить по тому, сколь ревностно и рьяно она идеализирует прошлое.

Наконец мы разглядели впереди Везер — длинную и темную полосу воды; на берегу реки расположился город Гамельн с его массивными каменными зданиями и деревянными домами, со знаменитым «приютом крысолова» и не менее известным Хохцайтхаусом, где, как гласит легенда, ночевал вместе со своим штабом Тилли перед наступлением на Магдебург. Мой предок и тезка, к стыду нашего рода, сражался под знаменами Тилли.

Мы свернули направо — и уперлись в шлагбаум. Сторожевой пост СА. Останавливаться было нельзя — если нас начнут проверять, то быстро выяснят, что мы не те, за кого себя выдаем. Мы с Бастэйблом переглянулись. Он притормозил, а я вскинул руку в нацистском салюте и произнес короткую речь, касавшуюся того, что мы выполняем важное задание и преследуем государственных преступников. Бастэйбл мертвой хваткой вцепился в руль, изображая из себя водителя-эсэсовца. Штурмовики не стали нас задерживать. Оставалось надеяться, что у них нет радиосвязи с другими постами.

Объехать Гамельн мы не могли; я, признаться, сомневался, что старый мост через Везер выдержит нашу тяжелую машину, но выбора у нас не было. Бастэйбл надвинул пониже на глаза фуражку и выпрямил спину, я раскинулся на заднем сиденье, как и подобает богатому господину, путешествующему со своей матерью. Мы без проблем добрались до парома, но с первого взгляда стало ясно, что машина слишком тяжела. Тогда мы вернулись к мосту, вышли из «дузенберга» и дальше двинулись пешком: Бастэйбл впереди, далее девушка, опиравшаяся на лук, последним, с мечом на плече, ковылял я.

Мы пересекли мост, и Бастэйбл повел нас вдоль берега по тропинке, едва различимой в утренней дымке. Я краем глаза замечал блики на речной воде, свет в окошках домов, тусклое зарево над макушками деревьев. Должно быть, отблеск автомобильных фар. Похоже, нас преследовала маленькая армия. Бастэйбл зашагал быстрее, и я сразу начал отставать. Он знал дорогу, но постоянно оборачивался и явно начинал нервничать.

Послышался гул двигателей, громкие гудки; мы поняли, что Гейнор и Клостерхейм предугадали цель нашего побега. Что теперь? Они доберутся туда раньше? Или им придется повторить наш путь, пешком через мост и дальше? Я спросил об этом Бастэйбла.

— Они разделятся на два отряда, — спокойно сообщил тот; дыхание его было ровным, в отличие от моего. — Один зайдет от Гильдесхейма, второй от Детмольда. Река их не остановит. Правда, дороги здесь жуткие, и все будет зависеть от того, какие у них машины. Если что-нибудь вроде «дорнье-форд-йейтса», нам крышка: этих монстров не задержит никакая преграда. Мы почти добрались, граф. Расщелина совсем рядом. Молитесь, чтоб они нас не опередили… Да, вашего кузена нельзя недооценивать.

— Вы с ним встречались?

— Не здесь, — загадочно откликнулся Бастэйбл.

Мы начали спускаться в узкую расщелину, которая, похоже, заканчивалась тупиком. Я вдруг исполнился подозрительности и решил, что Бастэйбл завел нас в западню, однако он жестом призвал к молчанию и повел вдоль каменной стены, стараясь держаться в тени. Мы почти достигли громадной плиты, которая надежно скрыла бы нас от посторонних глаз, когда наверху раздались возбужденные голоса. Вспыхнули и погасли фары, затем зажглись вновь. Все-таки западня…

— Меч! — крикнул Бастэйбл, бросаясь наземь, чтобы не попасть в луч света. — Фон Бек, меч! Достаньте меч!

Я недоуменно уставился на него.

— Зачем?

— Бейте по камню, граф! Вот сюда! Бейте, кому говорят!

Взревели двигатели. Утреннюю мглу прорезали лучи мощных прожекторов. Я узнал голос Гейнора, торопившего своих подчиненных. Машина, завывая мотором, вползла в расщелину. Отчаянно заскрипели тормоза.

— Сдавайтесь! — донесся сверху голос Клостерхейма, усиленный рупором.

— Вы окружены! Сдавайтесь!

— Меч! — повторял Бастэйбл как заклинание. Девушка сорвала ткань, в которую был завернут ее лук, и достала колчан со стрелами.

Если я правильно понял, Бастэйбл требует, чтобы я рубил горную породу? Спятил он, что ли? Может, они все спятили, а я просто-напросто утратил представление о реальности и потому счел их своими спасителями?

— Рубите скалу, — прошипела девушка. — Скорее, граф. Иначе нам не спастись.

И она туда же! Я попал в компанию безумцев! Впрочем, я обещал подчиняться…

Я попытался поднять меч над головой. На какой-то миг мне почудилось, что ничего не выйдет, что клинок выскользнет из пальцев и упадет на землю, и тут передо мной вновь возник мой двойник. Смутно различимый, весь какой-то скривившийся, словно от боли, он сделал мне знак, поманил за собой. Потом ступил на скалу — и исчез.

Я выкрикнул что-то нечленораздельное и со всех сил, какие у меня еще оставались, обрушил меч на гранитную плиту. Раздался сухой треск, будто лопнул лед, но плита устояла. К моему изумлению, меч нисколько не пострадал, на нем не осталось даже щербинки.

У меня за спиной застучал пулемет.

Я снова взмахнул мечом. И снова обрушил его на скалу.

Из скальных недр донесся глубокий стон, и по плите зазмеилась тонкая трещинка. Я попятился.

Не будь мой меч так хорошо отбалансирован, я бы не сумел нанести третий удар. Замах… Ну!..

Внезапно меч запел: вибрирующий метал и вибрирующая скала слили голоса в диковинной гармонии. Песня пробирала до костей, становилась все громче и громче, поглощая прочие звуки. Я попробовал вновь поднять меч, но на сей раз тщетно.

С оглушительным хрустом трещина раздалась. Скала раскололась как доска, из проема повеяло холодом — и чем-то еще, чем-то материальным, что ли, окутавшим нас будто коконом. Бастэйбл тяжело дышал. Девушка выпустила несколько стрел, но определить, попали ли они в цель, не было никакой возможности. Бастэйбл проскользнул в проем, мы последовали за ним и очутились в гигантской пещере, пол которой был гладким, как мрамор. По пещере гуляло эхо, отдаленно напоминавшее человеческие голоса. Дальний звон колоколов… Мяуканье кошки…

Мое сердце сжалось от ужаса.

Я что, стою перед вратами преисподней? Если камень сойдется вновь за моей спиной, как это если верить легенде, произошло с гамельнским крысоловом, то я навсегда останусь под землей, буду погребен заживо, отрезан от всего, что любил и чем восхищался в этой жизни. Чудовищность происходящего — мне с помощью моего клинка удалось создать резонанс, который заставил треснуть скалу и открыл проход в пещеру — подтверждала средневековую легенду, которая, как известно всем и каждому, родилась в тринадцатом столетии, в пору крестового похода детей. Мне чудилось, что я вот-вот потеряю сознание. Тут девушка подхватила меня под локоть, и мы вдвоем пошли вперед; я спотыкался, и каждый шаг отдавался жуткой, едва переносимой болью во всем теле. А впереди ждала темнота.

Бастэйбл уже растворился во мраке. Я окликнул его.

— Сюда! — отозвался он. — Мы должны добежать до сталагмитов. Торопитесь, граф! Стена закроется не сразу, а у Гейнора хватит мужества последовать за нами.

Визг тормозов. Ослепительный свет. Машина Гейнора подкатила к разверстому зеву пещеры — и въехала под каменный свод. Мой кузен вел себя как охотник, обезумевший от близости добычи. Охотник на железном коне. Он не обращал внимания на препятствия и преграды, ибо его обуяла жажда крови.

Снова застучал пулемет. Потом словно зазвенели колокола, затренькало стекло. Из темноты вылетело нечто увесистое и шлепнулось неподалеку от меня, обдав пылью.

Пули дробили камень и разбивали вдребезги ледяные наросты, которые в изобилии встречаются в подобных пещерах. Я вскинул голову и в свете фар увидел, как что-то черное промелькнуло у меня перед глазами. Бастэйбл и лучница тоже смотрели на потолок, будто прикидывая, что еще обрушится вниз.

Отвалилось и рухнуло на пол пещеры второе ледяное копье, крошки льда брызнули мне в лицо. Я отшатнулся, потерял равновесие, упал — и вдруг покатился куда-то по покатому галечному склону.

Вдогонку донесся крик Бастэйбла:

— Не выпускайте меч, граф! Если разойдемся, идите в Морн! Ищите офф-моо!

Названия ничего для меня не значили, звучали почти издевательски. Ну да бог с ними, главное сейчас — затормозить падение и не потерять Равенбранд. Если я выпущу меч, страшно даже подумать, что со мной может случиться.

Мы с клинком успели стать единым существом. Нас объединяла нечестивая, потусторонняя связь, каждый зависел от другого. Мне подумалось, что если один из нас погибнет, второй немедля перестанет существовать. А перспектива гибели представлялась все более реальной — склон становился круче, скорость падения возрастала. К горлу подкатила тошнота. Я падал в черную бездну.

Глава 6

Чудеса природы

Когда спуск прекратился, у меня на глаза от изнеможения навернулись слезы. Рука моя по-прежнему стискивала рукоять меча. Удивительно, что я ее не выпустил: должно быть, некий инстинкт подсказал моему телу, что в черном клинке — залог спасения. Кажется, у меня не осталось ни единой целой кости. Я не мог поверить, что до сих пор жив. Но все сложилось относительно удачно… Шляпа, подбитая изнутри, уберегла мою голову от серьезных повреждений. Она съехала мне на глаза; когда же я исхитрился приподнять ее, то ничего не увидел. Вокруг царила кромешная тьма. Откуда-то из дальнего далека доносились едва слышные выстрелы и крики — хоть какое-то напоминание об утраченном человеческом мире. Меня подмывало закричать, обнаружить свое присутствие; пускай они убьют меня, пускай заберут мой меч, но я увижу людей…

По счастью, я не мог не то что крикнуть — прошептать, ибо язык отказывался повиноваться. Хорошо еще, что сохранилось зрение. Высоко вверху мерцали лучи света автомобильные фары. Я приблизительно прикинул расстояние, которое пролетел, и мысленно содрогнулся. Интересно, это уже дно пропасти или я лежу на краю обрыва, и достаточно шевельнуться, чтобы сорваться в бездну, чтобы застыть навсегда в чистилище, в этом вечном мгновении между жизнью и смертью, между ясным сознанием и полным забытьем? На подобную судьбу, похоже, и намекали мои мучительные сны. Если вдуматься, в снах я видел — должен был видеть — и это, с позволения сказать, приключение, в которое втянулся отнюдь не по собственной воле.

Какая радость сознавать, что приключение близится к концу! Здесь меня никто не отыщет. Скоро я засну, а потом умру. Я сделал все, что мог, сражался с нацистами, пока хватало сил, и погибаю за правое дело. И при мне мой меч, мой защитник и наша фамильная реликвия, не доставшаяся врагам. И умираю я достойно, как и надеялся с детских лет. Немногие немцы в наши дни могут сказать о себе то же самое.

Что-то коснулось моего лица. Мотылек? И вдруг я услышал женский голос. Тихий, почти шепот, у себя над ухом:

— Граф, молчите, пока они не уйдут. Ее рука нащупала мою. Я испытал несказанное облегчение. Попытался вздохнуть; грудь обожгла боль, но я превозмог себя и сделал еще один вдох. Девушка продолжала держать меня за руку, и боль в теле как будто начала отступать. Хвала небесам! Эта девушка, полуженщина-полуребенок, вызывала у меня чувства, которые я сам затруднялся определить; пожалуй, главным из них было чувство товарищества, точнее, боевого братства. По-мужски меня к ней почти не влекло. Странно; ведь в ней присутствовали чувственность и грациозность, способные свести с ума большинство мужчин. Наверное, причина в том, что я был более недоступен страсти и похоти. В моем положении и то и другое грозило обернуться неврозом и саморазрушением; во всяком случае, мне всегда так казалось, и примеры из истории нашего рода только утверждали меня в этом мнении. Для моих предков сладчайшим на свете ароматом был запах пороха.

Я справился, не желает ли она назвать мне свое имя. Или ее и вправду зовут Герти? Она рассмеялась.

— Герти меня никогда не звали. Имя Оуна вам что-нибудь говорит?

— Спенсер. «Королева фей». Владычица истины.

— Может быть. А моя мать? Вы ее не помните?

— Вашу матушку? Я должен ее помнить? Где мы с ней встречались? В Беке? В Берлине? В Миренбурге? — у меня возникло ощущение, будто я невольно допустил бестактность. — Простите, пожалуйста, но…

— В Кварцазаате, — перебила она, и это слово прозвучало так, будто она хотела произнести его на арабский манер. Я такого места не помнил, в чем честно признался. По-моему, она мне не поверила.

— Благодарю вас, фройляйн Оуна, — проговорил я с аристократической чопорностью. — Вы меня сильно выручили.

— Не стоит благодарности, — отозвалась она слегка отстраненно, будто ее внимание привлекло что-то другое.

— А что с Бастэйблом, вы не знаете? — спросил я.

— О, с ним все в порядке. Он способен о себе позаботиться. Даже если его поймали, он найдет способ улизнуть. Наши с ним пути на время разошлись. Он велел искать реку, которая, по его словам, должна вывести нас к городу Мо-Оурия.

Название было мне смутно знакомо. Откуда? Я вдруг вспомнил книгу из своей библиотеки. Сочинение из когорты воспоминаний предприимчивых мошенников, написанных вдогонку «Симплициссимусу» Гриммельсгаузена и «Приключениям Мюнхгаузена» Распе. Автор, скрывшийся за псевдонимом, утверждал, что побывал в подземном королевстве, прибежище обездоленных, и видел там исконных обитателей подземелья, чьи тела были скорее из камня, чем из плоти и крови. В детстве история эта мне очень нравилась, но с годами я стал замечать все несуразицы сюжета, все многочисленные повторы, которыми изобилуют подобного рода вымыслы, и книга мне наскучила.

Искать реку? Я со вздохом признал, что вряд ли выдержу продолжительную пешую прогулку. Насколько я мог судить, путь нам предстоял неблизкий. Размеры пещеры впечатляли. Известно ли Оуне, сколь далеко она тянется?

Судя по голосу, мой вопрос позабавил девушку.

— Некоторые считают, что у нее нет конца, — ответила Оуна. — Достоверной карты подземелья, по крайней мере, не существует.

Какая громадина! Даже недавно открытые пещеры под Карлсбадом и то меньше.

Потом Оуна велела мне ждать и исчезла во мраке. Меня потрясло, с какой легкостью она передвигалась в кромешной тьме. Когда Оуна вернулась, то приподняла меня под мышки, протащила несколько шагов, и я ощутил спиной, что лежу на какой-то материи.

— Скажите спасибо нацистам, — проговорила Оуна, кладя рядом со мной мой меч. — Если бы они не морили вас голодом, я бы с вами не справилась.