Плата за капельку счастья

Они не потеряли ни секунды этой ночи. На рассвете он лежал, так ничего и не утоливший, растерянный, как человек, которому коварно подсунули сокровище, чтобы вскоре жестоко и цинично его отобрать. Берта вышла в другую комнату и вернулась в том прозрачном платье с цветочным узором. Она даже подкрасила губы и ресницы.

– Ну, как, хорошо?

– Сказка. Я лежу и думаю, можно ли этой идее помешать… Хотел даже напомнить тебе о Юре. Но я понимаю не хуже, чем они. Если ничего не делать, Юра рядом с нами в большей опасности, чем был в детском доме.

– Мой дорогой. Я хотела тебе сказать, что сделаю все, что ты скажешь. Можешь даже приказать. Покричать, можешь побить. Какое бывает нормальное счастье – подчиняться своему мужчине. Нам надо за это мое счастье побороться.

– Да, – принял решение Анатолий.

Глава вторая

Поперек огня

В кабинете Земцова собрался его обычный мозговой центр. Масленников, Кольцов, Армен, Вадим.

– Результаты эксгумации останков Ивана Григорьевича Смирнова, проживавшего в последние месяцы в статусе лица без определенного места жительства. Диагноза «пневмония» при жизни не было. Явное отравление ядом, который не представляется возможным определить. Разрушение стенок пищевода, затронуты и другие внутренние органы, в частности легкие. Что и дало такую картину болезни. По воздействию яд схож с радиоактивным воздействием.

– Бомжи, с которыми Смирнов проживал, – сказал Земцов, – показали, что он с ними не пил, питался отдельно, покупал продукты в ближайшем магазине. Проверяем людей из цехов разделки, готовки и расфасовки. Теперь о другом. Я открыл дело на главврача дома ребенка для детей с ограниченными возможностями на основании смерти девочки, задохнувшейся во время пожара. У Стрельниковой был как минимум час, чтобы самой организовать эвакуацию детей. При проверке документов обнаружилось, что на умерших в доме-интернате детей финансирование получали как на живых. Захоронений как таковых нет. Ищем. Для умирающих детей, чья смерть оформлялась, выделен кусочек кладбища. Придется проверять, по одному ли ребенку в каждой могиле. Истцом по фактам жестокого обращения в данном детском доме, подмены качественных и дорогих препаратов дешевой подделкой выступит Берта Иванова. Ответчик – департамент здравоохранения Москвы, у которого за долгие годы такой практики не возникали вопросы к своей ставленнице. Мы, естественно, ищем там ее «кураторов». Ордер на арест Тамары Петровны Стрельниковой будет получен сегодня. Что у вас нового, коллеги?

– Есть, – поднялся Армен. – Старая «Чайка», угнанная два года назад от гаража Генпрокуратуры, обнаружена на видеорегистраторах в день расстрела Виолетты Пановой и Бориса Георгиевского на ближайшем перекрестке рядом с домом Виолетты. Время совпадает. Мы проследили ее путь. Он ведет в «Приют Инессы». Они пользуются этой машиной, но для того чтобы узнать, кто именно ездил на ней в день убийства, решили пойти в обход. Мы стараемся не спугнуть и получить полную информацию изнутри. Для чего нашли человека, который служил в органах вместе с начальником охраны приюта Зориным. Человек сейчас тоже охранник в одной фирме – неделя через неделю. Договорились с ним. За хорошие деньги. Он случайно встретится с Зориным, пожалуется на плохую зарплату и предложит свои услуги юриста, каким он по образованию как раз и является. Согласится и на работу в охране. Пока все.

– Нормально, – заключил Земцов. – Ситуация такая, что нам сейчас больше нужен след, чем живой или мертвый исполнитель. Всем спасибо. Встретимся там, где договорились. У дома Берты.

Во второй половине дня в окно постучался ветер, затрепетали от страха ветки, в тревоге скрылось солнце. Берта одевалась на свою первую прогулку. Натянула две пары брюк-стрейч, надела теплую кофту, посмотрела на себя в зеркало и все сняла. Анатолий почти в панике наблюдал, как она надевает это платье, которое он в каком-то помешательстве заказал для нее. Для ее радостных событий. Берта достала нарядные босоножки.

– Ветер, – только и сказал он.

– Хорошо, – ответила Берта. – Платье будет взлетать и светиться. Заметно издалека. Я наброшу шаль. Умоляю, не беспокойся. Если бы я была просто очередной жертвой, меня бы нашли давно. Потолок бы обрушился… Да что угодно! А сейчас это просто спектакль. И ты будешь с ними, все увидишь.

– Да. Они сказали мне выйти через полчаса. По твоему маршруту – машины, которые там обычно стоят. На них никто не ездит. И все обычное. Беседки с одними и теми же людьми, спортивные площадки. Кусты, деревья. Ты можешь бежать в любую сторону.

Берта вышла. Солнце на миг ей просияло, как будто указывая путь. Она шла совершенно спокойно. Встречала соседей, они ей улыбались, говорили ни о чем. Спрашивали, не холодно ли ей.

– Нет, – отвечала Берта. – У меня что-то вроде нервной лихорадки. Жарко. Врач прописал мне прогулки в это время. Поставил диагноз: депрессия.

– Конечно, – печалились соседки. – Такое пережить. Ты очень похудела. Надо хорошо питаться.

И Берта шла печалиться дальше. Ей сказали гулять не меньше часа. И она шла, как велели: по людным местам и по безлюдным тропинкам. На машины, беседки, спортивные площадки не смотрела. Держалась взглядом за траву, за ветки деревьев, за дрожащее пение птиц. Это помогало. От этого опускало. И тепло становилось от мысли, что она уцелеет, что они с Толей завтра поедут к Юре. Что она знает: у мальчика есть надежда справиться со страшной болезнью, получить от жизни те радости, которых он не знал никогда. Вечером она позвонит его матери. Она найдет слова.

Берта, конечно, доверяла мужчинам, которые отслеживают сейчас ее маршрут. Ведь одному она слепо доверяет все – сердце, душу и тело. Но последние пять минут дались ей, как год бесконечного странствия по выжженной чужой земле. Даже трава под ногами кончилась. Она потеряла свою шаль. Достала из сумочки через плечо мобильник и пришла, почти прибежала к подъезду ровно в назначенное время. В подъезде попала в горячие объятия Анатолия. Они как-то оказались дома. Он чуть не порвал ненавистное платье, посмотрел мельком на себя в зеркало в ванной, смывая страх, – у него поседели виски. Оказывается, это происходит так быстро.

Он ее купал и кутал. Согревал собой. Пил ее дыхание и сок. Она растворялась в нем. Потом попросила горячего молока, чтобы уснуть. Анатолий вышел с собаками лишь тогда, когда она задремала. И Берта действительно поспала. Проснулась немного порозовевшей. До следующей прогулки без собак и Анатолия столько времени… Почти сутки.

Разговор с Ольгой, дочерью Ивана Григорьевича, не был сложным. Только одна из них была уверенной и знала, что нужно делать. Ольга всхлипнула, узнав о смерти отца. Когда Берта сказала, что ее собираются лишать по суду родительских прав на Юру, документы уже направлены в суд, – она произнесла: «Что поделать… У нас нет других вариантов. Я и здесь без работы. А старший сын окончил школу. Нам платить за его высшее образование. Такая у Юры судьба. Не он один. Таких много».

– У вас есть другой вариант. Пришлите отказ, не дожидаясь судов. Это слишком долго. У Юры нет столько времени. Излечение, практически полное, возможно до пяти лет. Пришлите, пожалуйста, отказ. А мы с мужем подадим документы на усыновление. Ольга, я обещаю, вы увидите своего мальчика здоровым.

– Считаете, у вас получится с усыновлением? – с сомнением произнесла Ольга. – У вас такие драконовские законы теперь. В доме ребенка Юры полно детей, которых лишили возможности усыновлений из-за «закона Димы Яковлева»[1].

– Да, лишили. Но я – не иностранка. Более того, могу воспользоваться служебным положением. Надеюсь. Характеристика подходит. В прошлом воспитательница детского сада, сейчас осиротевшая мать.

– Хорошо. Я узнаю у наших юристов и все сделаю, как скажете. Пришлю документы экспресс-почтой. Это три дня. В отдел опеки, в департамент здравоохранения и копии вам, на телевидение.

– Спасибо, Ольга. Не сомневалась, что вы меня поймете.

Берта посмотрела в окно, хотела перевести дыхание, но там деревья просто забились в судороге от налетевшего бурана. Небо заплакало. Стало страшно до воя. Анатолий! Они все устроили этот спектакль с тихой облавой, стерегли ее, уехали, а Анатолий… Он ведь может быть следующей жертвой. Именно он! Это так логично по логике преступников, этих вышедших на охоту живодеров.

Как она дожила до счастья – услышать торжествующий звук ключа, открывающего ей возможность вздохнуть. Как дожила… А он бросился к ней:

– Я ушел. Увел собак. А ты одна. Нас всех могут поймать именно на этой дурацкой затее.

– Зато у нас столько теперь встреч, – сказала Берта.

– Первых встреч.

– Я делаю тебе предложение. Дай мне руку и сердце, я отдаю тебе все. Только срочно дай.

– Завтра утром перед больницей и заедем в ЗАГС, – улыбнулся Анатолий.

Ночью он спросил у нее:

– Как ты?

– Тяжело, – впервые пожаловалась Берта. – Слушаю стук своего сердца, как будто со стороны. Вижу ветер, слышу какую-то мелодию, любить больно, умереть нельзя.

– Солнышко ты мое. Единственное.

Глава третья

Солнечная нить

Через три дня Берта позвонила Армену:

– Привет, Армен. Как там Амина?

– Нормально. Выздоравливает, поправилась, помогает жене, как та ни отбивается. Играет с детьми. Я занимаюсь ее документами, квартирой, работой.

– Она вам очень нужна как помощница?

– Если честно, совсем не нужна. Амина добрая, скромная, чистоплотная девушка. Очень ранимая, впечатлительная. Но я немного иначе воспитываю мальчиков. Джигитов, так сказать. И помощники у нас есть. Мои родители, гувернантка, приходящая работница. Дом немаленький, убирать Амине сложно. Мальчикам уже нужен спорт, компьютеры, серьезные книги. Старший в восьмом классе.

– Прекрасно. Тогда прекрати заниматься ее квартирой и работой. Амина, вот именно такая, нужна нам. Думаю, очень скоро мы сумеем ее забрать.

– Понял тебя. Да, это хорошая идея. Она подойдет.

Сейчас Берте кажется, что до Амины дел на вечность. Ожидания точно на вечность. Уже рассматривается ее иск к департаменту здравоохранения Московского правительства с конкретными ответчиками, курирующими этот дом ребенка. Запущена работа над документальным фильмом «Юра из детского дома». Основной обвинитель – двенадцатилетний Кузьма Кузьмин, мальчик с уникальными интеллектуальными возможностями, который фиксирует в памяти все, что видит вокруг. Его лишили родителей из Америки, которые уже полностью оформили усыновление до «закона Димы Яковлева». У этих родителей уже было оплачено место в лучшем реабилитационном центре, обставлен для мальчика весь коттедж их прекрасного дома. Прошло два года после того, как все оборвали, а несчастная мать, состоятельная и благополучная женщина, все пишет просьбы и заявления всем российским зажравшимся чиновникам. Живет в слезах и в разлуке, как самая несчастная мать в России. Как те матери России, которые от безысходности убивают детей или уходят сами.

Сюжеты для фильма записывают репортеры-профессионалы. Так решила Берта, объяснив это решение своим непрофессионализмом. Не говорить же людям, коллегам, руководству, что она просто боится. Боится это все увидеть и умереть.

Директор редакции Илья Бадаев написал официальные запросы во все инстанции с просьбой помочь одному из ведущих сотрудников в быстром усыновлении Юры Смирнова по медицинским показаниям. Сотрудники реабилитационного центра для больных детей «Антонтутрядом» связали Берту с лучшими специалистами разных стран, в том числе с хирургами, которые вживляют нейростимулятор в спинной мозг.

Анатолий вдохновенно, как самый главный и сложный проект в своей жизни, делает эскиз перепланировки их двушки. И для этого тоже читает и смотрит все, что нужно знать о ребенке с ограниченными возможностями.

Они ездят к мальчику каждый день. Их пускают вдвоем в палату. Юра радуется обоим. Анатолий держит дистанцию. Стоит у стены и печально смотрит на Берту, которая не держит дистанцию. Для нее этой дистанции нет. Берту беспокоит одно: в какой степени Толя все это поддерживает. Может, просто ради нее? Она не торопит. Хотя все время думает о том, как он хочет от нее своего, здорового, красивого малыша. О маме, которая тоже ждет такого малыша. Конечно, от Анатолия может родиться только мальчик. Сильный, крепкий, здоровый и озорной… А Юра такой слабенький и нежный. Берте ужасно хочется сказать: «Милый, подойди ближе. Вдохни его детский, сладкий и родной запах. Ты, наверное, думаешь, что больные дети пахнут болезнями и лекарствами. Это не так. Ты сразу поймешь. Попадешь в плен, как и я». Она этого не говорит, конечно. Разные люди воспринимают по-разному разные запахи. Такая вот беда. Сильному и мужественному мужчине не покажется так, как Берте. И в этом их проблема.

А так все движется. Опять же не без помощи Бадаева. После того как они отвезли заявление в ЗАГС, он направил туда обращение с просьбой максимально ускорить оформление брака по очень серьезным для редакции причинам.

И в любую погоду Берта с Толей утром едут в больницу, уже с сумками, набитыми вкусностями, книгами, развивающими играми, не считая того, в чем нуждается больница – дорогие лекарства, средства гигиены, предметы для тренировки. Нормальная инвалидная коляска уже заказана в Германии. Вот поэтому Толя и занимается перепланировкой ее маленькой квартиры. Они пока не могут отказаться от квартиранта и его денег, не могут купить себе квартиру побольше. И Толя самоотверженно включает в свой проект уголки для Марии и Амины. Хорошо, что у него есть возможность получать нужные разрешения в Главном архитектурном управлении.

Они едут, и по мере приближения к больнице Берта чувствует, как теплеет, светлеет и поднимается со дна души ее подавленное постоянной болью сердце… Сердцу освещает путь, как солнечная нить, ожидание и радость ребенка с ореховыми глазами графинь Альтан.

Глава четвертая

Любовь

Счастье случилось в тот день, когда они после ЗАГСА, став мужем и женой, приехали в больницу, где уже ждала их Амина. Ей тоже выписали пропуск. Она, такая робкая и неуверенная, всех и всего пугающаяся, бросилась на пороге палаты Юры Берте на шею. Амина плакала и благодарили так, как будто нашла своего Умара.

– Такой ребенок, – только и смогла сказать она. – Мне разрешили тут быть три часа в день!

Берта была в своем платье с цветочным узором. Она взяла постоянный халат в шкафу и отправилась в туалет переодеваться, прежде чем начинать хлопотать. Вернулась она тихо в своих бахилах. Амина металась, раскладывая фрукты, она в этом знает толк: отбирала только те, которые выросли и созрели под солнцем. Те, которые сорвали до спелости, браковала. Эти, недостаточно полезные, она потом съест сама. Анатолий… Анатолий стоял не у стены. Он наклонился к ребенку! Он взял своими тяжелыми и горячими руками его сломанную ручку, согревал ее, что-то шепнул, а потом низко наклонился и прижал эту ручку к губам. Оглянулся, увидел Берту, испугался, как будто она его поймала на чем-то постыдном. Юра ему улыбался. Значит, Толя так с ним общается не первый раз! Берта ничем не выдала своего счастья. Просто кивнула и занялась материнскими делами.

Отмечать изменения своего союза они поехали к тем, с кем их так плотно связала жизнь. В бюро «Скорой юридической помощи», куда подъехал уже Кольцов с букетом белых роз. Там отменили прием. Освободили и сдвинули рабочие столы. Поставили бутылку шампанского – одну на всех (все за рулем, у всех работа) – и какую-то выпечку из грузинской палатки рядом. Берте целовали ее палец с самым дешевым обручальным кольцом, Толе крепко жали руку, хлопали по плечу, говорили, какой он везунчик.

Отсюда они поехали на прогулку Берты. Ее маршрут и время теперь постоянно менялись. Так следователи сбивали с толку возможных охотников на нее и в перспективе рассчитывали расстояние, которое тем понадобится для того, чтобы оказаться у Берты на пути. После прогулки Толя встретил ее в холле подъезда с большим шоколадным тортом и второй на своей свадьбе бутылкой шампанского. Дома он достал маленькую сафьяновую коробочку с сердечком – медальоном из белого золота на такой же цепочке. В медальоне была ее фотография. Берта бросилась к туалетному столику, надела украшение, оно идеально прильнуло к ее нежной шее, полуоткрытой груди. Это был первый его подарок. Анатолий щедрый и великодушный человек, просто у него не было времени и повода от нее оторваться, выбрать подарок. Он готовился: нашел ее самую лучшую фотографию, под ней гравировка: «Ты моя».

Перед ее повлажневшими глазами всплыла сценка, которую она спрятала в папке памяти «сохраненное»: Анатолий прижался губами к ручке чужого ему больного ребенка. Не демонстративно, не для нее, наоборот: испугался, что она увидела. Берте захотелось что-то сделать, чтобы у них был настоящий первый свадебный вечер, первая брачная ночь. Другого нарядного платья ее теперешнего размера у нее не было пока, они заказали только пару рабочих платьев и костюмов. Не стали покупать нарядное, свадебное из суеверия. Так ужасно совпало тогда купленное для радости платье и убийство Владика.

Берта заново подкрасила ресницы, губы выделила золотистой, с чувственным сиянием помадой, надела маленькие сережки с крошечными бриллиантами. Вернулась в кухню, где Анатолий расставлял тарелки, бокалы, резал торт. Положил фотоаппарат на стол, чтобы сделать первую фотографию в семейный альбом. Берта остановилась на пороге, готовая к полету в блаженство, в тепло, в их нескончаемый солнечный удар, случившийся в дождь…

И споткнулась об его мрачный, почти жестокий взгляд.

– А в чем дело? – спросил он. – Ты, кажется, пришла домой, вижу тебя только я, ты мне нужна без косметики, в халате, без этого бесстыжего платья. Лучше бы ты вошла сразу голой. Тебе изменило чутье. Я думаю об этом постоянно. О том, как развратила тебя вся эта бредовая затея с тихой облавой.

– О чем ты, Толя? Развратила?! Я пришла на свой главный праздник.

– Присядь, – сказал он. – Я постараюсь объяснить; не хочу, чтобы между нами были наши спрятанные мысли. Попробую спокойно объяснить. Мы согласились участвовать в этой охоте на невидимых преследователей для того, чтобы как-то побороться. Мы все, включая следователей и их помощников. С твоей стороны поступок изначально, разумеется, героический. В тебя могут просто бросить гранату, бутылку с зажигательной смесью, и никто не успеет добежать. Сначала все думали только об этом риске. Меры принимали, человека с оружием заметят на подходе. Но не стопроцентно. Сейчас возник другой риск. Он как-то не был нами учтен. Ты говоришь, будто что-то чувствуешь кожей. Поверь, у меня тоже есть кожа, она уже вся в ожогах. Мы сидим по часу и больше и смотрим на тебя и на людей, которые идут тебе навстречу. Смотрим на четком и сильном мониторе. Я вижу, как на тебя смотрят мужчины, идущие навстречу. Старики, сопляки, мигранты, просто засранцы. Они тебя просто раздевают взглядом. А я терплю. Жду, когда начнут насиловать. Раньше этого мне сигнала не дадут. Я скажу больше. Сижу всегда с кем-то из наших защитников. Очень близко. Мы смотрим на это твое платье, на то, что под платьем, я вижу, как вздрагивают их руки, руки этих честных и верных защитников, как глаза они от меня прячут, как меняется их дыхание. Мужчина никогда не скроет от другого мужчины желание. И мне начинает казаться, что нас всех диким образом переиграли. Это нам поставили ловушку. Мы можем однажды перебить друг друга. Может, в этом и есть следующая цель. Было бы так прикольно. Еще забавнее, чем разбросать видео с твоим унижением по всему Интернету… Когда ты проходишь у тех кустов, я сам боюсь на тебя броситься. И ты, с твоей кожей, скажешь, что не чувствуешь этого?

– Я ничего не скажу, – ровно ответила Берта. – Чтобы я ни сказала сейчас, это вызовет только взрыв.

Тут-то он и случился, этот взрыв. И завершился ее полет в мирное, семейное блаженство.

– Ты лжешь! – закричал Анатолий. – Ты научилась мне лгать! Ты не можешь не чувствовать то, о чем я говорю. Ты – такая чувствительная, загораешься от одного моего взгляда. Зачем же ты накрасилась, зачем надела сережки, почему не сняла это порочное платье!

Его спокойствие кончилось. Он сжал в руке бокал, который собирался протереть. Бокал рассыпался на мелкие осколки, из руки полилась кровь. И этой окровавленной рукой ее муж в первый мирный брачный вечер рвал на Берте ее единственное нарядное платье, бросал на пол сорванное белье. Он поставил ее на колени, пригнул голову совсем близко к осколкам, взял грубо. Тяжело, по-мужски, выругался в момент того самого блаженства. Он не видел и не слышал, конечно, как она в этом горячем и безумном кошмаре прикусила свою ладонь, тоже почти до крови, чтобы спрятать крик. Не боли, а завершения. Анатолий поднялся, такой же темный и мрачный. Взял фотоаппарат и сделал первый семейный снимок в альбом. Она – истерзанная, в его крови, на полу, рядом с осколками. Потом швырнул в мусорное ведро шампанское и пил из горлышка водку.

Берта поднималась с полу, как истерзанная и раздавленная собака на дороге. Она не знала, что с собой делать, как спрятаться. Ей было бы легче, если бы он сейчас ушел. Она бы просто забилась в угол на полу и там скулила бы. Ей было холодно, ей нечем было прикрыть свою наготу и новый позор… И она боялась шевельнуться, чтобы не спровоцировать еще более жестокое продолжение. Она едва нашла в себе силы, чтобы посмотреть на него. Он стоял в нескольких шагах – по ту сторону земного шара – и дрожащими руками застегивал свадебные брюки под белой рубашкой, оставляя кровавые отпечатки раненой ладони. Это было так страшно, как кровь и боль войны. Как будто он последний воин на земле, и не будет ему никогда прощения от этой земли за чью-то пролитую кровь. И никто не поверит ему, что это его кровь… Его женщина скулит и воет в углу. Берта протянула руку к аптечке, достала бинт и своими трясущимися руками стала бинтовать его руку. Анатолий посмотрел на нее с горестным изумлением. И только тут оглянулся на разгром вокруг, как человек, вышедший из жестокой горячки. Его глаза повлажнели. Берта никогда этого не видела. Он внес ее в спальню на руках, там сорвал бинт со своей руки и любил ее уже как тот, избранный, который заказал гравировку: «Ты моя». Лежал рядом с закрытыми глазами, с обострившимися скулами и все сильнее серебрившимися висками. А она смотрела на кровавый рисунок его ладони на своем обнаженном теле. Он был похож на рисунок их странной, горящей судьбы.

– Прости меня, Берта, – проговорил Анатолий, не открывая глаз. – Такой срыв. Второй раз. Как ты мне поверишь, если я скажу, что никогда не ругался при женщинах. Что никогда и ни с кем не был таким скотом. Мне стыдно на тебя посмотреть. Ты не обязана это терпеть. Это нельзя терпеть. Мне вообще кажется, что это все не со мной.

Берте было трудно разжать дрожащие губы. Так легко сейчас поплакать, потом простить, смыть слезами свою обиду, получить в подарок его жаркое раскаяние. Но она смотрела на него. Она его вдруг почувствовала, как самого сложного, интересного ребенка в детском саду. Наверное, он был таким ребенком. Крепким и здоровым, с чистой душой и прямым характером. Он отважный, упрямый и хочет владеть ситуацией. Он рожден повелителем. А на его пути такие препятствия. И ему стыдно быть побежденным, показать свои слезы и свою беспомощность. Она так хорошо увидела его, нахмуренного, страдающего мальчика. И закрыла его своим обнаженным телом с кровавым рисунком. Как мать, защищающая свое дитя. Как женщина, отдающая себя, согревающая теплом своего дыхания повелителя, посланного судьбой.

На рассвете Анатолий старательно заказывал по Интернету пять новых шифоновых платьев с разными рисунками. Потом повернулся на ее взгляд:

– Ничего получается с перепланировкой. Но, конечно, тесновато. Больной ребенок, коляска, Мария, Амина. Собаки. И я, такой идиот. Придется гнать квартиранта. В идеале хорошо бы решить все малой кровью. Договориться с соседями по площадке, чтобы поменялись на мою квартиру в центре, которую я сдаю, чтобы посылать деньги брату на лечение жены. Она значительно дороже квартир в этом доме. Поэтому имеет смысл продавать ее. Думаю, брат поймет. Я пошлю ему сразу часть денег за эту квартиру.

Анатолий в своем прозрении был не так далек от истины. Конечно, не может ошибаться настолько влюбленный мужчина, отнюдь не психопат по складу. Идея оказалась испытанием для них всех. Для стойких, порядочных, все повидавших в жизни мужчин. Ситуация оказалась экстремальной в самом неожиданном аспекте.

Сергей Кольцов, шутник, циник, счастливо женат на прекрасной женщине, которая была его первой любовью. Внешне его поведение осталось неизменным. Но, возвращаясь из своей засады домой, он чувствовал, что ему неудобно смотреть в глаза честной и преданной Насти. Психолог и адвокат, она читает его легко, как документы дела. И она стала еще более молчаливой, чем всегда, погрустнела. Отличный семьянин Армен, с его устойчивым принципом – воспитывать сыновей на личном примере, без страха и упрека в каком-либо предательстве, – возвращаясь домой, сразу уходил в кабинет, чтобы его как можно меньше видели домашние, будто он боялся их заразить своей инфекцией. Вадиму и прятаться не приходилось, таким измученным он возвращался. Для него даже первая встреча с графиней Альтан была потрясением, которым он поделился только с Анатолием. Сорвалось в их первый телефонный разговор: он сказал, что Берта красавица. Вот так, ни к селу ни к городу.

Каково же Анатолию? Так думали все, понимая, что тут ничем не поможешь товарищу, которому все тяжелее нести свой прекрасный груз. Между собой они, конечно, тоже эту тему не поднимали. Даже мудрый Масленников стал совсем неразговорчивым, ибо ему известно о людях все. И у него тоже чувствительная кожа и чуткое сердце. Сердце человека, благодарного судьбе за свой первый и последний счастливый брак.

«Каково же Анатолию?» – думали все. А озвучил однажды только Кольцов, которому без слов тяжело жить, как с повязкой на глазах. Он просто сказал, когда они вернулись с очередной прогулки:

– Тяжеловато все как-то стало, ребята.

И по взглядам увидел, что его правильно поняли. И что он правильно выразил мысль. Сутками не спать, догонять, охотиться и даже убивать – это, оказывается, не такая уж тяжелая работа. Когда мысли и тело тебе подчиняются.

– Допускаю, – произнес эксперт, – что у нас на пути следующая ловушка. Такое странное впечатление… Такое странное впечатление, что я все время вспоминаю работы Андреа Стокко и Эрика Лейтхарда в области электронной телепатии. Дистанционное воздействие на мозг. Сканирование мыслей, передача импульсов. Я полагал, что это все проводится как-то локально, с ведома людей, но… Просто такое впечатление.

– Была такая мысль, – кивнул Кольцов.

– Я вам не слишком мешаю? – поинтересовался Земцов. – Ничего, что я понятия не имею, кто эти ребята, которых вы, Александр Васильевич, вспоминаете?

– Вообще не мешаешь, – сказал Сергей. – Ты только не волнуйся и не напрягайся. Руководи. А я ночью скину тебе немного теории в почту. Почитаешь для крепкого сна.

Масленников не мог не принимать в этом участие, хотя не раз думал о таком выходе. Если что-то случится, эксперт должен быть на месте.

– И казалось бы, как легко нас там просто всех уложить с какого-то вертолета, раз мы так удачно собрались, – задумчиво заключил Земцов, убежденный холостяк.

В Испании, на белой вилле Инессы, все изменилось. Инесса, игрок, убийца, садистка, прожженная баба со связями с одной из самых известных мафий, любовница человека, не имеющего ничего общего с человеком, – Червонского, – эта женщина влюбилась.

Когда она узнала об убийстве Виолетты Пановой и Бориса Георгиевского, просто выпила бокал терпкого вина и играла всю ночь с особым азартом. До утра проигрывала большие суммы, на рассвете выиграла в принципе пустяк, а испытала острый восторг, что-то вроде оргазма, только гораздо ярче.

Когда ей сообщили об убийстве Червонского, она задумалась сразу о многом, допустила возможность угрозы и собственной жизни: она слишком многое знала, а через пару часов почувствовала возбуждение. Азарта и охоты. Она вычислит и всех переиграет. Какие проблемы? К тому же это для нее может быть неплохой шанс. Мысль о том, что от Червонского пора бы избавиться, появлялась слишком часто. Он – лишний элемент в ее игре. Мнил себя царем, лез на нее, как на забор, считая, что оплатил эти ее услуги. А жизнь, как говорится, одна.

Оба события стоили того, чтобы их отметить. Инесса собралась и отправилась на городской, самый большой и демократичный пляж. Там она снимает своих Педро. Она прогуливалась по краю воды, чувствуя, как горячий песок пощипывает ступни, как нежная волна их лижет. Ощущения, как будто сейчас выпадет ее выигрыш.

Ее многие знали. Некоторые рассчитывали на то, что ее взгляд упадет на них. Черноглазые, стройные, алчные и тупые Педро… Инесса подумала, что она как-то их переела. Ей очень не хотелось сегодня ошибиться. Требовалось что-то совсем другое. Противоположное. Инесса долго бродила в этот день по пляжу. Сидела в кафе и пила холодные напитки. Когда солнце стало менее жарким и она подумывала о том, чтобы в эту ночь пойти не домой, к компьютеру, а в казино, – появился этот парень. Худощавый, русоволосый, в очках. Он, не обращая внимания на нее, сел неподалеку на песок, не снимая шорты. Он был без майки. Белокожий, совсем не загорелый. В холщовой сумке полотенце, бутылка с водой и журнал с кроссвордами. Журнал на русском языке. Инесса сидела в это время в шезлонге. У нее не было сомнений. Это выигрыш и есть. Она хлопнула в ладоши, парень снял очки и посмотрел на нее серьезными серыми глазами. Она его поманила к себе. Он подошел и наклонился к ней.

– Ты русский, что ли? – спросила она.

– Да, – улыбнулся он. – Нас все узнают. Отличаемся от людей, что ли. Вы тоже русская?

– Из России. Но, как можешь заметить, армянка.

– Да и я поляк, просто живу в Москве, учусь. Чем могу быть полезен?