ТВТ. Повесть

Дело дошло до того, что появился директор, стал наводить порядок.

И когда прибежал запыхавшийся Павлик, у него оказалось такое количество неприятностей, какого он не имел за целый год.

… Вряд ли кого-нибудь еще так ждали, как монтера в квартире Павлика. Можно сказать наверняка, — его ждали, как солнце, которое несет свет.

Каждый раз, чуть скрипнет дверь, — все бросались к ней, полные радостной надежды, а отходили грустные, потому что монтер всё не шел.

И вот, наконец, явился человек с сумкой; его встретили как дорогого гостя.

— Сюда, сюда, пожалуйста! — суетилась мама, подпрыгивал Павлик, кружилась Катя.

— Ничего, ничего, — стесняясь, отвечал пришедший.

— Нет, нет, пройдите, пожалуйста! Если бы вы только знали, сколько неприятностей было! — жаловалась мама, провожая гостя в комнату.

— А разве вы уже знаете? — спросил гость.

Мать с удивлением взглянула на него.

— Как же не знать, если пришлось пережить столько, что и рассказать нельзя!

— А может, тут совсем о другом, — улыбаясь, сказал человек и раскрыл сумку. — Может, сообщают приятное?

И он подал письмо.

— Почтальон! — вскрикнул Павлик.

— Почтальон! — произнесла мать.

— Почтальон! — повторила Катя.

— Да, — отвечал гость. — А вы думали — кто?

— Думали, — монтер… — смущенно отвечала хозяйка.

Когда возвратился отец, он первым делом спросил, был ли монтер. А услыхав, что еще не был, очень расстроился.

— Может, и сегодня он не придет?

И от этой мысли всем сделалось тяжко.

Только в пятом часу появился настоящий монтер.

Павлик не отходил от него ни на шаг и следил за каждым его движением.

Монтер подошел к счетчику, вывернул пробку, посмотрел: проводок, проходивший через нее, был цел. Ввернул ее обратно и вывернул вторую. В ней проводок был оборван.

— Я вам пока соединю проволочкой, — сказал он, — а вы купите новую пробку и поставьте сами.

Он взял тоненькую проволоку, обернул один ее конец вокруг медной шейки, а другой — вокруг металлического кончика пробки и ввернул ее на место.

Павлик внимательно наблюдал за его работой, всё примечал и, когда вспыхнул свет, задумчиво произнес:

— Это мы и сами могли бы сделать.

— Конечно, могли бы! Особенно, если купить новую пробку, — улыбаясь, сказал монтер, а затем добавил уже серьезно: — Но всё же имейте в виду: пользоваться «жучком» надо очень осторожно и только в крайнем случае. Если поставить проводок потолще, можно наделать беды не только себе, но и соседям. Лучше всего иметь запасную пробку; для этого никакой техники знать не требуется.

Когда монтер ушел, Павлику сразу стало и горько и жалко, что из-за такого пустяка пришлось вытерпеть столько невзгод.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой рассказывается о том, как мать воевала со сковородкой, как Клаве пришлось откусить гвоздь и как тетка Марья ничего в толк взять не могла

Когда Клава вернулась домой, она еще в сенях услыхала, как ворчит мать:

— Вот несчастье-то на мою голову!

«Что случилось?» — тревожно подумала Клава и быстро вошла в дом.

Сначала она почувствовала приятный запах, а затем увидала, что мать печет на примусе оладьи, — и всё. Никаких несчастий, которые валились бы матери на голову, не было видно.

Немного странным казалось только, что мать точно приплясывала возле примуса.

Заплясала и Клава от радости.

— Ах, мамочка, как хорошо, что ты оладьи печешь!

— Есть-то их тебе хорошо. А вот попробовала бы сама печь на этой непослушной сковородке.

— Я помогу тебе, мама.

— Пользы мало от твоей помощи. Лучше сидела бы дома да занималась. Люди добрые спать уже собираются, а ты где-то ходишь.

— Я ведь говорила тебе, что у нас сегодня физкультурный кружок, — сказала Клава и пошла в комнату раздеваться.

Мать с проклятиями начала снова приплясывать возле примуса. Собственно говоря, плясала она не у примуса, а у сковородки, так как в ней-то и был корень зла.

А корень этот заключался в том, что ручка у сковородки держалась только на одной, да и то разболтавшейся, заклепке. От другой заклепки остались только две дырочки.

Для того, чтобы пользоваться такой сковородкой, нужно иметь квалификацию циркового жонглера, который может вертеть тарелки на палочке, держать их на одном пальце, ставить ребром их себе на нос и тому подобное.

К сожалению, мать такой квалификации не имела, поэтому сковородка ее не слушалась и вертелась, как хотела. А вертеться ей хотелось главным образом влево. Если ей это не удавалось, — то вправо. Держаться же прямо она отказывалась решительно.

Теперь нам совершенно ясно, почему мать приплясывала, злилась и ворчала.

Когда Клава снова вошла в кухню, мать ей сказала:

— На, пеки, пока я вынесу ведро.

Клава охотно согласилась. Одной рукой держит за ручку, другой переворачивает оладьи; всё идет хорошо.

Но как только сняла сковородку, — она круть — и оладьи полетели на пол. Клава подобрала оладьи и стала наливать тесто.

Тут пошло еще хуже. Только Клава нацелилась положить тесто, — сковородка наклонилась влево, и тесто поползло на табуретку. А когда следующую ложку теста Клава хотела положить на левую сторону, то сковородка наклонилась вправо.

Теперь и Клава хорошо поняла, отчего мать так злилась. Стиснув зубы, девочка воевала со сковородкой, пока ей не удалось кое-как положить две ложки теста. Да и то как попало, на разные стороны. Но Клава на это не обращала внимания, — только бы положить.

Когда же дошла очередь до третьей ложки, то тесто попало на первую оладью. Дело усложнялось. Клава хотела уже звать на помощь маму, но не решилась, поставила сковородку на пол и стала делить двойную оладью пополам. Тут только она заметила, что на полу сковородка не вертится. Обрадовавшись, Клава стала носить тесто из миски на сковородку и раскладывать его так, как хотелось ей, а не сковородке.

«Вертись теперь сколько влезет!» — сердито шептала Клава, неся сковородку к примусу и не обращая внимания на ее выкрутасы.

Однако сковородка избрала новую тактику и стала упрямо клониться вниз. Только Клава поставила ее на примус, как ручка отвалилась от сковородки.

В это время вошла мать.

Увидев в руках растерявшейся Клавы одну только ручку, она укоризненно покачала головой.

— Вот тебе и помощница! До сих пор хоть кое-как можно было печь, — а теперь что?

— Я ведь ничего с ней не делала! — стала оправдываться Клава. — Она чуть держалась,

— Оно верно, но почему-то всегда это случается в ваших руках. Ну-ка, пусти.

Дело пошло по-новому. Теперь уже главная роль принадлежала тряпке. Только с ее помощью можно было браться за сковороду. Но от этого ничего не улучшилось. Мать была вынуждена вертеться еще больше, ежеминутно обжигала пальцы, да и тряпка то и дело загоралась.

— В последний раз пеку! — ворчала она. — Это мученье, а не работа!.. Ай, чтоб тебя!.. Завтра непременно отнеси к мастеру. Пускай припаяет или еще как-нибудь прикрепит ручку.

И когда была испечена последняя оладья, мать сердито толкнула сковородку, а скомканную тряпку швырнула в угол.

После всех этих треволнений оладьи показались Клаве не такими вкусными, как она ожидала.

На другой день Клава понесла капризную сковородку в мастерскую. По пути ей встретился паренек в черной шинели с синим кантом и петлицами, подпоясанный широким ремнем с блестящей пряжкой, на которой выделялись буквы «РУ». На голове у него была фуражка с таким же кантом и значком — скрещенные молоток и ключ.

Клава еще издали засмотрелась на этого мальчика: аккуратного, стройного, в красивой форме. А он, словно понимая это, тоже держал себя с достоинством, совсем иначе, чем многие обыкновенные мальчишки, которые носятся по улице задрав головы, кричат, толкаются.

Когда они приблизились друг к другу, Клава удивленно воскликнула:

— Леня!

Она узнала Леню Ладутько, который учился в их школе классом старше ее, а в этом году поступил в ремесленное училище. Но она с тех пор еще его не видела.

— Здравствуй, Клава! — ответил Леня. — Что это ты несешь?

— Да вот сковородку починить нужно. Ты не знаешь, где мастерская?

— Покажи.

Он внимательно осмотрел сковороду, ручку и сказал:

— Идем со мной; я починю.

— Ты! — удивилась Клава. — А разве ты умеешь?

— А что тут уметь! — усмехнулся Леня. — Это каждый может сделать.

— Каждый? — недоверчиво переспросила Клава.

— Идем, сама увидишь. Я сейчас иду в мастерскую. Утром у нас были занятия в классе, а теперь — в мастерской.

Они подошли к красному кирпичному дому. Во дворе Леня увидел паренька в комбинезоне и спросил:

— Начали?

— Нет еще, — ответил тот.

— Очень хорошо,-сказал Леня Клаве.- Значит, успеем.

Они вошли в коридор.

— Обожди немножко, я переоденусь, — сказал Леня.

Он снял с вешалки комбинезон и повесил на его место шинель. Надев комбинезон, Леня повел Клаву в мастерскую.

Это был большой зал, в котором стояло несколько длинных столов — верстаков; с обеих сторон, на определенном расстоянии, к ним были прикреплены тиски. Возле каждых тисков с правой стороны находился ящик. У каждого ученика были свои тиски и свой ящик. Несколько учеников копались у своих рабочих мест, другие бегали вокруг столов, третьи, собравшись в кружок, разговаривали.

Один из ребят что-то делал у сверлильного станка.

Клава смотрела на всё это с большим интересом и даже с некоторым уважением. Кажется, такие же самые мальчишки, как в их школе, бегают, смеются, но занимаются здесь совсем не ребячьими делами, а трудятся над тем же, что и взрослые.

Откуда-то появился пожилой человек с седыми усами и строгим взглядом.

— Инструктор! — шепнул Леня.

Клава испугалась: еще накричит, что она, посторонняя, пришла сюда.

И верно, инструктор взглянул на нее с удивлением. Тогда Леня, взяв у Клавы сковороду, подошел к инструктору и спросил:

— Николай Иваныч, разрешите приклепать ручку к этой сковородке.

— Ты что это: уже заказы берешь? — сурово сказал инструктор.

Клава еще больше струхнула. Но Леня, очевидно, знал своего руководителя, приметил, что у него под густыми седыми бровями мелькнула совсем ласковая улыбка.

— Нужно помочь товарищу по школе, — отвечал Леня.