Помоги проекту - поделись книгой:
Они и писали: о кружках слесарей, авиаторов, химиков, геологов. Подробно и конкретно: как налаживали работу, какие были трудности... Спрашивали: «Можно ли в динамомашине заменить электромагниты постоянными магнитами и как?», «Что такое килоуатт?». Журнал отвечал «адресно», лично, с указанием имен. «А. Миланичу ст. Раздельная Ю.З. ж.д., Одесского округа. — Инструкция, как организовать кружок юннатов, тебе выслана. В журнал пиши об исследовательской юннатской работе, о кружках, о постройке моделей и прочей технической работе, выполняемой подростками». «Пионеру Бекману, Чита. — О радиоприемнике ответим письмом, сообщи адрес. По астрономии статьи будут даны в одном из ближайших номеров».
Журнал первых лет полон практическими рекомендациями: как узнавать птиц в полете по силуэтам, чем и как ловить рыбу, какие книжки читать по затронутым темам. Постоянно публикует инструкции: как самому сделать фотоаппарат, ветряную турбину, водяной насос — с чертежами и расчетами. И всегда готов оказать конкретную действенную помощь: «Если ты не можешь достать нужный тебе материал для постройки модели, — обращается редакция к одному из своих корреспондентов, — пиши в редакцию». От читателя ожидалось ответное участие: «Если вы знаете интересные задачи, присылайте их для напечатания в журнале». И вообще: «Просим всех читателей присылать свои предложения по работе журнала...»
Довоенная «Знание — сила» была учебником жизни — определенным образом понятой жизни.
Да, журнал формировал у своих читателей практические умения и обращался к тем, кто был заинтересован именно в этом. Однако заметим: название он себе выбрал при том все-таки не «Умелые руки», а «Знание — сила». Речь шла не об умениях самих по себе, и направлены они были не на то, чтобы сделать удобнее и проще повседневное существование. Напротив: его как раз предполагалось делать неизмеримо сложнее.
Это в каждом случае были умения «интеллектуальные», продуманные, встроенные в систему. Укорененные в знании — представляющие собой часть этого знания, разлитого по всему существу человека. Соответственно ценилось то знание, которое «сила»: способное оказывать на мир и человека преображающее воздействие. И то, и другое следовало преобразовать и в целом, и в каждой из подробностей.
Отсюда — широта интересов «Знание — силы», с самого начала выделившая журнал среди прочих изданий. Когда под одной обложкой подряд шли статьи о таких разных вещах, как источники энергии и происхождение человека, фенологические наблюдения и полет Амундсена к полюсу, какие бывают изобретатели и отчего случаются землетрясения, то в этом не было ни досужего любопытства, ни эклектики. Все это воспринималось как части одного иелого и вписывалось в единый проект. Все это была Природа, которую предстояло рационально — без остатка — описать, чтобы освоить и присвоить — тоже без остатка.
«Наши бюллетени „Хочу все знать“, — пишут в 1939 году московские школьники, — посвящены жизни и деятельности выдающихся ученых: Ломоносова, Менделеева, Циолковского, Эдисона, Павлова, Джордано Бруно, Коперника, Галилея». Сплошь естествен ники.
«Все», которое хотели знать юные энциклопедисты, было организовано иерархически. Это видно уже по количеству публикаций на соответствующие темы. Вершину иерархии занимали физика, химия и технические науки, неотделимые от технических практик. Чуть ниже, но близко к вершине располагались геология и география, совсем рядом с ними была астрономия (космос в 30-е все-таки еще не был так актуален). Ступенькой ниже шли биология с медициной и антропология (потому пригождалась и археология - часто лишь она, расположенная на пограничье естественного и гуманитарного, и представляла в журнале исторические науки). Гуманитарные дисциплины помещались где-то в самом низу. В каком-то смысле они были за пределами того, что считалось настоящим знанием: надежным, достоверным, объективным и полезным.
Статус знания в советском обществе 20-30-х годов был заявлен как очень высокий потому, что знание предполагалось условием общецивилизационного проекта. Для ранней, «детской» «Знание — силы» неспроста писали серьезные, крупные ученые. Основоположник гелиобиологии Александр Чижевский, «Леонардо да Винчи XX века» (как уже при жизни, в 1939-м, назвал его первый международный конгресс биофизиков в Нью- Йорке), в 1931-м написал для журнала статью о реакции живых организмов на окружающую среду на основе новейших в то время научных данных. Сам Циолковский, личность в те годы уже легендарная и культовая, успел в 1933 году опубликовать здесь статью о том, как должен быть устроен аппарат для космических полетов. Лев Ландау в 1939-м нашел время истолковать для школьников теорию относительности Эйнштейна.
Такому составу участников, такому уровню актуальности тем (даже с опережением — звездолет!), пожалуй, могла бы позавидовать «Знание — сила» начала XXI века. Однако стоит обратить внимание вот на что — это принципиально отличает журнал его начальной эпохи от того, каким он стал после 1965 года: в этих текстах нет ничего личного. (Поздний XX век назвал подобное «классическим научпопом», не без оттенка пренебрежения.) Авторы даже такого масштаба максимально убирают себя из текста не из скромности и не от внутренней скудости, но следуя свойственной времени этике работы со смыслами. Личным особенностям и странностям, парадоксам хода мысли и прочим «строительным лесам», согласно этой этике, в текстах, имеющих отношение к науке, не место. Должно оставаться общезначимое. Личное таковым не считалось.
Тем не менее это активное, агрессивное, присваивающее знание выражало и формировало саму сущность человека. Делая свои модели, выращивая зверей в живых уголках, ставя опыты, читатели создавали себя — живые инструменты уже идущей переделки мира. Журнал воспитывал человека нового типа.
Он мыслил скорее задачами, чем проблемами. При этом мыслил глобально. Практические умения и конкретные задачи для него не имели самодостаточного смысла, но были включены в огромный проект осмысления, подчинения и преобразования природы. Все мыслилось в принципе разрешимым и по существу не проблематичным.
В журнале ранних лет недаром не найти вопросов или рассуждений о смысле жизни. Этого там нет не потому, что такие вопросы читателя не интересовали, но потому, что на них отвечал весь журнал. Он сам, целиком, был таким ответом.
Идеологии как таковой в журнале 20-х годов почти не было. Вернее, она была растворена во всем, как естественное обоснование всех описываемых событий и предлагаемых действий — и как будто не нуждалась в особом предъявлении.
В 30-е ситуация изменилась радикально.
В это время идеология представлена в журнале как особый пласт знания, который важно не смешивать с другими. Появились отдельные идеологические тексты: статьи о Ленине, Сталине, пятилетках, съездах ВКП (б) вытеснили с первых позиций в журнале письма из кружков (их вообще стало меньше — журнал делался все более монологичным). Появились «идеологические» письма, не имеющие ни к какому знанию никакого отношения. В 20-е все было исключительно по делу. А тут: «С глубочайшим возмущением, ненавистью, гневом узнали трудящиеся Советской страны, — сообщает читатель, — о гнусном террористическом заговоре троцкистско-зиновьевских бандитов. Советский народ единодушно вынес свой приговор: расстрелять, уничтожить гадов!» Тридцать шестой год, сентябрь.
На рубеже 30-40-х журнал начинает писать о войне так много, подробно и постоянно, будто она уже идет. Прежний энциклопедизм исчезает. Почти исчезают и письма читателей — голоса с мест. «Знание» почти сводится к тому, что способно пригодиться на войне.
Номера 1941 года начинаются рубрикой «Новости военной техники». Из номера в номер идет описание военно-технической игры «Сержант Пионеров в боях и походах». Статьи о том, какие бывают мины, могут ли немцы обстрелять Лондон из пушек. Все, что кроме этого — знание естественнонаучное, притом прикладное (в рубрике «Химические чтения» рассказ об октановом числе сопровождается схемой работы четырехтактного двигателя), техническое («Опыты с центробежной машиной») и практическое (статьи о замазке для лыж, о том, как сделать самодельные тиски, весы, струбцину; задачи по электротехнике). Военная метафорика проникает даже в естественно-научные тексты: статья о кинетической теории газов называется «Молекулы-пули».
Последний перед войной номер журнала был подписан в печать 13 июня 1941 года.
Снова в руках читателя «Знание — сила» появилась лишь в 1946-м — и полиграфически, и содержательно преобразившись едва ли до неузнаваемости. Во многом это был уже совсем другой журнал. Все та же задача — нести популяризованные знания молодым членам общества — выполнялась и понималась иначе.
Журнал начал выпускаться Главным управлением трудовых резервов при СНК СССР и «повзрослел»: стал адресоваться уже не только к подросткам, но к молодым вообще («научно- популярный журнал рабочей молодежи»). Тексты стали гораздо сложнее, практического руководства существенно меньше: это перестало быть главным. Знание-умение начало вытесняться просто знанием. Но наука все еще была активной и свои отношения с природой рассматривала исключительно в терминах борьбы.
Возвращается энциклопедизм — иерархический энциклопедизм 30-х годов, даже несколько расширенный. Заметно повышает свой статус биология (увы: главным образом благодаря экспериментам коллег академика Лысенко). Появляются новые рубрики («Наука и фантастика», «Наука и спорт». «Шахматы»), рассказы о профессиях, об открытиях современных ученых, правда, только отечественных («Рассказы сталинских лауреатов»).
Журнал начинает печатать фантастику уже в 1946-м. Но самое важное: он меняется на уровне интонаций.
«Знание — сила» и до войны не заигрывала с читателем, не была расположена ни к шуткам (ничего юмористического в принципе не печаталось), ни к иронии. Вместе с тем известное игровое начало было хотя бы в виде соревновательности: конкурсы, задачи, которые читателям постоянно предлагалось решать. Играли даже перед самой войной — в «сержанта Пионерова». А само изготовление моделей «больших», настоящих машин и механизмов — разве не игра? Маленькое сотворение мира, не в шутку состязание с Творцом, начинающееся с уверенного, виртуозного копирования Его работы... Но после войны и это игровое начало ушло. Журнал стал очень серьезным и окончательно монологичным. Читатель из активного участника журнальной жизни превращается в пассивного получателя знаний. К началу пятидесятых письма исчезают со страниц журнала вообще.
Нет, читатели пишут, письма довольно регулярно пересказываются и комментируются в специальной рубрике — но прямой читательской речи больше почти нет.
Ближе к концу пятидесятых в «Знание — силе» появляются шуточные иллюстрации к серьезным статьям. Не карикатуры на американских империалистов, как в начале десятилетия, — вообще ничего политического! — а смешные антропоморфные фигурки, изображающие — параллельно «серьезным» иллюстрациям к тому же тексту — атомы, фагоциты, пожирающие клетки или еще что-нибудь такое весьма отвлеченное. Кажется, это - симптом меняющихся отношений с наукой как областью смыслов.
С одной стороны, еще задолго до «гуманистического поворота» «Знание — силы», начавшегося во второй половине 60-х, — у науки (или у восприятия ее «вненаучной» аудиторией) появилось «человеческое лицо». С другой — что едва ли не важнее — возникло ироническое отношение к ней.
Пока еще совсем чуть-чуть. Дружески ироническое. Такое, которое, во-первых, защищало от пафоса, во-вторых, превращало науку во что-то «домашнее», принципиально обживаемое, насыщаемое именно личными, даже частными смыслами.
Почему-то именно в этом видится мне первый признак будущей тенденции в жизни журнала, которой предстояло нарастать с конца 60-х годов и формировать его облик вплоть до по меньшей мере начала 90-х. Признак, появившийся еще при совсем другом редакционном составе, нежели тот, что создавал неповторимо интеллигентскую атмосферу журнала «Знание — сила» времени нашего детства.
Я имею в виду то стилеобразующее чувство — в облике журнала, начиная с 60-х, очень выраженное, — что наука и знание могут стать для человека областью личной свободы, способом достижения независимости от идущей извне идеологической формовки. Что наука может быть не общим проектом, а частным делом. И что именно в этом качестве, а не как включенность в какой бы то ни было проект, она способна быть источником личного достоинства. Именно так название журнала и прочитывалось: «знание» — потому и сила", что знающего, понимающего, что к чему, не раздавишь, не проведешь. Знание — дистанция от всего, что навязывает нам себя в качестве очевидности. А вовсе не овладение природой, о которой знание как раз и открывает чем дальше, тем больше, что овладеть ею нельзя.
Впрочем, это уже — за хронологическими рамками нашей статьи...
А не было очень многого — такого, что более поздним временам показалось бы принципиально важным.
Очень мало было, как уже сказано, гуманитарных тем. Многого и попросту не было: литературоведения, психологии. Почти не было языкознания (статья Ф. Давыдова о происхождении языка в 1939 году стояла особняком). Искусствоведение — очень дозирование — появилось лишь к началу шестидесятых. Довоенный журнал эти вещи вообще не волновали, послевоенный, по существу, тоже — не считать же искусствоведением упоминание о портрете Мичурина, сделанном из зерен пшеницы и риса, или рассказ об архитектурном оформлении Волго-Донского канала, призванном воплотить величие сталинской эпохи.
Не было человека как особой области проблем: человек в этом — предположительно устоявшемся — образе мира не переживался как проблематичный. Считалось безусловно необходимым человека формировать, воспитывать (следственно, предполагалось, что он пластичен, причем, наверное, в любом возрасте). Но как он внутри себя устроен, похоже, таким вопросом даже не задавались.
В этом ориентированном на будущее журнале было мало прошлого вообще и истории в частности. Последнюю представляли прежде всего очерки истории техники и сопутствующих ей культурных форм — например, чертежей; рассказы по истории наук, практически всегда естественных; об ученых прошлого. Сюжет всех этих текстов был, по существу, общим: восхождение от неумения — к умению, от незнания — к знанию, от несовершенства — к совершенству. Прошлое в этой картине мира было, попросту говоря, хуже настоящего (не говоря уже о будущем). Оно было тем, что предстояло превзойти, и заслуживало упоминания только в этом качестве.
В принципе не было проблематизации науки и предложенного ею образа мира. Вплоть до середины 60-х наука предъявлялась в журнале скорее как совокупность достигнутых результатов, чем как парадокс и поиск, который еще неизвестно, чем закончится. Скорее как область уверенности, чем как зона эксперимента и риска. С этим связано и то, что сколько- нибудь развернутых дискуссий с читателями по научным вопросам не было: наука предъявлялась им как данность.
Недаром читатель 20-50-х годов, даже активно пишущий в редакцию читатель 20-х, чего точно не делал, так это не спорил с журналом. Не предлагал сногсшибательных гипотез об устройстве мироздания или отдельных его частей, сумасшедших проектов. Потому что запроса не было. Читателю задавали конкретные вопросы. В 20-40-е годы они имели исключительно такую форму: как вы делаете то-то и то-то? как бы вы решили такую-то задачу? В 50-е постановка вопросов стала более сложной: что вы знаете об исчезающих островах? Возможна ли, по-вашему, подземная лодка, и как она может быть устроена? Читатель и отвечал. Правда, ответов его почему- то не публиковали, давая взамен квалифицированный комментарий специалиста по спорной проблеме.
А вообще "антропологический поворот" (он же и поворот к проблематизации знания: человек вообще — похоже, проблемообразуюшее начало, если как следует подумать...) назрел и даже начался уже в самом начале 1960-х. Знанию в журнале стало окончательно тесно в тех рамках, которые ему очерчивались в первые четыре десятилетия. И оно стало искать выходы.
Еще предстояла работа по выявлению гуманитарных смыслов, культурных последствий научных поисков и открытий, которой прославился журнал 60 - 80-х годов, заняв, на мой пристрастный взгляд, совершенно особое место в культуре того времени и в интеллектуальных биографиях своих тогдашних растущих читателей. А пока — появились чисто гуманитарные рубрики, даже первая в истории журнала рубрика об искусстве. Она, правда, носила помпезное название "Сделано на века" (название, интонационно близкое скорее к точке, чем к знаку вопроса, любимому знаку журнала более поздних лет). Но в ней уже шла речь о петербургском Медном всаднике, о московской Спасской башне... — о человеческих творениях, в которых то, что можно измерить и сосчитать, — не главное: присутствуя в культуре, они провоцируют и наращивают все новые и новые смыслы, неизбежно при том какие-то теряя. Их хочется назвать "смыслонакопителями" или "смыслоуловителями". Сильно сомневаюсь, что авторам тогдашних статей приходило в голову что-то подобное. Они-то наверняка были уверены, что транслируют читателям нечто устоявшееся, готовое, в буквальном смысле вечное. Однако ж само присутствие искусства на страницах, посвященных дотоле лишь таким "объективным" вещам, как природа и техника, кажется, не проходит даром. Оно инициирует брожение — как водится, непредсказуемое.
А мне опять-таки кажется, что и тут все началось с совершенно незаметной вещи. С одной маленькой фразы, мелькнувшей в статье, посвященной опять же, что характерно, искусству. Ее обронил в 1961 году инженер-физик Е. Рудаков, сотрудник акустической лаборатории Московской консерватории, анализируя редкостный голос перуанской певицы Имы Сумак: "Человек — это больше того, что мы о нем знаем".
Главная Тема
Слуга двух господ:
научная журналистика на службе взаимопонимания
Нам редко удается поговорить о своем деле — мы рассказываем о других. Но юбиляр естественно оказывается в центре внимания, и мы решили не упускать редкую возможность обсудить собственные проблемы.
Как-то сразу обнаружилось, что наши проблемы — далеко не только наши. Это кардинальные проблемы современной европейской культуры: как совместить несовместимое — научную и религиозную картины мира? Очевидно, время самого острого противостояния прошло, и стороны ищут компромисс.
Это проблемы вчерашнего (и во многом не изменившегося) советского человека, который в принципе чужд компромиссам, диалогу предпочитает крайности.
Это старые, как мир, проблемы умственной лени читателей, которые не слишком любят напрягаться. Ученых, которые далеко не всегда понимают глубинный и общий смысл своей конкретной работы, еще реже в состоянии об этом рассказать (тем более написать) и совсем редко готовы потратить на это свое драгоценное время.
Даже когда от внимания к ним общества в какой-то степени зависит их выживание.
А для нас часто это проблема выбора между выживанием и смыслом выживания. Впрочем, мы давно его сделали в пользу последнего. Наверное, мы не так уж не правы в этом выборе, поскольку живы до сих пор.
Юрий Левада
Человек в "расколдованном" мире
Давно уже никто не удивляется тому, что сегодняшняя среда человеческой жизни и деятельности (материалы, инструменты, средства коммуникации, связи, информации и прочее) в огромной мере созданы или преобразованы научно организованным знанием. А вот вопрос о том, как это знание влияет на самого человека, на его сознание, на цели и ценности его жизни, на его представления о мире и о себе самом, вызывает не меньше, а пожалуй, больше сомнений и дискуссий, чем, допустим, лет сто назад.
В начале прошлого века знаменитый немецкий социолог Макс Вебер обозначил влияние науки на человеческий мир как "расколдовывание" (das EntzauberungV Это значит, что благодаря развитию и распространению научных знаний мир перестал казаться исполненным священных сил, внушающих трепет или ожидания чудес. Но этот мир отнюдь не стал полностью известным и понятным даже для еамых квалифицированных носителей специальных знаний, тем более для профана, человека обычного. Вебер однажды использовал такой пример "расколдовывания": люди привычно ездят в трамвае (это ведь было первое средство массового транспорта, созданное на научной основе), не задумываясь о природе электрического тока, принципах его передачи или работы электромоторов: делает л и - и о том, научная новинка умнее или добрее тех, кто ей пользуется? Изобретают компьютеры сотни, в разработке и производстве их заняты, наверное, сотни тысяч, пользуются ими сотни миллионов во всех странах мира. И подавляющее большинство последних не задумываются над принципами устройства умнейшей машины и не ломают головы над философской загадкой примерно 40-летней давности "может ли машина мыслить?" Через пару десятков лет подобная судьба — страшно подумать — ждет генную инженерию, психотропные средства и пр., и пр. "Расколдовывание" устраняет любопытство, но не невежество. Успехи практического, "прикладного" научного знания не смогли заставить человека подходить с единообразными мерками научного мышления ко всем сферам и тайникам его жизни — и социальной, и личной.
На грани XIX и XX веков Герберт Уэллс, прославившийся своими литературно-публицистическими фантазиями ("Война миров" и др.), попытался представить, в каких направлениях будет развиваться человечество в наступающем столетии, до 2000 года. Его книга "Предвидения о влиянии процесса механики и науки на человеческую жизнь и мысль" в переводе с 6-го английского издания вышла в Москве в 1902 году.
Главным двигателем прогресса в XIX веке Г. Уэллсу представлялись средства передвижения, прежде всего — железные дороги. "В хронологической таблице будущего" XIX век "будет изображаться символическим паровозом, несущимся по рельсам". (О влиянии этого символа можно судить и по более близким нам — еще недавно — формулам "локомотивы истории", "наш паровоз, вперед лети" и т.п.). С некоторыми оговорками в реквизит наступающего века знаменитый фантаст включал автобус и асфальтированные шоссе для него, живописал перспективы воздухоплавания (в основном для военных действий), но довольно скептически относился к авиации, отодвигая ее применение на вторую половину столетия. Оценивал будущее телефона, но, видимо, еще не знал о радио. Довольно реалистически представлял разрастание крупных городов, механизацию домашнего хозяйства, переселение богатых горожан в предместья. Ожидал применения мобильного боевого средства — чего-то вроде сочетания велосипеда с пулеметом. Полет такой технической фантазии с высоты сделанного и случившегося в XX веке часто представляется невысоким. Но главная слабость размышлений английского фантаста в другом.
В разных главах своих "Предвидений" Уэллс возвращался к мысли о том, что прогресс науки и техники ("механики", как тогда писали) неумолимо приводит к формированию "нового среднего класса" из научно образованных инженеров, врачей, агрономов и других специалистов, к которым примыкают и наиболее квалифицированные рабочие. По его мнению, научная образованность и практика наделяют этих людей особыми интеллектуальными и моральными качествами — они инициативны, хладнокровны, рассудительны, благородны, свободны от крайних эмоций. Такой класс призван вытеснить из общественной структуры "незаслуженно богатых" (старую знать, акционеров) и безнадежно бедных, прорваться в политику, составив как бы новую образованную правящую аристократию (Г. Уэллс с презрением относился к массовой демократии, парламентским демагогам). Новые лидеры общества, как ему казалось, смогут привнести рассудочную терпимость в семейные дела, подчинить своим вкусам литературу и искусство, избавить религию от представлений о потустороннем мире. А поскольку в руках образованных специалистов окажется и военная сфера, не будет нужды в воинской повинности и огромных армиях. Сражаться будут небольшие мобильные отряды высокообразованных профессионалов, не станет и больших жертв. Как известно, реальные процессы в XX веке развивались совсем по иным сценариям и — что еще важнее — по иным принципам.
Надежды Уэллса на спасительный "новый образованный класс" были столь же нереальными, как звучавшие на всем протяжении "паровозного" века апелляции к "новым людям" — организациям радикальных революционеров или пролетариям всех стран. Великий фантаст как будто не видел, возможно, сознательно упрощая предмет своего внимания, что достижения научного знания воздействуют на жизнь людей через сложные системы общественного производства, социальных, экономических, политических отношений, которые скорее используют достижения научной и технической мысли, чем поддаются их влиянию. XX веку с его все более наукоемким производством понадобились образованные, хорошо обеспеченные и социально защищенные работники, в том числе менеджеры, проектировщики и т.д. Но никакого нового класса, — солидарного в своих интересах, способного влиять на общество, — они не составили. Особенно наглядны просчеты "предвидений" применительно к самым болезненным для прошедшего века сферам, где величайшие успехи знания оказались средствами массового уничтожения и насилия, а социальные группы и организации, с этими успехами связанные, — вполне адекватными компонентами соответствующих систем социального принуждения. Насколько, при каких условиях, под каким контролем могут те же средства применяться в целях мирных и полезных, решается трудно и, как известно, вовсе не самим ученым сообществом, а на разных уровнях внутригосударственного и международного порядка.
В ожиданиях на XX век крупно ошибались многие теоретики и практики. Если просчеты писателя Г. Уэллса лишь поучительны, то несостоятельные ожидания и обещания практических деятелей самых разных направлений — в том числе выступавших под знаменами науки и научности — повлекли свои практически значимые последствия.
Одна из неожиданностей XX века — видимое переосмысление отношений между наукой и религией, а точнее, между претензиями научно организованного знания и религиозными представлениями на обладание одним и тем же "предметом" — сознанием человека. Не произошло ни вытеснения веры из человеческой жизни, ни формирования "позитивной" религии без чудес и потусторонних сил (о чем вместе с классиками позитивизма XIX века мечтал, кстати, и Г. Уэллс). Рассудительно-респектабельная западная цивилизация за последние 100- 150 лет приложила немало усилий для того, чтобы от попыток насильственного решения вековых догматических споров перейти к взаимному признанию прав на существование обеих сторон, разведенных по разным сферам или плоскостям человеческой жизни, с тем, чтобы человек мог сам решать, что ему ближе или как ему между этими плоскостями маневрировать. Явные конфликты вспыхивают скорее в "пограничных" слоях соприкосновения традиционных норм жизни с такими проблемами, как регулирование рождаемости, клонирование, признание гомосексуальности и пр.
От забот и споров такого типа нас пока надежно отгораживают проблемы и страсти, порождаемые собственными метаниями и катаклизмами. Сейчас, как известно, маятник доминирующего идеологического стандарта качается от принудительного атеизма к новой имитации государственной церкви и демонстративной массово-принудительной воцерковленности. Мало кого удивляет, что в стране победившего (в недавнем прошлом) научного материализма космонавты берут в дорогу иконы, а высшие чиновники конституционно светского государства ищут церковного благословения. Или что неуважительное отношение к церковной символике — даже в искусстве — может стать поводом для скандального судебного преследования. Для размышления о природе таких перемен — несколько цифр из исследований разных лет. В 1989 году верующими считали себя 30 процентов населения (тогдашнего Союза), сейчас — более 60 в России. Но из них (только относящих себя к православию) более трети никогда не посещают службы, а почти две трети не причащаются (июль 2005 года, 2100 человек). В сентябре 2005 года (1600 человек) 60 процентов утверждали, что религия в их жизни значительной роли не играет. Действительно, заметного влияния массовой или официально-показной религиозности на нравы и общественный порядок не видно. Но если нет не только массового фанатизма веры, но и характерного для отечественной истории "обрядоверия" (в котором сто лет назад усматривали гарантию прочности церкви в России), а также воспитательного, морального воздействия как будто возрожденной религиозности, что стоит за показательными цифрами (и церемониями)? Скорее всего, попытка приобщиться — хотя бы символически — к утраченной традиционной опоре. Причем одновременно с двух сторон: и сверху, с высот власти (ослабленное государство, лишившееся исторического и идеологического оправдания), и снизу (растерявшийся человек).
Вот уже полтораста лет, как взгляд на происхождение человека служит чуть ли не главным — во всяком случае, самым заметным — камнем преткновения во всех отношениях между догматически религиозными и научными представлениями. Результаты недавних опросов позволяют сравнить оценки этой проблемы общественным мнением в США и в России
Согласно данным организации Гэллапа (ноябрь 2004 года, опрошена 1000 человек), библейский рассказ о происхождении человеческой жизни на Земле более правильным считают 57 процентов американцев, теорию эволюции — 33 процента. Но сохраняют популярность и более осторожные варианты суждений. Так, в октябре 2005 года 67 процентов из 800 опрошенных компанией "ЮС Ньюс" считали возможным верить и в Бога, и в теорию эволюции. Для совмещения несовместимых позиций уже давно используется идея "направляемой (божеством) эволюции". В ходе упомянутого выше опроса "ЮС Ньюс" ее принимают 30 процентов.
Образец для компромисса был задан в специальной энциклике папы Пия XII Humani generis, выпущенной в 1950 году. Католическая церковь не возражала против изучения вопроса о происхождении тела человека от других живых существ, но настаивала на божественном сотворении его души.
В нашем варианте "расколдованного" мира место для компромиссов и свободы личного выбора не приготовлено, поэтому человеку приходится метаться между крайностями, уступая "деспоту" господствующего обычая. По одному из наших опросов (август 2005 года, 1600 человек), 49 процентов россиян полагают, что человек сотворен Богом, а 26 — что он произошел от обезьяны. Мнения о сотворении придерживаются 45 процентов (против 31) молодежи 18-25 лет и практически столько же (46:32) — среди тех, кому сейчас от 25 до 40 лет, то есть кончавших советскую школу. Это значит, что "либеральный" путь формирования свободомыслия (и толерантности к чужим убеждениям) в ближайшем будущем останется маловероятным. А защищать музей Дарвина от налета каких-нибудь крестоносных фанатиков, может быть, и придется...
Григорий Зеленко
Смыслы науки и интересы общества
В самосознании журналистов научно-популярного толка есть один парадокс, с которого мне хотелось бы начать.
Не раз в беседах со своими коллегами по профессиональному цеху и даже с научными работниками мне доводилось слышать, что наша работа — это "перевод с научного языка на общечеловеческий".
Я с таким мнением согласиться не могу. Более того, оно представляется глубоко бессодержательным.
На мой взгляд, значительную долю труда людей, работающих в науке, занимают технологии. Как мне кажется, более 99 процентов общего объема времени, трудовых усилий и т.д. Начиная с мытья пробирок и кончая изобретением какого-нибудь нового циклотрона — это все технология. Центрифугирование, разработка новых методов анализа и установок к ним, приборы, позволяющие следить за работой нашего мозга, раскопки древних стоянок, поиск новых свидетельств об истории каких-либо народов или человечества в целом, новые методы клонирования млекопитающих и т.д. — все это технология (я специально смешал в кучу примеры из разных областей).
И именно этой поденной работе, то есть этой самой технологии посвящен практически весь массив текущих публикаций в научной прессе.
Так чем же, на мой взгляд, на самом деле реально занимается наука? В чем высший резон ее существования и высшие побудительные мотивы, двигающие ее создателей? Что приходится на долю какой-нибудь половины процента, остающейся от технологии?
Это — создание новых смыслов. А они постепенно так или иначе (через школу, книги, телевидение и т.д.) меняют картину мира, которая неизбежно существует в голове у каждого человека во все времена и необходима для целостности его самосознания и в качестве глубинных основ его. Значит, новые смыслы меняют и его самосознание.
Так вот, на мой взгляд, задача журналистов нашего цеха состоит в том, чтобы, вглядываясь в поденщину научной деятельности, находить — обнаруживать, сознавать, чуять (тут многие синонимы возможны) — именно то, какие новые смыслы созревают в современной науке.
Несколько примеров — разных и по калибру, и по содержанию.
Поделиться книгой: