— Да, да, конечно. Можешь даже пораньше уйти домой. Да, и позови мне Людмилу.

Катерина вышла, тихо прикрыв за собой дверь, а Олег Васильевич приготовился отругать свою пассию, извратившую всю информацию и поставив его в такое дурацкое положение.

Когда Катя вошла в лабораторию, Марина Степановна первая не выдержала.

— Ну, что сказал?

— Попросил Людмилу зайти к нему. А меня отпустил домой.

— Попросил меня зайти? — Людочка, казалось, была сбита с толку. — А тебе-то что сказал?

— Сказал, что поможет, чем сможет. — Катерину даже забавляло наблюдать шокированные лица сотрудниц. Она ощущала, что поднялась над всеми этими сплетнями, отгородилась от них стеночкой бесчувствия, перестала воспринимать окружающих, как часть своей жизни. Она им безразлична, они ей тоже. Сидят тут перед ней, корчат сочувствие, смешанное с удивлением. Они-то ожидали увидеть её в слезах, убитую горем и отчаянием, а тут что-то совершенно непонятное.

— Ну, ладно, я пошла. — пробормотала Людочка и направилась к шефу.

Катерина размеренными движениями сняла халат и вымыла руки.

—Я пойду, Марина Степановна, нездоровится мне. Олег Васильевич разрешил.

— Да, да, конечно.

Марина Степановна проводила её, хлопая глазами, ничегошеньки не понимая. Что происходит? Или это у Катерина своего рода защитная реакция? Людка-то с утра ей уже рассказала, что шеф собирается историю эту замять, потому и вызвал Катю к себе на разговор. Но реакция Катерины казалась крайне странной.

— Ничего не понимаю, — пожала плечами Марина Степановна и вернулась к своим записям. Когда вернулась красная от смущения и злости Людочка, кипя от негодования, Катерины уже не было. Так что домысливать новую сплетню им пришлось без первоисточника.

* * *

— Доченька, ты бы отошла от края дороги, а то ведь так и до беды недалеко! — старушка тронула за рукав молодую женщину в «положении» с совершенно отстраненным лицом. Вдоль дороги был выстроен довольно высоко приподнимающийся над землей бордюр, разделяющий дорожную часть от пешеходной. Странная женщина зачем-то встала на этот бордюр, неуклюже балансируя, определенно рискуя упасть с него. Она невидящим взором взглянула на старушку, вздрогнула, словно старушка не за рукав её потянула, а ударила, пошатнулась и в следующее мгновение упала на дорогу, прямо под колеса несущегося на огромной скорости джипа…

На самом деле, Катюша Лаврентьева еще не решилась умирать. Но и на жизнь у неё сил не осталось. Покинув стены лаборатории после разговора с шефом, она тщетно пыталась найти смысл в своем унылом существовании, но так и не смогла отыскать его. Все, о чем она была не в состоянии думать вчера, заполнило её сознание сегодня. Жизнь вдруг предстала перед ней в виде унылой серой полосы, без какого-либо просвета. Вспышка любви, озарившая её дни, оказалась иллюзией, призраком, принесшим лишь полное разочарование в жизни. Словно после разноцветного фейерверка оказаться в кромешной тьме. У неё и раньше-то не было особой силы воли и энергии жить, а в последнее время все вообще свелось к нулю. К чему делать усилия и дальше влачить это жалкое существование на обочине жизни, если света в конце и не предвидится? Единственным стоящим и ценным в её жизни была Дашута, её любимая, обожаемая Даша, которую она потеряла. Если бы она только прислушалась тогда к состоянию сестры, если бы рассказала вовремя родителям, может, тогда бы её удалось спасти! Как самонадеянно было с её стороны взять на себя ответственность за Дашку, как могла она решить, что справиться с этим? Она виновата в её смерти. Она, её безответственность и те подонки, которые безнаказанно надругались над ней. Так же безнаказанно, как надругался над её верой в любовь Леонид. Безнаказанно, потому что людям с деньгами и связями можно все, а таким, как она и Дашута — остается только питаться объедками жизни тех, других. И страдать.

Что оставалось Катерине в этой жизни? Родить ребенка, обреченного влачить такую же унылую беспросветную жизнь? Она не смогла даже за взрослой сестрой углядеть, как она справится с маленьким ребенком, которого, к тому же, вряд ли сможет когда-нибудь полюбить? Она чувствовала себя ни на что неспособной. Похоже, что для неё в этом мире отмеряно лишь самое плохое, все хорошее раздали другим. И что она будет делать с таким багажом? Она шла вдоль автотрассы, не соображая, куда она двигается и зачем. В какой-то момент она остановилась, схватившись за сердце, внезапно болезненно ощутив его существование. Боль отпустила. Но мысли продолжали буравить душу. Ах, как было бы просто закончить все одним разом и забыться в безмолвии… Катерина забралась на бордюр, но понимала, что ей никогда не хватит смелости прыгнуть с него на дорогу. Шажок, еще шажок…

Она смотрела на мчащиеся мимо машины и они представлялись ей людьми в её жизни, спешащими по своим делам. Им нет дела до неё, до её проблем, до её беды. Никому нет до неё дела. Ей хотелось крикнуть им вслед, знают ли они, как страшно жить таким, как она? Как она устала от своей жизни? Как изуродовано её сердце, покрытое шрамами, словно пиявками? Как тяжелее и тяжелее ей становится цепляться за жизнь и делать вид, что у неё все в порядке? Еще с тех пор, как умерла Даша, родная, любимая Дашута, еще с тех пор, как она упустила её, не удержала её раненое сердце в своих руках, не согрела остывающую душу своим теплом…

Знают ли эти занятые своей жизнью люди, как часто она сидит в своей квартире в полном одиночестве и плачет навзрыд? Как ей хочется быть замеченной, понятой и услышанной? Как часто ей хочется бросить все к черту и раствориться в темноте? Как давно у неё не появлялось новых знакомых? Да она и не стремилась к этому. У неё не было сил на дружбу, она боялась боли и не пускала никого в свою переполненную болью душу. Лишь Леню пустила. А он разорвал все в клочья и ушел. Знают ли эти людишки, мчащиеся в своих автомобилях, как она начинает каждый день с того, что ищет хоть малейшую причину прожить еще один день? Любовь на короткое время избавила её от этой привычки, но и то лишь для того, чтобы потом она усилилась. Как ей до слез жалко своих бедных родителей, которым она не в силах помочь, потому что сама же подвела их, способствовала их боли, оттолкнула их, отгородилась? Как ранит их ничем неистребимая любовь? Знают ли эти равнодушные люди, как иногда ей, Катерине, хочется, что её просто обняли покрепче и хоть на одно мгновение проявили заботу? Просто сказали ей об этом искренне, без подтекста, от всего сердца? Сказали, что любят её? Быть может, это дало бы ей хоть одну причину, хоть одну зацепку полюбить эту странную жизнь?

Мимо проносились, завораживая скоростью, машины, а она все стояла, покачиваясь, словно в ступоре, не зная, куда деть свою никчемную жизнь. Стояла, пока её не вывело из равновесия неожиданное прикосновения сердобольной старушенции….

— Скорее, скорее, освободите проход, готовьте операционную! Экстренная больная!

Мертвенно бледную Катерину привез в Центр Экстренной Помощи донельзя перепуганный водитель сбившего её джипа. Дежурный врач, осмотрев её, покачал головой. С такой травмой трудно будет что-либо сделать. Но он был призван бороться за жизнь пациентов до последнего и сделал все, что смог.

Несчастная Катерина не выдержала схватки со смертью. Во время операции она скончалась.

— Это конец, уже ничего не сделаешь. Оформляйте. — хмуро сказал Артем Данилович, молодой хирург, оперировавший её. — Да, и свяжитесь с Булевским из ожогового центра. Похоже — это его клиент.

— В милицию сообщать? — спросил ассистент.

— Составьте описание и приложите к истории, а остальным пусть Булевский занимается, у них там свои процедуры с донорами.

Артем Данилович в нерешительности остановился и оглянулся. Он сделал, что было в его силах. Возможно, даже больше, чем нужно. Но кто же знал…

Глава 4

Профессор Булевский сидел в своем кабинете, в полной темноте, обхватив голову руками. Пальцы, тонкие гибкие пальцы хирурга, столь верно служившие профессору столько лет, вцепились в седые волосы, словно змей разума в свою жертву. Мозг напряженно работал, обрабатывая информацию. Многолетний опыт по пересадке кожного трансплантата практически подошел к концу. Булевский стоял на пороге мирового открытия. Он не просто стоял, он уже шагнул туда одной ногой, ощутив будоражившее кровь тепло прожекторов, но вот вторая застряла за порогом. Бессонные ночи, нервные клетки, невосполнимо утраченные при неудачах, разочарования, булыжниками усыпавшие его путь, тысяча смертей подопытных животных — все это поблекло и забылось в лучах победы. Разве это имело хоть какое-то значение, когда вот он — результат, в его руках, вот они — формулы, составы, расчеты, результаты клинических опытов, все, абсолютно все подтверждающее его правоту. Он сделал это! Он смог доказать возможность полного обновления внешности путем пересадки чужой кожи в неограниченных количествах. И его метод работал! Никому еще не удавалось достичь такого. Максимум, чего добивались его коллеги — это пересадки небольших кусочков, да и то чаще всего на время чужеродные куски либо отторгались, либо приживались уродливыми рубцами. Его же больные покидали клинику как «новенькие», словно и не было в их жизни никаких катастроф, и служили живым свидетельством его успеха.

Он довольно долго пробовал себя в разных сферах хирургии. Будучи экспериментатором по природе, он перепробовал многое, пока не возглавил ожоговый центр, где нашел себе широкое поле деятельности для работы с кожей. Вот тут-то он и задумал сосредоточиться на одном и изобрести нечто совершенно новое. И немало преуспел в этом. Пациенты и коллеги знали его способности, клиника его всегда была переполнена людьми, стремящихся к идеальной пластике. Деньги текли ручьем, больные не скупились ради своего здоровья и красоты. Центр процветал, как и он сам. Слава уже коснулась его кончиком луча, но еще не осветила настолько, чтобы удовлетворить его амбиции. Как актер, получивший Оскара за второстепенную роль, все равно мечтает о награде за главную, так и его прожорливому самомнению было мало достигнутого признания.

Профессор так долго шел к своей славе, что он не мог, просто был не в состоянии удовлетвориться стандартным представлением своих опытов. Кого впечатлит лоскут кожи на ноге? Никого. Даже если это спасло жизнь человеку после тяжелого ожога, даже если он теперь может жить без рубцов. Это не произведет желаемого фурора. Булевский был тщеславен. И он умел ждать. Он ждал СВОЕГО пациента. Пациента, который затащит его вторую ногу в свет прожекторов мировой известности. Все было готово для этого, он даже точно знал, КАКОЙ это должен быть пациент. Осталось только дождаться момента.

Пальцы сильнее обхватили голову стальным обручем, словно боль от нажима могла разрешить проблему. Где же ты ходишь, мой подопытный человечек? Ну, попади в мои руки, приди ко мне, и я сделаю для тебя всё… Не бойся, больно будет совсем недолго, совсем чуть-чуть….

Глава 5

Альбина Дормич ничего не видела, кроме кромешной тьмы. Она просто физически не могла раскрыть глаз, или, вернее, то, что от них осталось. Впрочем, она представления не имела, ЧТО от них осталось, и что вообще осталось от её лица. Боль была настолько жуткой, что даже сильнейшие болеутоляющие не могли унять её. Казалось, на все лицо надели раскаленный лист железа и оно продолжает прожигать кожу насквозь, пробираясь разъедающим жаром не только до костей, но и до самого мозга. Альбина находилась в таком состояние уже несколько дней, то приходя в сознание, то вновь проваливаясь в бездну. Врачи думали, что это проявления болевого шока, на самом же деле её организм, а вернее мозг, просто-напросто отказывался приходить в себя полностью. Разум отказывался воспринять реальность произошедшего, а уж тем более не было ни сил, ни желания смирится с последствиями.

Почему это произошло именно с ней? Она никогда не придавала значение чувствам других людей, и уж тем более не могла допустить мысль о том, что кто-либо способен её ненавидеть. Завидовать, соперничать, восхищаться, недолюбливать — да все что угодно, но не ненавидеть до такой степени, чтобы превратить её в чудовище! Жизнь изменилась раз и навсегда. Она сама изменилась. Теперь она верит во все темное и отвратительное, во все мерзостное и гадкое, на что только способен человек. Мир показал ей самую чудовищную из своих сторон, о которой она никогда не подозревала. Или то, что она так долго жила, обернутая в сладкую вату, являлось лишь прелюдией к страданию? Её приторную пилюлю жизни не разбавляли специально, заготовив всю горечь на последок? А как еще можно было объяснить то, что с ней случилось? Она снова впала в забытье, отключившись от реальности.

— Ну что, так и не приходила в себя? — этой пациентке перевязки делал исключительно сам профессор Булевский, по известным ему одному причинам не подпуская к ней никого. Он внимательно взглянул на пациентку, чье лицо было скрыто под многослойными повязками, пытаясь уловить её состояние.

— Нет, профессор, вроде бы датчики иногда показывают, что она реагирует на звуки и прикосновения, то есть в сознании, но при этом она не шевелится и не произносит ни звука. Странно как-то всё это. — медсестра Света привычными движениями раскладывала на перевязочном столике все необходимое. — Начнем?

Булевский кивнул, поправив резиновые перчатки. Затем осторожно снял пинцетом повязки, одну за другой, слой за слоем, обнажая обезображенное серной кислотой лицо. Остатки лица. Даже ему, видавшему с своей жизни немало обожженных тел, невероятно изуродованное, фактически уничтоженное лицо казалось страшным. Обнаженный череп с сохранившимися глазами и кусками расплавленного мяса.

Альбина слабо шевельнулась.

— Вы обезболивающее вкололи?

— Конечно, профессор, но она все равно реагирует, видимо, боль ужасная… — медсестра вздохнула. За свою жизнь она насмотрелась страданий и похуже, но никогда еще так не сопереживала. Про эту пациентку говорили абсолютно все. Конечно, будь она просто симпатичной девушкой, её бы тоже жалели, но не так. Дормич была известной ведущей передачи о моде, её фотографии украшали обложки глянцевых журналов, красовались на гигантских рекламных щитах вдоль улиц. Правильный овал лица, большие, неестественно фиолетовые глаза, обрамленные темными густыми ресницами, скулы и нос, словно вылепленные умелым скульптором, чувственные губы, каскад блестящих темно-каштановых волос. Образ женщины-искусительницы, так успешно используемый рекламщиками, неизменно имел успех. Такому лицу не требовалось много косметики, оно и так было настолько ярким и запоминающимся, что требовалось лишь мельком взглянуть на неё, чтобы уже никогда не забыть. Девушки, вроде Светы, отчаянно завидовали таким красавицам, думая о них, как о недосягаемых звездах, богинях, достичь уровня которых им никогда не светит. И вот надо же — такая трагедия…

В госпиталь то и дело заглядывали журналисты, вынюхивая информацию о её состоянии, даже у неё, Светы, взяли интервью. Всем перепало по кусочку внимания и тени от славы пострадавшей звезды. Но, казалось, саму жертву вся эта суета абсолютно не трогала… Она практически не двигалась и ничего не произносила. И только слабые стоны время от времени выдавали её боль.

Альбина равнодушно сносила боль от перевязки, слушая разговор медиков. Лишь изредка вздрагивали пальцы. Жалеют. А чтоб их всех… Пусть жалеют кого-нибудь другого. Она все равно не собирается жить. ТАК жить. Ни за что. Это она решила сразу же, как только осознала, что с ней произошло. Не надо было обладать большим воображением, чтобы представить, как она сейчас выглядит. Бинты скрывают не просто открытую рану, они заключили в свои объятия потерянное будущее, веру в себя, надежду на счастье. Эти лоскутки белой сетки скрывают от внешнего мира начало конца. Они призваны оберегать рану от инфекции, но разве инфекция — это просто бактерии, летающие в воздухе? Гораздо страшнее та инфекция, которая таится в безжалостном мире, неспособном на сочувствие проигравшим. Этот мир затопчет упавшего, и понесется дальше, усмехнувшись его слабости. Пока она в больнице, обмотанная бинтами, она в безопасности, но потом бинты снимут, и исчезнет и эта последняя тонкая защита. Зачем ждать? Альбина решила, что как только появится возможность, она первым делом перережет себе вены. Или ширнётся такой дозой, что отключит её навсегда…

Перед глазами проносилась одна и та же картина. Словно в замедленной киносъемке она вновь и вновь видела перед собой это мерзкое лицо с рыбьими глазами. Лицо безумца, ненавидящего её. С необъяснимым ужасом она смотрит в эти бесцветные глаза сквозь стекло своих солнцезащитных очков. В следующее мгновение он выплескивает на неё обжигающую жидкость. Все. Дальше — невыносимая боль, миллиардами иголок пронзившая лицо. И темнота под слипшимися веками, не отпускающая её с тех пор.

Её жизнь кончена. Кого волнует ходячая уродливая голова? Альбина, дитя своего мира, всегда жалела некрасивых людей, считая некрасивость своего рода убожеством. Она прекрасно осознавала, что её внешность является одной из главных составляющих успеха. Мозги у Альбины, конечно, тоже были на месте, но умных много, а вот умных красавиц намного меньше. Дочь известных людей, актрисы Руны и журналиста Бориса Дормич, она с раннего детства поняла, что свои данные надо использовать на все сто, чтобы как можно быстрее пробиться на вершины успеха. Уже в тринадцать лет она дефилировала на подиуме, демонстрируя модели самых известных российских модельеров. Конечно, родительские связи сыграли тут не последнюю роль, но без внешних данных связи в модельном бизнесе мало что значат. Поездив по миру, в девятнадцать лет она решила учиться журналистике. Мир моделей нравился ей поначалу, но, насмотревшись на судьбы тех, кто к тридцати годам уже не знал куда себя девать, она твердо решила, что обеспечит себе будущее заранее, и преуспела в этом. Легко получив место ведущей передачи о моде, она, наряду с этим, продолжала карьеру модели, но уже больше в качестве фотомодели, рекламируя известные марки косметики и парфюмерии. Её жизнь была образцом успеха и предметом зависти.

Никогда не знавшая ни в чем отказа, Альбина привыкла получать все по щелчку пальцев, она имела в этой жизни слишком много, пресыщаясь деньгами, славой, наркотиками, любовниками. Имея все и так легко, человек быстро теряет чувство реальности. Ему начинает казаться, что все в этом мире предназначено для него. В свои двадцать семь лет Альбина была твердо уверена, что человечество делиться на счастливцев и неудачников. Причем, неудачники рождены исключительно для того, чтобы обеспечивать комфорт таким, как она. В мире, в котором она выросла и жила, шагать по головам являлось привычным делом. Настолько привычным, что она и не замечала уже эти головы. Окружающие знали её, как законченную стерву и эгоистку, а она и не пыталась скрыть это. Она считала, что уж у неё-то для этого есть все основания. Успех и конкуренция — тяжелое бремя, любила повторять она, где нет места соплям и сантиментам. Насмешливое и надменное выражение лица менялось лишь перед камерой, где она профессионально надевала на себя то выражение, которое требовалось для данного снимка.

В тысячный раз вспоминала она тот ужасный день, все до мелочей, последний день её нормальной жизни. День не заладился с утра. Встав пораньше, она съездила в тренажерный зал, где выяснила, что её личный тренер Паша заболел. С другим тренером она заниматься категорически отказалась, испортив настроение администратору заявлением, что не потерпит такого отношения и что клиентов надо бы предупреждать об отсутствии тренера заранее.

Затем она вернулась домой и включила автоответчик. Звонил Веня, её продюсер, и просил срочно перезвонить ему.

— Что там у тебя? — недовольно спросила она, заваривая крепкий кофе. Домработница Валя опаздывала. Придется пригрозить увольнением. За такие деньги можно сделать усилие и появляться на работе вовремя.

— Альбиночка, солнышко, у нас тут небольшая проблемка нарисовалась! — заверещал Веня. По его взволнованному голосу можно было понять, что проблемка эта Дормич не понравится.

— Что еще? Не тяни резину, Веня, ты же знаешь, как я это не люблю.

— В одиннадцать Жданов просит нас подъехать на совещание.

— А съемки? Они что — отменили съемки программы? Они думают, что я потом ночами буду отрабатывать? — заорала Альбина. — Что они о себе вообразили?

— Не знаю, солнышко, ничего не знаю. За что купил, за то продаю. У них какие-то нововведения намечаются, как я понял.

— Что еще на нововведения? Вот, блин, только поставишь все на нужные рельсы, деньги идут, все счастливы, как какой-нибудь мудак решить креативность проявить!

— Альбина, за тобой заехать? — прервал её Веня, зная, что возмущения её могут продолжаться не одну минуту.

— Сама доеду, — буркнула она и швырнула телефонную трубку.

Ну, что за народ? Сколько раз она говорила им, ничего за её спиной не обсуждать, так нет, все не можется этому Жданову, директор канала, надо же показать, что он самый умный!

На встречу она опоздала. Когда она появилась в приемной Жданова, секретарша сообщила, что все уже собрались и ждут её одну. Альбина распахнула дверь кабинета шефа и, не торопясь, вошла, всем своим видом показывая свое отношение к совещанию.

— А, Альбина, проходи, мы уж заждались. — Жданов жестом хозяина указал на свободное кресло у стола. Оглядев собравшихся, Альбина заметила новое лицо в команде — женщину лет тридцати — тридцати пяти, подтянутую, ухоженную, с выражением лица хищницы. Длинные отманикюренные ногти, превосходный макияж, великолепный деловой костюм, сжатые губы и стальной взгляд — уверенная женщина, знающая себе цену. Она сидела, откинувшись на спинку стула, скрестив на груди руки, не выказывая никакого видимого дискомфорта от того, что находилась в новом для неё коллективе.

— Альбина, знакомься. — несколько устало сказал Жданов. — Это мой новый заместитель Алла Полякова.

Альбина удивленно вскинула брови. С каких пор назначения делаются так скоропалительно и втайне от сотрудников? Но говорить ничего не стала, с шефом не спорят. Но ведь её вызвали и отменили запланировали съемки не только ради представления новой Поляковой. Что еще приготовил Жданов?

— Очень приятно, — вслух сказала она. — Альбина Дормич.

— Ну, вам-то представляться нужды нет! — несколько снисходительно, с улыбкой, произнесла Алла. — Вас и так все знают.

Альбина улыбнулась одними губами на этот нехитрый ход.

— Ну, вот что. — Жданов привычным жестом затарабанил пальцами по столу. Он всегда тарабанил, когда нервничал. — Альбина здесь, можно и к делу приступить.

Веня при этом заерзал на кресле и упорно не смотрел в глаза Альбине. Она насторожилась. Что-то не так.

— Алла пришла к нам не с пустыми руками, а только что после стажировки в Штатах. — продолжал шеф. — откуда привезла пакет идей и предложений.

Дормич откинулась на спинку кресла и прищурилась. Ну, ну… Алла заметила её движение и, в свою очередь, наклонилась вперед, облокотившись о стол, словно приготовившись к атаке.

— Нам давно уже необходима свежая струя и новый подход, и это именно то, что предлагает Полякова. Мы пересмотрим многие программы и начали мы, как вы догадываетесь, с «Подиума». Я надеюсь, все члены команды продемонстрируют свою готовность к переменам и поддержат начинания Аллы. — При этом Жданов повернулся в сторону Альбины, кинув многозначительный взгляд.

— Ну, шеф, не стоит из нас закоренелых консерваторов тут делать! — улыбнулась Альбина. — Мы полны внимания, что за новые идеи вы решили применить к нашей программе, которая и так, прошу заметить, приносит немалые деньги и вся реклама по косметической продукции и одежде идет в первую очередь через наше эфирное время.

Жданов опять затарабанил пальцами по столу и кивнул Поляковой, давя ей слово.

— Именно поэтому мы и начали с «Подиума», — уверенным тоном начала она. — На пике популярности и надо ошеломлять зрителя переменами и новыми поворотами. Если же ждать, пока зрителю надоесть привычная форма, и рейтинг поползет вниз, то может оказаться поздно.

— А если ваши ..эээ… идеи окажутся провальными? Кто будет вытаскивать программу обратно из ямы? — Альбина скептически скривила губы. Приходит какая-то новенькая выскочка, пусть даже с супер образованием, и начитает с попыток показать всем, что она самая умная, а остальные, усилиями которых столько циклов программа держит высокий рейтинг, выходит, дураки.

— Альбина, не кипятись, — вмешался Жданов. — Ты же еще не выслушала предложение Аллы.

— Я не кипячусь, Алексей Палыч, просто хочу предупредить, что не хотела бы стать свидетельницей провала моей программы.

— Вы неизменно придете к этому, если не будете двигаться и меняться. На западе никто не будет держать одну и ту же передачу в неизменном виде столько времени!

Дормич поджала губы и метнула взгляд на Веню. Молчит, трус, боится испортить отношения с новой протеже шефа. Продюсер еще называется…

— Я считаю, — Полякова встала и начала марш вокруг стола. — что «Подиуму» необходимо сменить декорации. Пора выйти из студии и начать снимать передачу в разных модельных агентствах, за кулисами показов высокой моды, вовлекая модельеров и моделей в соведущие. Свежие лица, свежие идеи, свежие коллекции!

— Очень оригинальная идея! — воскликнула Дормич, невинно хлопая глазами. — Правда, слегка напоминает «Fashion TV», не находите? Нас в плагиате не обвинят?

— Нет, не обвинят. — со спокойствием удава отреагировала Полякова. — Мы ведь не живую трансляцию предлагаем, как у них, а лишь используем некоторые элементы этого. При ваших-то связях в мире моды, Альбина, я удивлена, как это вы раньше не пришли к этой идее.

Это уже удар ниже пояса. Прямым текстом обвинять её в тугодумии?

— А о стоимости ваших нововведений вы не подумали? — обратилась она к Жданову. — Это же поездки по всему свету, отели, билеты на шоу, оплата моделям и модельерам, они, знаете ли, люди избалованные.

— Знаем, — многозначительно парировала Алла, явно намекая на саму Дормич. — но это настолько повысит рейтинг передачи, что затраты окупятся.

— Ладно, народ, — Жданов почувствовал, что его миссия выполнена и теперь, пока девочки не разберутся между собой, вопрос решать бесполезно. — у меня нет больше времени тут оставаться, так что оставляю вас обсудить детали и жду вас завтра с готовым проектом. И никаких отмазок, ясно? — обвел он глазами всех сидящих. — Съемки придется делать ускоренными темпами. Если начнем завтра же после обеда, то успеем к субботе.

Альбина вышла вслед за ним, сославшись, что ей необходимо переговорить с Веней. Веня засеменил за ней, внутренне проклиная все на свете, зная, что ничего хорошего он сейчас не услышит.

— Почему ты мне заранее не сказал, что за бомбу они приготовили? — зашипела Дормич на одетого с иголочки, но все равно выглядевшего довольно тщедушно продюсера.

— А я сам узнал только что. Думаешь, они мне сказали? Я кто? Я — человек маленький. — заверещал он.

— Ты хоть понимаешь, что это значит? Да эта дура, похоже, нас вообще хочет выжить из программы со своими шизанутыми идеями! Я же знаю это «Fashion TV», там вообще нет ведущих, вот и она туда же клонит. Стерва!

— Да ну почему ты так решила? Да куда они без тебя, Альбина? Ты же лицо передачи, да «Подиум» без тебя умрет!

В голове же Вениамина Прохорова в это время вертелись совсем другие мысли. Если Дормич права, и они на самом деле по какой-либо причине решили избавиться от взбалмошной ведущей, то продюсер им все равно будет нужен, а значит надо держаться Поляковой. Король умер, да здравствует король! Вслух же он продолжал подмазывать разъяренную Дормич.

— Ты же звезда, это все знают, а она кто? Ну, побарахтается в нашем болоте, захлебнется и уйдет, а ты останешься!

— Если Жданов будет её так поддерживать, то я уйду на НТВ, мне давно уже предлагают там контракт на любых условиях. Посмотрю я тогда, как они тут за кулисами высокой моды проживут со своими модерновыми идеями! Ладно, пошли. Госпожа Полякова, поди, заждалась уже. — скривилась Альбина.