Дьюарт медленно поднялся на ноги и помог встать перепуганному переводчику. Капитан Бао помог подняться потрясенному монаху и отряхнул его белое одеяние от пыли. Пыль и обломки падали сверху на лагерь. Солдаты со стен лагеря открыли яростный огонь из автоматических винтовок в восточном направлении.

Первый взрыв разметал мешки с песком и проделал в стене лагеря дыру радиусом в три фута. Второй взрыв оставил после себя воронку примерно в центре лагеря, не вызвав, однако, никаких разрушений.

Охваченный сильной дрожью, Ланг уставился на результат третьего взрыва – на то, что осталось от пагоды Као-Дай, где он собирался укрыться от обстрела, когда капитан Дьюарт бросил его на землю. Облако пыли, щепки и куски тростника над дымящимся кратером.

Бао, не отрываясь, смотрел туда же.

– Прямое попадание, – произнес он наконец.

Дьюарт кивнул.

– Хорошо, что мы успели перенести боеприпасы в другое место. Я говорил тебе, что хороший минометчик из ВК может попасть в носовой платок с края того поля, если захочет.

Старый монах несколько минут смотрел на дымящиеся руины, и постепенно до него стал доходить смысл происшедшего. Он повернулся, и американский капитан увидел в его глазах сначала облегчение, а затем удовлетворенность.

Дьюарт сложил ладони и торжественно поклонился ему. Затем сказал Лангу:

– Передай монаху Као-Дай, что мы построим ему новую пагоду в любом месте, которое он укажет, в пяти или более километрах от лагеря. – Дьюарт махнул рукой в направлении к взорванным мешкам с песком. – Скажи ему, что нет никакой возможности извлечь тела для похорон. Скажи ему, – он сделал паузу, – скажи, что я сожалею о случившемся.

Дьюарт отвернулся от Бао и монаха, подмигнул мне и заметил ухмылку на лице Ратта, который смотрел поверх штабного помещения. Затем капитан Дьюарт крикнул:

– О'кей, Ратт, соберите-ка людей и наведите в лагере порядок. Завтра мы продолжим оборудование зданий. Я, черт побери, хочу завтра ночью спать под крышей.

– Есть, сэр. Установить одну жестяную крышу, сэр!

Двух птичек – одним камнем

Я познакомился с капитаном Брэнди Мертеллом спустя несколько недель после того, как генерал Нгуэн Кхань принял бразды правления в руководстве Южного Вьетнама от "Большого" Миня – событие, которое американские советники считали переменой к лучшему. Настоящее имя Мертелла было Франсуа, но так его никто не называл. Родом из Бельгии, во время Второй мировой войны – агент УСС, в начале пятидесятых Брэнди попал в американскую армию и стал гражданином Соединенных Штатов.

Я находился в Сайгоне с капитаном Тимом Пикинсом, который уже почти полностью залечил свои раны. Тим сидел за рулем джипа и возил меня по городу. В одиннадцать часов утра мы проезжали мимо маленького открытого кафе в американизированной части города, и тут он увидел капитана Мертелла. Брэнди сидел за столиком рядом с тротуаром, одетый в красивый спортивный костюм, и читал французскую газету.

Тим резко затормозил.

– Никто не знает, чем, черт побери, занимается Брэнди, когда оказывается в городе, – сказал он. – Он превратился в одного из сайгонских лягушатников, и его нигде не видно. Я думаю, что он сотрудничает с Агентством. – Пикинс зловеще усмехнулся. – Подождем, пока он сам нас заметит. Он не любит показываться рядом с американцами.

– Так, может быть, оставим его в покое?

– Лучше хватай его, пока не поздно. Нет никакой гарантии, что ты сможешь найти капитана Мертелла в Нам Луонге, где находится его лагерь. Он занимается делами, о которых я ничего не знаю. А ведь мне по должности положено знать обо всем, что происходит с десятью командами А из моего района.

Когда мы вошли в кафе, Брэнди повернул к нам свое длинное с резкими чертами лицо; его темно-карие водянистые глаза скорбно уставились на нас. Волосы, черные как уголь, он носил длинными в нарушение уставных требований. Выглядел он на удивление молодо.

– Доброе утро, Брэнди, – дружелюбно приветствовал его Пикинс.

Мертелл кивнул, но ничего не ответил.

– Ничего, если мы с тобой присядем? Позволь представить тебе человека, который очень хотел с тобой познакомиться.

Брэнди несколько мгновений смотрел на меня с меланхоличным выражением. Затем повернулся к старому официанту-вьетнамцу и по-французски попросил его подать счет.

Официант подал Брэнди счет. Он положил на листок несколько пиастров и встал. Затем произнес еще одну фразу по-французски и вышел из кафе. Мы последовали за ним.

– В этом месте, – сказал на улице Брэнди с легким французским акцентом, – меня знают как Робэра, плантатора-француза из провинции Тай Нинь. Они не подозревают даже, что я понимаю английский. Это местечко исключительно полезное. Но они будут в крайнем недоумении, если я заговорю с американцами.

Пикинс хмыкнул.

– Извини, если мы испортили тебе игру.

Брэнди пожал плечами, на его лице появились прямые складки. Затем он повернулся ко мне и извинился за свою неучтивость.

– Не за что извиняться, – сказал я, – но я и в самом деле хотел бы узнать, чем вы здесь занимаетесь.

– Сейчас я направляюсь в "Павлин", где должен встретиться со своим медиком и сержантом разведки. Можете присоединиться ко мне, если хотите.

Пикинс помахал мне рукой и уехал, а мы с Брэнди прошли два квартала пешком до ресторана, где нашли сержанта Оссидиана, темноволосого разведчика с грубыми чертами лица, и сержанта Таргара, медика.

Таргар имел заметный, хотя и приятный акцент; он рассказал мне, что родился в Венгрии, но в 1952 году покинул ее и вступил в американскую армию. Его внешность с явными восточными чертами я приписал столетиям вторжений и миграций населения на Балканах.

Разговор за ленчем шел очень живой и дружелюбный, а когда с едой было покончено, капитан Мертелл, по существу, разрешил своим подчиненным полностью посвятить меня в миссию их команды. Именно это они и сделали, когда мы завернули в "Каприс", любимое местечко спецназа, где напитки были прохладными, а девочки – приятными на глаз и даже на ощупь, если у тебя появилось желание их потрогать.

Как я выяснил, двумя самыми сложными проблемами в Нам Луонге были вербовка хороших боевиков и приобретение агентуры для разведки. Обе решались с присущей спецназу изобретательностью.

Оба сержанта с явным удовольствием смаковали детали хитроумных приемов, которые позволили капитану заполучить столь необходимых боевиков в нерегулярные части. По своей предыдущей миссии Мертелл был лично знаком с шефом полиции Сайгона времен президента Дьема. Брэнди знал, что представляет собой сайгонская тюрьма, и ему пришла в голову блестящая идея вытащить оттуда юных правонарушителей и дать им возможность присоединиться к боевым частям, чтобы сражаться с коммунистами, а не гнить в вонючих камерах древней тюрьмы. Потребовалось специальное президентское распоряжение, но в конце концов Мертелл набрал около сотни отъявленных воров, насильников, грабителей, торговцев наркотиками, сутенеров, гомосексуалистов и убийц. Последние были отпущены в Нам Луонг по той причине, что они убивали других преступников, а не добропорядочных граждан.

Шеф полиции пообещал молодым бандитам пожизненное заключение в случае, если они дезертируют из Нам Луонга, и перед строем объявил, что дает капитану Мертеллу и его коллеге из ЛЛДБ право расстреливать на месте любого из "тюремных пташек", который не подчинится приказу.

Эта группа нерегулярных бойцов оказалась весьма отчаянной, несмотря на разнообразные истязания, которым они подвергались в промежутках между боями. Однако они были настолько напуганы перспективой снова вернуться в тюрьму, что в отличие от регулярных частей среди них практически не было случаев дезертирства.

К несчастью, после падения президента Дьема его преемник, "Большой" Минь, в поисках популярности в народе, объявил амнистию и бросил бывшего шефа полиции в тюрьму. После этого большая часть боевиков из числа сайгонских преступников дезертировала. Остались лишь немногие, обращенные американцами в свою веру.

В настоящее время, в связи с резким возрастанием активности Вьетконга в районе Нам Луонга, а также с приходом к власти агрессивного генерала Хана, одной из задач капитана Мертелла было восстановление боевой части из криминальных элементов. Таргар выразил твердую уверенность, что "старик" сможет справиться с этим делом.

Вербовка новой агентуры оказалась куда более сложной проблемой, поскольку Нам Луонг располагался в провинции, где влияние Вьетконга постоянно возрастало; более того, были серьезные основания предполагать, что в этой провинции находился штаб командования партизан.

Еще две недели назад у Оссидиана был ценный агент, некто Танг, лейтенант подразделения Вьетконга, расположившегося близ центра провинции, всего лишь в пяти милях от лагеря спецназа. Высокообразованный Танг кроме вьетнамского владел английским, французским и китайским языками. Будучи буддистом, он не имел шансов на служебное продвижение, которого, по его мнению, заслуживал, в условиях дьемовской римско-католической администрации. Вьетконг, или как он предпочитал именовать себя "Национальный фронт освобождения", нашел недовольного своей карьерой служащего и завербовал на свою сторону.

Однако Танг не был кровожадным по природе и вскоре испытал чувство протеста по отношению к тактике террора, практиковавшейся Вьет-конгом, в котором был вынужден принять участие. Однажды, когда он оказался среди тех вьет-конговцев, которые согнали на городскую площадь беременных женщин, затем вспарывали им животы и извлекали оттуда младенцев, он испытал такое сильнейшее нервное потрясение, что понял невозможность своего дальнейшего пребывания в рядах этой коммунистической организации.

Один из агентов Оссидиана, имевший возможность свободно проходить через лагеря вьеткон-говцев, доложил о неудовлетворенности и смятении Танга, и вскоре была назначена встреча между Тангом и Оссидианом в надежном месте в центре провинции. Танг начал работать активно и быстро сколачивал приличное состояние. Его информация была настолько ценной, что командир подразделения ЛЛДБ в Нам Луонге убедил свое начальство потребовать от капитана Мертелла раскрытия своего источника информации.

Мертелл подчинился лишь после того, как новый руководитель команды Б, майор Фэншоу, всего лишь неделю назад появившийся в стране, прибыл на вертолете в Нам Луонг, чтобы лично проследить за полным раскрытием всех агентурных источников капитану Каму, союзнику Мертелла из ЛЛДБ.

Оссидиан с отвращением хмыкнул:

– Приличному руководителю команды в требуется пара месяцев, иногда – чуть больше, чтобы понять, что здесь не всегда нужно следовать политике госдепа и министерства обороны. Некоторые этого так и не могут понять.

Через две недели после того, как Кам узнал Танга в лицо, Оссидиан с полным пиастров конвертом пошел на очередную встречу со своим ценным агентом. В тихом домике, где они обычно встречались, сержант разведки обнаружил Танга мертвым, со следами ужасных пыток, сидящим в кресле лицом к двери.

– Неужели Кам помогает ВК?

– Все еще хуже, – сказал Оссидиан, мрачно уставившись в бокал с пивом. – Тут все дело в их восточном взгляде на вещи. Каму необходимо было дискредитировать наш успех с Тангом. Поэтому он начал хвастаться в штаб-квартире своего корпуса, что лично завербовал лейтенанта ВК и именно ему принадлежит заслуга за ту ценную информацию, которая поступает из Нам Луонга. Шпионская сеть ВК в штабе АРВ столь безупречна, что они все вытряхнули из Танга еще до того, как Кам вернулся в лагерь.

– Что же вы делаете для восстановления агентурной сети?

– Хороший вопрос, – заметил Оссидиан, подмигнув Таргару.

– "Старик" велел рассказать ему все, что он захочет узнать, – ответил Таргар. – Это интересная история. – Он кивнул в сторону своего коллеги. – Поверьте мне, этот Оссидиан – самый циничный сукин сын, которого я когда-либо встречал. Дома, на Окинаве, я и разговаривать бы с ним не стал, а здесь, во Вьетнаме, никуда не деться от этого проныры-сирийца.

– Я уже десять лет в разведке, был советником в пяти разных странах, – сказал Оссидиан, подтверждая полученный комплимент.

После этого Оссидиан и Таргар рассказали мне, как им удалось завербовать нынешнего своего главного агента.

Оссидиан всегда мечтал иметь в качестве агента привлекательную женщину, имеющую доступ на территорию Вьетконга. Однако был лишь один способ приобрести в качестве агента красивую, умную и преданную женщину. Она должна была ненавидеть врагов всеми силами души. Она должна была отчаянно жаждать мести. Но как найти такую девушку? Оссидиан нашел путь решения.

Редкая неделя обходилась без налета Вьетконга на правительственное поселение. Это были деревни, построенные сайгонским правительством, куда переселяли людей из районов, терроризируемых Вьетконгом. Они охранялись подразделениями вооруженной милиции и войсками АРВ, чего было, в общем, вполне достаточно. Однако милиция обычно была не в силах отражать ночные атаки, а войска АРВ после темноты не выступали. Первое, что делали вьетконговцы после такого нападения – это наказывали в назидание другим старосту деревни, его жену и детей.

Оссидиан убедил капитана Мертелла затребовать вертолет на неделю. Потом посадил радиста на круглосуточное дежурство. На третий день пришло сообщение, которого он так ждал. Вьет-конг напал на большое правительственное поселение в двадцати пяти милях к северу от них, причем – ночью.

Оссидиан, Таргар и капитан Мертелл вызвали вертолет и приземлились в деревне в тот момент, когда последние из партизан Вьетконга убегали от приближавшихся правительственных войск. Были, как обычно, рыдания новоиспеченных вдов, и Таргар со своим чемоданчиком поспешил на помощь раненым, лежавшим прямо на земле, а Оссидиан с камерой наготове выбежал на площадь.

Ужасающее зрелище, которое он предполагал увидеть, открылось ему. Напуганные и воющие от страха жители собрались на площади, онемевшие оттого, что их вынудили увидеть.

Даже Оссидиан, привыкший ко всему, признался потом, что испытал приступ тошноты, когда принялся фотографировать старосту деревни и его сына, лет двенадцати. Оба были подвешены за большие пальцы и выпотрошены.

Он сфотографировал лицо мужчины, повернутое к мальчику, его открытые глаза с закатившимися зрачками, гримасу агонии. Распростертое тело мальчика являло собой зрелище трагическое голова его была откинута, а из раскрытого рта вывалился язык.

Отойдя на несколько шагов, Оссидиан сделал еще снимки, на этот раз запечатлев внутренности отца и сына, свисавшие в грязь, облепленные мухами. Следующий снимок стал подлинным шедевром.

Свинья, безразлично хрюкая, вышла на площадь и, подойдя к кишкам отца и сына, принялась с шумом их пожирать. Оссидиан успел сделать снимок до того, как капитан Мертелл набросился на свинью и с руганью прогнал ее прочь. Жена старосты была привязана меж двух столбов. Оссидиан старательно сфотографировал тело, в котором методично были переломаны все кости. Наконец, он сфотографировал полностью разбитое, но еще узнаваемое лицо женщины.

На своем вполне сносном вьетнамском Оссидиан поинтересовался, где стоит дом замученного старосты. Старик с широко раскрытыми в изумлении глазами проводил сержанта разведки по пыльным дорожкам к каменному дому, выкрашенному в синий цвет. Над дверью была указана дата постройки – 1962. По всей видимости, староста был католиком, поскольку использовал христианский календарь вместо буддистского.

Внутри Оссидиан, сопровождаемый капитаном Мертеллом, нашел стол, над которым висела фотография трех дочерей и двух сыновей, один из них – тот, что был повешен на площади. Он снял со стены фотографию и просмотрел все бумаги и конверты на столе. Спустя полтора часа, к тому моменту, когда авангард батальона АРВ вступил в селение, Оссидиан уже нашел то, что искал, и вместе с Мертеллом поторапливал Таргара, который продолжал промывать и перевязывать раны.

Вернувшись к себе в команду А, Оссидиан взял джип и поехал в город. В фотомагазине он зашел вместе с хозяином в затемненную комнату и оставался там до тех пор, пока не была проявлена пленка и сделаны нужные ему отпечатки. Изображения на фотографиях вызвали у хозяина магазина приступ рвоты, поэтому Оссидиан должен был помочь ему довести работу до конца.

Следующим утром Оссидиан летел из центра провинции в Сайгон, имея при себе адрес дочери казненного старосты и несколько ее писем к родителям на вьетнамском и французском языках. Ну и, разумеется, он захватил с собой все фотографии, запечатлевшие истязание вьеткон-говцев над ее родителями.

Из писем девушки он выяснил, что Лин Сон Бинь, дочь погибшего старосты, была учителем католической школы для девушек, которые готовились к дальнейшему обучению во Франции.

Оссидиан предполагал, что Вьетконг имеет агентов, которые повсюду следят за ним, даже в Сайгоне, поэтому в штаб-квартире спецназа он передал письмо, адресованное Ко Бинь (мисс Бинь), курьеру-вьетнамцу, кого ни Вьетконг, ни правительство не могли заподозрить в сотрудничестве с американцами.

Новость о нападении на деревню еще не попала в сайгонские газеты. Оссидиану предстояло первым сообщить Ко Бинь о судьбе, постигшей ее родителей. Именно это и было ему нужно.

В 16.00, переодевшись в гражданское, Оссидиан прибыл в офис вьетнамской авиакомпании.

Он хотел сначала пригласить ее в кафе, но вспомнил, что приличные вьетнамские девушки не ходят в такие места в одиночестве. Войдя в комнату с "эр-кондишин", он сел и стал ждать. Оссидиан не знал, какая из девушек на фотографии была Ко Бинь. Десятью минутами позже в комнату вошла очень нервная вьетнамка в белом и стала растерянно оглядываться.

Оссидиан даже присвистнул. Девушка была очень красива, стройна и изящна; ее окружал тот ореол высокомерной отчужденности, который так распаляет мужчин, стремящихся сквозь него прорваться. "Наверняка какому-нибудь большому чину Вьетконга захочется ее заполучить", – подумал сержант разведки, подходя к девушке с одобряющей улыбкой.

– Ко Бинь? – вежливо спросил он.

Она посмотрела на Оссидиана и кивнула.

– Вы говорите по-английски? – спросил он, затем повторил тот же вопрос на своем ломаном французском.

Тут Ко Бинь в первый раз улыбнулась.

– Лучше по-английски.

Оссидиан тоже улыбнулся. У него не было иллюзий относительно качества своего французского.

– Хорошо, – сказал он. – Вы не возражаете, если мы пройдем куда-нибудь и поговорим о вашей семье?

Видя, что девушка колеблется, Оссидиан вынул из своей папки семейную фотографию и показал девушке. Ко Бинь вскрикнула от удивления, увидев у него в руках столь знакомое фото в самодельной рамочке, которое висело в доме ее отца.

– Вы были в доме моего отца?

Оссидиан кивнул и тут заметил легкий румянец на лице Ко Бинь, минутную брешь в броне ее гордости.

– Что он говорил вам обо мне? – спросила она с вызовом.

Оссидиан испытал облегчение и в то же время озабоченность: первое, потому что сообразил – Ко Бинь покинула отчий дом с позором. Скорее всего тут был замешан мужчина. Второе – из-за того, что она могла порвать с родителями и разлюбить их, что помешало бы ему привлечь ее к работе против Вьетконга на почве личной мести. Оставалась, правда, ужасная смерть ее младшего брата, которая должна была бы сильно на нее повлиять.

– Если вы пройдете со мной, то я кое-что сообщу вам о ваших родителях.

– Почему бы нам не поговорить здесь? – удивилась она.

Оссидиан отрицательно покачал головой.

– Прошу вас, пойдемте со мной. Это очень важно.

Ко Бинь, все еще в нерешительности, последовала за ним в маленькое голубое сайгонское такси. Оссидиан назвал шоферу адрес на улице Минь Манг в Чолоне, китайском квартале Сайгона. Он пока решил ничего не говорить Ко Бинь о гибели ее родителей, и вместо этого спросил, где она так хорошо научилась французскому. Ко Бинь объяснила, что ее отец был вполне лоялен режиму Дьема и частью вознаграждения за его верность стало прекрасное образование, которое получила Ко Бинь, а также ее братья и сестры.

Ко Бинь отвечала на вопросы Оссидиана с явным нетерпением. Когда они подъезжали к месту, сержант разведки сказал:

– Мы почти прибыли. Один мой друг, вьетнамский доктор, любезно пригласил нас к себе домой, чтобы мы могли спокойно поговорить. Он сам и его жена будут присутствовать при нашем разговоре.

Такси остановилось перед офисом врача, и Оссидиан проводил все еще недоумевающую Ко Бинь к парадной двери. Сержант надеялся, что Ко Бинь неизвестна медицинская специальность доктора Хиня, известнейшего специалиста по абортам в Сайгоне. Если сейчас кто-нибудь наблюдает за ними, то у него не будет никаких сомнений относительно причины, которая привела сюда, в приемную доктора Хиня, американца и нервозную вьетнамскую девушку.

Доктор, который и раньше предоставлял Оссидиану свой надежный дом, встретил их у дверей и провел в приемную, заставленную мебелью из черного дерева и буддистскими религиозными символами, яркими и безвкусными. Обменявшись с Ко Бинь парой слов по-вьетнамски, он указал на открытую дверь в другую комнату, где он и его жена пили чай, а затем ушел, оставив Оссидиана и Ко Бинь одних.

– Итак, – требовательным тоном произнесла девушка, – зачем вы привезли меня сюда?

Оссидиан посмотрел на нее с глубокой симпатией и сказал:

– Дело в том, что я был в доме вашего отца вчера, после того, как он, ваша мать и ваш брат были убиты вьетконговцами.

Девушка издала крик боли, ее руки взметнулись к лицу. Такая реакция вполне удовлетворила Оссидиана.