Рюрик и мистика истинной власти

Другой, не менее важной задачей, которую восточноевропейские племена пытались решить с помощью призвания нового правителя, было прекращение губительной междоусобицы. Лучше понять сложившуюся ситуацию нам поможет аналогия из древнерусской «Повести о Петре и Февронии». Из-за низкого происхождения жены муромского князя Петра бояре вынудили его оставить свой престол. Когда он спустя некоторое время хотел отплыть, его нагнали муромские вельможи, обратившиеся к нему со следующей мольбой: «Господин наш князь! От всех вельмож и от жителей всего города пришли мы к тебе, не оставь нас, сирот твоих, вернись на свое княжение. Ведь много вельмож погибло в городе от меча. Каждый из них хотел властвовать, и в распре друг друга перебили. И все уцелевшие вместе со всем народом молят тебя: господин наш князь, хотя и прогневали и обидели мы тебя тем, что не захотели, чтобы княгиня Феврония повелевала женами нашими, но теперь, со всеми домочадцами своими, мы рабы ваши и хотим, чтобы были вы, и любим вас, и молим, чтобы не оставили вы нас, рабов своих!»[189] Однако уцелевшим муромским боярам было гораздо легче прийти к согласию между собой, чем участникам усобицы IX в., уже в силу того, что все они безусловно признавали авторитет и право своего князя на власть в городе. Как было показано выше, княжеская власть существовала у ильменских словен еще до призвания варягов, и вполне возможно, что аналогичные племенные княжения могли существовать и у некоторых других участников конфликта. Соответственно, необходимо было выбрать такого правителя, чей авторитет и право на власть признавались бы всеми вовлеченными в междусобицу сторонами.

Именно на благородство происхождения делает акцент Иларион при упоминании императорского титула кагана у правнука Рюрика: «Сии славныи от славныихъ рожься, благороденъ от благородныихъ, каганъ нашь Влодимеръ…»[190] На это ссылается и Гостомысл в своей речи, когда он советует новгородцам призвать варяжских князей: «…того ради намъ надобны Князи, которые бы нами владѣли; а таковы три брата Князи, изъ честнаго произведенiя крови, обрѣтаются въ Варяжской землѣ, разумомъ и храбростiю воинскою славны…»[191] Данная речь новгородского старейшины была помещена в «Синопсис» XVII в., и мы вполне бы могли пренебречь этим текстом, расценив его как вольную фантазию позднего автора, если бы аналогичные представления о природе верховной власти у славян нам не встречались бы в гораздо более ранних источниках, заслуживающих безусловного доверия. Так, например, византийский император Юстиниан II в 691 г. набрал войско из живших в Фессалониках славян: «Он набирает из них войско численностью до тридцати тысяч, вооружив которое он нарек его “отборным”, поставив над ними архонтом некоего по имени Небул из более благородных (среди них)»[192]. Данное замечание автора показывает, что у южных славян имелись «благородные», т. е. наиболее знатные и главенствующие роды, из числа которых и избирался верховный вождь. Франкские анналы, описывая войну 789 г. Карла Великого с полабскими славянами, упоминают верховного правителя велетов-вильцев Драговита, отмечая при этом, что «он далеко превосходил всех царьков вильцев и знатностью рода, и авторитетом старости»[193]. Примечательно, что все так называемые «младшие анналы», упоминая титул Драговита, именуют одного его царем (rex), точно так же, как и самого Карла Великого. Все эти данные, относящиеся к самой ранней письменно зафиксированной истории как южных, так и западных славян, свидетельствуют о том, что главенство среди племенных вождей зависело в первую очередь от знатности рода и благородства происхождения. В силу всего этого мы с уверенностью можем заключить, что данное обстоятельство напрямую относилось и к самому основателю русской великокняжеской династии. Соответственно, если приведенное выше утверждение «Синопсиса» XVII в. о Рюрике и его братьях, что они «изъ честнаго произведенiя крови», и не восходит непосредственно к какому-то несохранившемуся древнерусскому тексту, то, во всяком случае, абсолютно верно по смыслу и отражает древнюю общеславянскую традицию.

Однако в языческую эпоху это благородство в первую очередь обуславливалось происхождением правителя от верховного божества. Соответственно, для легитимации своей власти греческие басилеи возводили свой род к Зевсу, а скандинавские – к Одину. Что касается западных славян, то в XII в. немецкий хронист Гельмольд так описывал почитавшегося на Рюгене «бога богов» Святовита: «Среди многообразных божеств, которым они посвящают поля, леса, горести и радости, они признают и единого бога, господствующего над другими в небесах, признают, что он, всемогущий, заботится лишь о делах небесных, они (другие боги), повинуясь ему, выполняют возложенные на них обязанности и что они от крови его происходят и каждый тем важнее, чем ближе он к этому богу богов»[194]. Едва ли мы совершим большую ошибку, если распространим эти представления и на иерархию среди людей. О том, что и русские великие князья являлись потомками богов, свидетельствует и сообщение анонимного автора «Худуд ал-алем» о восточных славянах-язычниках: «Послушание (главе славян) является обязательным, согласно религии»[195]. Сделанному нами выводу на первый взгляд противоречит то обстоятельство, что в призвании принимали участие не только славянские, но и финно-угорские племена, для которых авторитет славянских правителей отнюдь не был обязательным. Однако выше уже были показаны примеры славянского влияния на них. Кроме того, последующие события показывают, что слава западнославянских князей была столь велика, что их призывали и неславянские племена. Так, например, когда в 1286 г. различные прусские племена решили восстать против крестоносцев, они выбрали себе в правители князя Рюгена Вицлава III: «Итак, они договорились на тех условиях, чтобы пригласить князя руйянов с сильным войском и, вышвырнув братьев из земли Прусской, поставить его королем и господином своим»[196]. Таким образом, это единственное, возможно, возражение устраняется.

На эту причину еще в XIX в. проницательно обратил внимание С. А. Гедеонов: «По мере размножения прежних княжеских родов, при недостатке образования и письменности, терялась нить старшинства и вместе с нею идея законности; пользуясь враждами племен, разжигаемые до нельзя притязаниями одного города перед другим, на родовое и религиозное старшинство, князья находили в них неисчерпаемый предлог к усобицам… Требования призвания определяются его причинами. Притязания прежних княжеских родов прекращались только передачею прав их в иной, высший по своему значению в Славянщине, род славянских князей; потребности наряда могло удовлетворить только призвание князя, который бы владел словенскою землею и судил по праву, разумеется словенскому»[197]. Происхождение Рюрика мы рассмотрим в следующей главе, а пока обратимся к другим обязательным качествам призывавшегося князя.

Летописный текст совершенно определенно говорит, что призванию предшествовало состояние, когда в результате внутренних распрей у северной части восточного славянства «не бѣ в нихъ правдъı», и именно за обретением этой самый Правды и наряда они и отправились к варяжским князьям, которые и рассматривались как носители этих исключительных по значимости в глазах восточных славян начал. Естественно, что Правда и наряд в ту эпоху были неразрывно связаны с языческой религией. Эту связь справедливо отметил историк-эмигрант М. В. Шахматов: «Свои религиозные и религиозно-нравственные стремления и чаяния древнерусские люди распространяли далеко за пределы области чистой веры. В частности, распространяли они их и на область государственных и правовых явлений. Они стремились строить государство и власть во имя и ради Вечной Правды, лишь ничтожной частью которой была для них правда человеческая, государственная. По представлениям летописей, русские люди уже с древних времен стремились к водворению “правды” в своей земле»[198]. Создание основанного на Правде общественного устройства и является тем самым великим заветом, который наши далекие предки оставили нам более чем тысячу лет назад, к осуществлению которого постоянно стремился наш народ на протяжении всей своей последующей истории и который до сих пор дорог сердцу каждого истинного русского человека.

Выше уже отмечались связи между восточнославянским Новгородом и западнославянским Старградом, и весьма показательно, что именно там источники фиксируют связь языческой религии с правом. Гельмольд в качестве непосредственного очевидца сообщает о главном боге старградской земли и его святилище следующее: «Здесь среди очень старых деревьев мы увидали священные дубы, посвященные богу этой земли, Прове. Их окружал дворик, обнесенный деревянной, искусно сделанной оградой, имевшей двое ворот. Все города изобиловали пенатами и идолами, но это место было святыней всей земли. Здесь был и жрец, и свои празднества, и разные обряды жертвоприношений. Сюда каждый второй день недели имел обыкновение собираться весь народ с князем или жрецом на суд»[199]. Рассказывая о деятельности епископа Вицелина, Гельмольд прямо отмечает поклонение жителей Старгарда-Ольденбурга Прове: «И пришел он в новый город, что Любеком называется, чтобы укрепить живущих там, и освятил алтарь во имя Господа. Возвращаясь оттуда, он посетил Ольденбург, где некогда находилась кафедра епископа, и был принят язычниками, жителями этой земли. Богом их был Прове»[200].

То, что католический писатель неправильно передал имя этого славянского бога, заподозрили еще в XIX в.: «У Гельмольда мы читаем имя его двояко: Prone и Prove (Proven); в первом случае представляется искаженное немцами слово Перун; во втором имя бога было бы Прав, Право, что-то вроде литовского Prowe (то есть право и божество права). Но последнее чтение, хотя и чаще попадающееся в тексте Гельмольда, мы считаем совершенно ложным»[201]. А. Гильфердинг решительно отвергает понимание Прове как Права, однако современные исследователи не разделяют его категоричности, допуская совмещение обоих возможных вариантов. Так, В. Пизани полагает, что имя Прове изначально у полабских славян звучало как prav – «правый, справедливый», являясь одним из эпитетов громовержца Перуна[202]. В пользу связи Прове с Правом и Правдой говорит регулярное осуществление суда в его святилище. Однако даже если Прове и был персонификацией Правды, его образ все равно восходил к образу общеславянского Перуна, главной функцией которого была функция хранителя вселенского закона[203]. На их тождество указывает и дуб, бывший у восточных славян священным деревом громовержца.

Исследовавшие лексику древнего славянского права В. В. Иванов и В. Н. Топоров отмечали, что «pravъ имеет отношение к сфере упорядоченного, законосообразного, определяющего функционирование и самого мира (природный аспект), и отношений в обществе (социально-правовой аспект). Специфика славянской традиции по сравнению с другими близкородственными как раз и заключается в архаичной нерасчлененности понятий права, справедливости и закона… Право, правда, справедливость, как и воплощающий их закон, имеют божественное происхождение, исходят от Бога, ср.: божья правда (ср. формулу: а тот став скажет как право пред Богом. Пск. Судн. Грам. 20, стр. 55 и др.), божий суд»[204]. Правда имела огромное значение в мировосприятии древних славян. Этимология позволяет нам понять, какой исходный смысл вкладывался славянами в это понятие: «Само соотнесение, с одной стороны, рrаvъ, с другой – кrivъ, lеvъ убеждает в необходимости выделения древнего корневого элемента рrа-, который, по всей видимости, связан с и.-е. реr-/роr– как указание некоей границы, предела (ср. др. – греч. peraj), эталона, а отсюда, согласно Л. Р. Пальмеру, и судьбы, доли… Если приведенные сопоставления верны, то оказывается возможным понимание права, правды как некоей опоры»[205].

О том, насколько глубоко было укоренено подобное мирочувствование в нашем народе, свидетельствует пример Ивана Пересветова, который через семьсот лет после призвания Рюрика в сочинении, адресованном предпоследнему представителю основанной им династии, вывел свою чеканную формулу: «Коли правды нет, то и всего нет»[206], да при этом еще однозначно отдал приоритет Правде, а не православной вере. Спустя столетия В. Даль среди простого народа зафиксировал такие выражения, как «Стоять за правду», «Право ходить – душой не кривить», «Без правды не житье, а вытье», «Все минется, одна правда останется».

Анализируя старославянские выражения с корнем прав, P. M. Цейтлин так определяет основное и наиболее часто встречающееся значение этого корня: «Так, существительное ПРАВЬДА употребляется в одиннадцати старославянских рукописях около двухсот раз в значении “справедливость”… Значение “правильный, справедливый”, скорее всего, развилось из значения “не отклоняющийся от прямого (пути), прямой”…»[207] Современные исследователи выделяют в древнерусском языке для слова правда целый спектр значений: «правда, истина»; «справедливость как свойство праведное, праведность», в том числе и «справедливость как свойство божественной сущности»; «справедливость как соответствие действий и поступков требованиям морали и права; праведные деяния; исполнение божественных заповедей, долга» («Супротивить же ся мудрости лукавьство и зълонравиу, правдѣ же насилие и лихоимьство»), в частности «справедливо, подобающим образом»; «правдивые, справедливые слова, речи»; «правота, отсутствие вины»; «правдивость, честность»; «повеление, заповедь»; «установление, правило, закон; свод законов»; «договор, условие договора»; «обет, обещание»; «право; права»; «право суда»; «суд; судебное испытание»; «свидетель»; «пошлина за призыв свидетеля»[208].

Земная правда воспринималась славянами как неразрывно связанная с небесной, божественной Правдой как ее непосредственное продолжение или проекция на человеческом уровне. Подготовленный при непосредственном участии самого Мефодия «Закон Судный людям», ставший одним из древнейших письменных памятников славянского права эпохи начавшейся христианизации, провозглашает: «Преже всякая правды достойно есть о б(ож) ии правдѣ г(агол) лти»[209]. В международном договоре с Ригой 1284 г. мы читаем: «Аже иметь жялобитися васъ кто на Рижяны или Гѣлмино или кто иныи, и вышлите к намъ, а мы правду дамы по божьи правдѣ»[210]. Хотя оба этих памятника и были составлены уже в христианскую эпоху, тем не менее представления об универсальном вселенском законе, частным случаем которого был человеческий закон, восходят к глубочайшей индоевропейской древности и были обусловлены язычеством, а не новой религией. Детально этот вопрос был мною рассмотрен в исследовании о вселенском законе. Согласно широко распространенному у наших предков убеждению, как внутриобщественные, так и межгосударственные отношения должны были основываться на Правде. В эпоху государственности внешним выражением правды становятся законы, вошедшие в нашу историю под названием Русской Правды. Хоть уже договор Олега с Византией свидетельствует о существовании на Руси достаточно развитого законодательства, тем не менее первый дошедший до наших дней сборник законов связан с именем Ярослава Мудрого. Его сыновья расширили данный сборник, и новгородский летописец так говорит об этом событии: «Правда установлена Рускои земли, егда совокупилъ Изяславъ, Всеволод, Святославъ, Коснячько, Перенѣгъ, Микифоръ Кыянинъ, Чюдинъ Микула»[211]. Уже один этот список имен показывает, что в установлении этого сборника законов принимали участие не только правившие в своих княжествах Рюриковичи, но и их приближенные, не принадлежавшие к княжеской династии. В идеале все общественное устройство нашей земли должно было строиться только на основе Правды, которую люди были готовы отстаивать до конца. Категорически осуждая пролитие крови «бес правды», наши далекие предки всегда были готовы отдать жизнь за этот основополагающий принцип. Так, например, при описании событий 1255 г. новгородский летописец отмечает, что горожане поклялись «како стати всѣмъ, любо живот, любо смерть за правду новгородьскую, за свою отчину» и, верные своему слову, «стоя всь полкъ по 3 дни за свою правду»[212].

Соответственно, и князь мыслился нашими предками как носитель Правды, и это представление сохранилось у них, несмотря даже на смену религии. Уже Иларион прославляет Владимира за то, что тот, возмужав «единодержець бывъ земли своеи, покоривъ подъ ся округъняа страны, овы миромъ, а непокоривыа мечемь, и тако ему въ дни свои живущю и землю свою пасущю правдою, мужьствомъ же и смысломъ», завершая его восхваление следующим образом: «Ты правдою бѣ облѣченъ, крѣпостию препоясанъ, истиною обутъ, смысломъ вѣнчанъ и милостынею яко гривною и утварью златою красуяся»[213]. Как видим, именно Правда стоит на первом месте как основное качество настоящего правителя. Рассказывая о смерти в 1078 г. великого князя Изяслава, летописец отмечал, что умерший был «тѣломъ великъ. незлобливъ нравомъ. криваго ненавидѣ. любя правду. не бѣ в немь лсти»[214]. Сообщая через несколько лет, в 1093 г., о смерти другого великого князя, Всеволода Ярославича, автор ПВЛ вновь отмечает, что и он с юности «любя правду», а отец, выделяя его изо всех остальных сыновей, надеялся, что он получит киевский престол после братьев своих «с правдою а не с насильемь», что и случилось.

Выше мы привели известие о призвании варягов по Лаврентьевской летописи. В Ипатьевской летописи он излагается почти так же, однако там восточные славяне и финно-угры решают «поищемъ сами в собѣ кнѧзѧ. иже бы володѣлъ нами и рѧдилъ. по рѧду по праву»[215]. Очевидно, что эти слова означают желание словен и кривичей найти правителя среди родственных себе племен, близких им по духу, крови и языку, а ими могли быть только западные славяне, но никак не норманны. Первейшая функция призываемого князя в представлении восточных славян заключалась в том, чтобы он «судилъ по праву», праву, как совершенно справедливо подчеркивал С. А. Гедеонов, славянскому. Суд первоначально точно так же был связан с языческой религией. Относящееся к ваграм свидетельство Гельмольда об осуществлении суда в святилище Прове было уже приведено выше. Относительно восточных славян можно привести не только восходящее к индоевропейской эпохе понятие божия суда, но текст заговора, согласно которому суд осуществляется на Алатыре – священном центре мира русских заговоров: «Есть святое море Окиян; во святом море Окияне есть камень Латырь, на камне Латыре есть три брата родимые, три друга сердечные: един судит, другой дела отправляет, третий уроки заговаривает…»[216] Неразрывно связанное с Правдой понятие суда, разумеется праведного, точно так же включало в себя глубокий архаический смысл. Как отмечают В. В. Иванов и В. Н. Топоров, славянское слово суд восходит к и.-е. dhe, родственного др. – инд. dhaman, «закон». Общеславянское название суда произошло от индоевропейского корня и приставки so – «установить, присоединить». Поскольку в речи выражение «судить-рядить» нередко употребляется как синоним, исследователи предполагают, что к индоевропейскому корню dhe восходит и праслав. redъ: «Если высказанные соображения окажутся справедливыми, то в юридических терминах ряд, рядить, орудие (к rod-: red-) обнаруживается глубинный архаизм, отсылающий нас к мифологической концепции универсального закона. По-видимому, уже в индоевропейском корень dhe– означал одно из самых кардинальных действий по устроению мира во всех его аспектах, введение определенного порядка, что и отражается в описанных употреблениях праслав. sodъ, redъ…»[217] Правосудие в глазах призывавших Рюрика славянских племен означало следование нормам славянского права, знать которые скандинавский конунг едва ли мог. Соответственно, судить по славянскому праву мог только славянин, но никак не скандинав.

Кроме того, часть исследователей понимает летописный текст в том смысле, что между призванными варяжскими князьями и четырьмя племенами было заключено соглашение-ряд. Слово ряд имело в древнерусском языке много значений, в том числе «стройность, равнение; организованность» («И сташа около его (Твердислава) полкомъ и урядивъше на 5 пълковъ. Князь же узрѣвъ рядъ ихъ, оже хотять крѣпъко животъ свои отдати, и не поеха»), «решение спорных дел, правосудие; порядок, управление» («Възнегодоваша новгородци, зане не створи имъ ряду…»; «Боляри рязаньскии… биша ему (Дмитрию Донскому) челомъ и рядишася у него в рядъ»), в частности «дело, касающееся управления; вопрос, требующий решения»; «правило, устав, распорядок» («Нъ егда мѣним Б(ог) а что творяща, то не мози ряду естьственном(у) разумѣвати…»); «договор, уговор, условие, соглашение» (уже под 912 г. летопись отмечает: «Посла мужи свои Олегъ построити мира и положити ряд между рус(ь) ю и грекы». Под 1149 г. «Вячеславъ послуша брата своего и свата Володимира, приемъ въ с(е) рдци слова его, потъкнуся к ряду и к любви»); выражение «покладати рядъ» означало «устанавливать порядок владения, управления на подвластной территории»[218]. В отношении ряда даже норманисты вынуждены признать: «Однако собственно скандинавская традиция не знает договоров-рядов»[219]. Таким образом, несмотря на все благородство происхождения, варяжские князья и восточнославянские племена при этом выступают как равноправные договаривающиеся стороны и, как можно предположить, заключают между собой соглашение на определенных условиях.

Слово наряд в статье 862 г. авторы «Словаря русского языка XI-XVII вв.» понимают в значении «порядок, устройство, правопорядок; организация». Однако это же слово имеет и значения «деятельность по устройству, организации чего-либо; руководство, управление, надзор»; «приготовления, (боевая) готовность, оснащение, снаряжение, вооружение»; «убранство, внутренняя отделка, оборудование помещения»; «приказание о посылке известного количества людей на работу, на службу; задание, назначение; приказ, распоряжение»; «комплект, количество, потребное для какой-либо цели или соответствующее требованию, предписанию»[220]. Интересно отметить, что в Тверской летописи при описании 862 г. употребляется слово нарядникъ в значении «распорядитель, начальник, руководитель»: «Рѣша чюдь, словяне, кривичи варягомъ: вся земля наша добра есть и велика и изобилна всѣмъ, а нарядникъ въ ней нѣтъ…»[221] Поскольку наряд точно так же отсутствовал у обратившихся варягов племен, очевидно, что приглашенные князья должны были выступать его носителями.

Наконец, данные языка, причем опять-таки на западнославянском материале, свидетельствуют о совмещении светской и духовной власти в лице их носителя: польск. ksiaze – князь и ksiadz – священник, ксендз, первоначально жрец; чеш. knez – и князь, и жрец, predni knez – епископ, knezstwo – духовенство; луж. knez – поп. Традиция двуединого характера верховной власти у славян также восходит ко временам индоевропейской общности. Резюмируя многочисленные западные исследования на эту тему, В. Н. Топоров отмечает: «К числу несомненных выводов из этих исследований института царской власти относится установление скорее жреческой (а не царской в более позднем понимании этого слова) функции царя, чем административно-политической. Древний царь выполнял роль жреца, который не только знал космологическую структуру мира и ведал космологическими измерениями, но и соотносил ее с социальным устройством общества; точнее, этот царь-жрец определял на уровне правил и религиозно-юридического права, каким образом должна быть организована данная социальная группа (или их совокупность) с тем, чтобы она соответствовала космическому порядку. Это соответствие идеальным образом могло осуществиться в центре мира, определяемом местом, где проходит axis mundi. Этот центр и был наиболее сакральной точкой пространства; в ней совершалось царем-жрецом жертвоприношение, также рассматривавшееся как акт установления связи (проверки соответствия) между космическим и социальным началами. Жертвоприношение совершалось не только в максимально сакральном месте, но и в максимально сакральной временной точке – на стыке старого и нового года (если говорить о главном жертвоприношении), когда Хаос одолевал Космос. Понятно, что благополучие данного социума зависело от умения царя-жреца найти эту сакральную точку в пространстве и времени. Лишь найдя ее, можно было определить место и время жертвоприношения и через него – всю структуру пространства, занимаемого данным коллективом, – алтарь, храм, поселение, его границы (четыре стороны света) и его временные координаты. Собственно, царь-жрец и определял пространственные границы поселения, устанавливал временные ориентиры и создавал свод правил поведения морально-юридического характера»[222].

Развивая далее свои изыскания, он приводит такие примеры: «Языковые данные в изобилии доставляют примеры одинакового обозначения средства измерения (или меры длины) и соответствующего участка, ср. лат. regio “линия” и “область” или слав. вервь “веревка” (в частности, измерительная) и “община”, и “земельный участок общины”. Уже на этом этапе справедливо сопоставление с лат. regere (и другими словами того же корня) слав. rezati и связанных с ними лексем»[223]. Последние обозначали не только резать, т. е. прочерчивать линию, черту, но и земельный надел. Кроме того, специфично для славянских языков и применения корня рез– для обозначения заклания скота, носившего первоначально сакральный характер. Хоть древнерусский язык и не фиксирует отождествление князя и жреца, однако «Повесть о Словене и Русе» отмечает не только претензии Волха на божественный статус, но и расположение его резиденции в Перыни – главном языческом центре близ Новгорода. Поскольку слово вервь в значении «общины» фиксируется уже в Древней Руси, то данные наблюдения могут быть отнесены и к восточнославянскому материалу. В другой своей работе, говоря об огромной роли ритуала в жизни архаических обществ, В. Н. Топоров констатировал: «Главной же фигурой ритуала был царь в архаической роли первосвященника. В этот период царь был, несомненно, участником космологического действа, а не исторического процесса; его роль в обществе определялась его космогоническими функциями, сходными с функцией других сакральных представителей “центра мира” (мировое дерево, мировая гора, божество, трон и т. п.)»[224].

Подводя итог вышесказанному, отметим, что призываемые варяжские князья помимо решения чисто прикладных проблем прекращения междоусобицы, осуществления справедливого суда и восстановления функционирования торгового пути «из варяг в арабы» должны были обладать божественным происхождением, авторитет которого был бы очевиден для местных правителей, выступать в роли носителей Правды и наряда для призывавших их племен и, вполне вероятно, исполнять функции царя-жреца, имеющие космологический характер. Ниже мы рассмотрим, насколько те сведения, которые сохранились о Рюрике и его братьях, соответствуют очерченному кругу задач, решения которых ожидали от них восточноевропейские племена.

Глава 3. Происхождение Рюрика

Скандинавские саги не знают ни основателя династии Рюриковичей, ни его предков. Попытка норманистов отождествить летописного Рюрика с Рориком Фрисландским не выдерживает никакой критики, и ее несостоятельность была рассмотрена нами в более раннем исследовании[225]. Большинство приведенных там аргументов в полной мере относится и к попытке отождествить первого русского князя с Родри Уэльсским. Однако память о происхождении Рюрика сохранилась на противоположных берегах расселения славян, на Варяжском море. Иоакимовская летопись рассказывает о том, что словене, терпевшие великую тяготу от варяг, послали к Буривою и испросили у него сына Гостомысла, чтобы он княжил в Великом граде. «И егда Гостомысл приа власть, абие варяги бывших овы избы, овы изгна, и дань варягам отрече, и, шед на ня, победи, и град во имя старйшаго сына своего Выбора при море построил, учини с варягами мир, и бысть тишина по всей земли. Сей Гостомысл бе муж елико храбр, толико мудр, всем соседом своим страшный, а людем его любим, расправы ради и правосудиа. <…> Гостомысл имел четыре сына и три дочери. Сыне его ово на войнах избиени, ово в дому измроша, и не остася ни единому им сына, а дочери выданы быша суседним князем в жены». Гостомысл и люди его печалились о том. Сначала Гостомысл вопросил богов о наследии в Колмогарде и бывшие там вещуны обещали ему происхождение наследника «от ложесн его». «Но Гостомысл не ят сему веры, зане стар бе и жены его не раждаху, посла паки в Зимеголы (В. Н. Татищев в комментарии к этому месту предположил, что имелась в виду Курляндия. – М. С.) к весчунам вопросити, и ти реша, яко имать наследовати от своих ему». Однако в полдень Гостомыслу привиделся сон, как из чрева его средней дочери Умилы произросло большое дерево, покрывшее весь град Великий, а от плодов его насытились люди всей земли. «Востав же от сна (Гостомысл. – М. С.), призва весчуны, да изложат ему сон сей. Они же реша: “От сынов ея имать наследити ему, и земля угобзится княжением его”. И все радовахуся о сем…» Сыном Умилы и был Рюрик. Радость людей была обусловлена еще и тем, что власть не получит сын старшей дочери, расцениваемый соплеменниками как негожий. «Гостомысл же, видя конец живота своего, созва вся старейшины земли от славян, руси, чуди, веси, мери, кривич и дрягович, яви им сновидение и после избраннейшия в варяги просити князя»[226]. Однако Иоакимовская летопись, насколько мы можем судить, представляла собой достаточно поздний свод, извлечения из которого В. Н. Татищев включил в свою «Историю Российскую», а оригинал которого до нашего времени не дошел. Все эти обстоятельства давали повод некоторым критикам даже обвинять В. Н. Татищева в том, что он сам выдумал эту летопись, хоть на страницах своего труда этот историк сам в ряде случаев высказывал сомнение в ее известиях. Однако археологические открытия, совершенные уже в XX в., подтверждают истинность некоторых сообщений Иоакимовской летописи по поводу истории Киева и, что для нас особенно важно, Новгорода в X в. (авторство самой летописи приписывается первому епископу Новгорода Иоакиму, а рассказ о насильственной христианизации новгородцев ведется летописцем от первого лица), причем в ряде случаев в ней упоминаются такие подробности, которые отсутствуют в остальных дошедших до нас древнерусских летописях. Сопоставление текста данной летописи с результатами раскопок позволило Б. А. Рыбакову сделать следующий вывод: «Необходимо допустить, что у составителя Иоакимовской летописи мог быть в руках какой-то недошедший до нас более ранний источник, сообщавший сведения, часть из которых блестяще подтверждена археологическими данными»[227]. В свете того, что наиболее рьяные норманисты категорически отвергают достоверность Иоакимовской летописи, показательно мнение А. Н. Кирпичникова, который хоть и разделяет многие из догм данной гипотезы, однако долгое время сам археологически изучал древности Северной Руси: «Ладожская археология подтвердила реальные основы летописного “Сказания о призвании варягов”, а также сообщения Иоакимовской летописи о существовании на севере Руси доваряжского “великого города”, который с большой долей вероятности можно идентифицировать с Ладогой»[228]. Однако если в основе Иоакимовской летописи действительно лежал древний текст, достаточно точно описывавший события X в., то нет ничего невозможного в том, что и содержащаяся в данной летописи информация о предшествовавшем столетии также восходит к этому древнему тексту. Если автором этого текста действительно был первый еписком Новгорода Иоаким либо близкое к нему лицо, то нет ничего удивительного в его хорошей осведомленности о ранней истории этого города.

Некоторые факты подтверждают достоверность Иоакимовской летописи применительно и к IX в. В книге «Одиссея варяжской Руси» мною было показано, что на территории современной Прибалтики по соседству с куршами находилась самая ранняя на Балтийском море Русь, с которой датчане воевали еще до нашей эры. Распространение в Средневековье в этом регионе подвесок со знаками Рюриковичей позволяет предположить, что какая-то боковая ветвь королей Прибалтийской Руси осталась там после того, как основная их ветвь переселилась в Северную Германию. Спустя столетия после описываемых событий Адам Бременский в XI в. вновь фиксирует тесные религиозные связи русских, которых он именует греками по причине принятия христианства из Греции, именно с этим же регионом: «В глубине (моря) есть и другие (острова), которые подчиняются власти шведов. Самым большим из них, пожалуй, является Курланд, который имеет восемь дней пути. (Там обитает) очень жестокое племя, которого все избегают из-за его склонности к чрезмерному почитанию идолов. Там очень много золота, великолепные кони. Во всех домах – полно волхвов, авгуров и некромантов, (которые даже ходят в монашеских одеждах). За оракулами туда обращаются со всего света, особенно испанцы и греки»[229]. Весьма показательно, что именно после посольства в Зимеголы новгородскому старейшине снится вещий сон, на основании которого он и дает своим соплеменникам совет приглашать на княжение сыновей своей средней дочери. Весьма вероятно, что именно «весчуны» Прибалтийской Руси, граничащей с куршами, и подсказали Гостомыслу, кого именно из рода их правителей следует призывать восточным славянам. Символика его сна будет подробно рассмотрена далее, а пока лишь отметим, что образ присутствовавшего в нем мирового древа, как показали археологические исследования новгородских сопок, действительно играл значимую роль в представлениях ильменских словен той эпохи.

Совершенно независимый средневековый источник подтверждает известие Иоакимовской летописи и о том, что у Гостомысла «дочери выданы быша суседним князем в жены». В «Деяниях данов» Саксон Грамматик (1140 – ок.1208) сообщает, что знаменитый скандинавский конунг Рагнар напал и «покорил Геллеспонт и его короля Диона (Dian). Вовлекая этого короля в бедствие за бедствием, он, в конце концов, убил его. Сыновья Диона, Дион (Dian) и Даксон (Daxon), который до этого женился на дочери русского короля, просили войско у своего тестя, и бросились с самым яростным мужеством, чтобы осуществить мщение за своего отца»[230]. Рагнар, однако, пустился на хитрость и, поставив на колеса медных коней, разгромил объединенное войско своих противников. Как отмечает А. Г. Кузьмин, Геллеспонтом Саксон Грамматик называет не пролив между Европой и Азией, а устье Двины[231]. О жизни и приключениях самого Рагнара нам известно только из скандинавских саг, никакие другие источники не подтверждают его существование. Считается, что Рагнар погиб в 865 г. в результате неудачного набега на Англию. О мести его сына англичанам «Роскилльская хроника» сообщает следующее: «В то время кровожадный король норманнов Ивар, сын Лотпарда (Лодброка. – М. С.)… повел свой флот в Британию и вступил в жестокую битву с королями англов. В ней пали короли нортумбрийцев Элла и Осберт, а Денунульв и Беррунульв бежали с поля битвы. Святейший король восточных саксов Эдминд, который до этого часто выходил победителем, был тогда побежден и во время сражения захвачен в плен. Ему связали руки… и, наконец, обезглавили»[232]. Король Нортумбрии Элла погиб в битве с викингами 21 марта 867 г., а король Восточной Англии Эдмунд был убит ими в 869 г. Саксон Грамматик не называет имени русского короля, на дочери которого женился Дион. На юге примерно в ту же эпоху существовал Русский каганат, однако у нас нет никаких сведений о династических связях его правителя. Кроме того, в отличие от Прибалтийской Руси и Руси Новгородской Русский каганат совершенно неизвестен датскому хронисту. Сам эпизод с медными конями на колесах, якобы принесшими победу Рагнару, представляет собой неправильно понятый информатором Саксона Грамматика пересказ знаменитого летописного рассказа о победе Вещего Олега над греками благодаря поставленным на колеса ладьям. В высшей степени показательно, что муж «дочери русского короля» правит именно в том же регионе, куда Гостомысл отправлял посольство спросить о своем наследнике. Время смерти Рагнара совершенно не противоречит тому, чтобы она была дочерью новгородского старейшины. Таким образом, мы видим, что зарубежный источник, практически синхронный отечественной ПВЛ, подтверждает свидетельство Иоакимовской летописи о выданных замуж за иноземных правителей дочерей Гостомысла.

Более поздние по сравнению с ПВЛ летописи, такие как Воскресенская, Ермолинская, Львовская и Новгородская IV, также упоминают новгородского старейшину Гостомысла, который перед своей смертью дал новгородцам совет призвать Рюрика, но умалчивают об их родстве. Само предание о Гостомысле восходит к довольно устойчивой новгородской устной традиции об этом персонаже. Достаточно долго в этом городе бытовало предание о его могиле на Волотовом поле, а официальный список новгородских посадников, включенный в Новгородскую I летопись, открывается именно именем Гостомысл[233]. Как утверждал А. А. Шахматов, упоминание старейшины Гостомысла в летописях восходит к своду 1167 г., а в самом Новгороде был род бояр Гостомысловых[234]. Поскольку, несмотря на приведенные факты, часть норманистов настаивает, что Гостомысла никогда не существовало, а сам он был выдуман книжниками в XV в., приведем мнение В. Л. Янина, который на основании собственного всестороннего изучения новгородских древностей пришел к выводу, что «анализ совокупности археологических материалов позволяет утверждать, что даже в момент призвания Рюрика, несмотря на внутренние противоречия, союз пригласивших князя племен был достаточно властен и само приглашение князя состоялось в виде договора… По существу это договорное условие стало краеугольным камнем всей последующей новгородской государственности. Но наличие такого краеугольного камня свидетельствует о том, что сама эта государственность возникла до призвания князя, и фигура, тождественная или адекватная Гостомыслу, неизбежна во главе подобного раннегосударственного образования»[235].

Рис. 3. Кирпич из церкви Успения на Волотовом поле 1352 г. и прорись изображения на нем. Государственный музей художественной культуры Новгородской земли. Фото автора

В свете известий Иоакимовской летописи и зафиксированного Макарием предания о местонахождении могилы Гостомысла несомненный интерес представляет находка 2002 г. При восстановлении церкви Успения на Волотовом поле был найден кирпич с рисунком ладьи и трех воинов (рис. 3). Поскольку данный кирпич находился в церковной стене, очевидно, что и он, и рисунок на нем одновременны созданию самой церкви в 1352 г. В интерпретации изображения, его автора и цели, с какой данный рисунок был сделан, мнения специалистов довольно существенно разошлись. Одни видели в авторе композиции умелого художника, даже архитектора данной церкви, другие – пяти-семилетнего мальчика. Еще больший разнобой мы видим в трактовке сюжета: говорилось и о самовыражении древнего художника, и о закладной капсуле с посланием будущим поколениям, и о случайном бытовом наброске, и об изображении новгородских ушкуйников, и «морском вотивным граффито средиземноморского круга», созданном греческим архитектором храма в благодарность Богу за спасение во время его морского путешествия на Русь. Автор последней гипотезы А. Е. Мусин подчеркивал отсутствие изображений кораблей в древнерусских храмах и наличие подобной традиции в Средиземноморском регионе[236]. Однако участие греческого архитектора в возведении церкви Успения на Волотовом поле является всего лишь предположением, базирующимся во многом лишь на авторской интерпретации изображения на кирпиче. Кроме того, создание архитектором, человеком мирной профессии, в качестве благодарности Богу за спасение своей жизни на море изображения исключительно вооруженных людей представляется достаточно странным. Окончательно делает эту гипотезу неправдоподобной то обстоятельство, что на рисунке изображено не плавание по морю, а высадка на берег: первый воин стоит на носу, готовый спрыгнуть, а второй табанит веслами. Поскольку в былинах подобного сюжета нет, теоретически это могла быть зарисовка с натуры из жизни ушкуйников, однако против этого говорит как необычность для Руси волотовского изображения, так и то, что заложенный в стену церкви кирпич явно не предназначался для обозрения. В силу этого вполне возможно, что уникальность данной композиции была обусловлена местом расположения церкви, в непосредственной близости от которой находилась могила Гостомысла. Зная предание о нем, возводивший церковь Успения местный мастер мог изобразить на кирпиче прибытие на Русь трех его внуков и, в память о легендарном новгородском старейшине и его потомстве, положить этот кирпич в стену строившегося рядом с погребением Гостомысла храма. Волотово поле как место погребения князей и богатырей вполне вероятно пользовалось почтением еще в языческую эпоху. Отдавая дань памяти первым правителям своей земли уже в рамках «двоеверной» традиции, автор рисунка мог изобразить трех варяжских князей, поместив кирпич в стену сакрального сооружения новой религии в непосредственном соседстве с языческим захоронением их предка. В пользу этого говорит и обстоятельства возведения самой церкви. В 1352 г. во Пскове начался мор. По просьбе горожан, искавших божественного заступничества, к ним отправился легендарный новгородский архиепископ Василий Калика. Он благословил псковичей, но, заразившись чумой в городе, на обратном пути в Новгород умер. Эпидемия обрушилась и на северную столицу Руси: «Того же лѣта бысть моръ силенъ в Новѣградѣ,… множество бещислено людии добрых помре тогда». В этих условиях новгородцы спешно избирают своего нового церковного иерарха: «С молбою введоша Моисия архиепископа на свои ему столъ къ святѣи Софѣи»[237]. Именно новый церковный глава города все в том же 1352 г. спешно возводит церквь Успения на Волотове, которую искусствовед А. Н. Трифонова рассматривает как обетную. Действительно, на знаменитой фрески из этой церкви ее заказчик, архиепископ Моисей, протягивает Богородице модель Волотовского храма, моля ее о заступничестве. Сама церковь была построена по случаю спасения новгородцев от морового поветрия. Атмосфера того года, когда после смерти одного владыки на новгородцев обрушилась страшная эпидемия, прекратившаяся благодаря молитвам нового архиепископа, вполне могла вызвать ассоциацию с более ранней междоусобицей, последовавшей после смерти Гостомысла и прекращенной благодаря призванию Рюрика. Хоть в XIV в. имела место смена церковных иерархов, однако не следует забывать, что в языческую эпоху князь совмещал в своем лице светскую и религиозную власть. В целом же смерть старого владыки, повлекшая за собой обрушившееся на Новгород бедствие, прекратившееся благодаря действиям нового архипастыря, вполне могла вызвать в памяти современников подобное событие, случившееся в самом начале новгородской истории. С учетом того, какое огромное значение для средневекового сознания имели параллели и аналогии, воспроизведение некоего первоначального события, такое понимание весьма возможно. Поскольку подписи под рисунком нет, только справа от него были изображены буквы н, ω, о, однозначно утверждать этого нельзя, но данная версия ничуть не хуже объясняет уникальность волотовского изображения, чем гипотеза о греческом архитекторе, изобразившем в благодарность за свое спасение корабль с воинами. Если это так, то перед нами уникальное изображение прибытия на Русь Рюрика, Синеуса и Трувора, как оно представлялось человеку XIV в. Что касается букв на кирпиче, то по поводу их мы можем высказывать лишь гипотезы. Предположение, что это имя Иоанн, которое якобы носил автор композиции, принять трудно, поскольку в нем нет второго о. Еще одно возможное объяснение будет предложено ниже, но и оно носит гипотетический характер.

Память о Рюрике и его предках сохранилась и на южном берегу Варяжского моря в мекленбургских генеалогиях и написанной там же Гюстровской оде 1716 г. Последнее произведение было посвящено свадьбе мекленбургского герцога Карла Леопольда и Екатерины Иоанновны, дочери старшего брата Петра I. Прославляя это бракосочетание, автор оды обращается к его далекому историческому прецеденту:

Сегодня же напомнить должно то,Что были Венд, Сармат и Рус едины родом.Хочу спросить у древности о том,Как королём и почему у нас стал Вицлав,Что своим браком и примером показал,Какое Венд и Рус нашли у нас богатство?Великое оно для Вендов и для Русов,Ведь от него их славные правители пошли.

В комментарии 1716 г. к данному месту говорилось: «Мекленбургские историки Латом и Хемниц считали Вицлава (Witzlaff, или Vitislaus, Vicislaus, а также возможно написание Witzan, Wilzan) 28-м королём вендов и ободритов, который правил в Мекленбурге во времена Карла Великого. Он женился на дочери князя Руси и Литвы, и сыном от этого брака был принц Годлейб (Godlaibum, или Gutzlaff), который стал отцом троих братьев Рюрика (Rurich), Сивара (Siwar) и Трувора (Truwar), урождённых вендских и варяжских (Wagrische) князей, которые были призваны править на Русь»[238]. Согласно сочинению мекленбургского нотариуса Ф. Хемница, написанном в 1687 г. и использованном в труде 1717 г. Ф. Томаса, и генеалогическим таблицам С. Бухгольца, опубликованным в 1753 г., ободритский князь Витслав был дедом трех братьев, а король вендов и ободритов Гостомысл (которого не следует путать с новгородским посадником) приходился трем этим братьям племянником (рис. 4).

Хоть все эти данные по мекленбургским генеалогиям и были написаны или опубликованы в XVII-XVIII вв., однако восходят они, судя по всему, к более ранней традиции, поскольку еще в 1226 г. в Гюстрове была заложена церковь Святой Цецелии, в которой на камне была вырезана мекленбургская родословная[239]. Следует отметить, что средневековые франкские анналы упоминают короля ободритов Виццина или Витцана, убитого саксами в 759 г.[240], и ободритского князя Гостомысла, убитого Людовиком Немецким в 844 г.[241] Точно так же известен средневековым хроникам и Годлиб, отец Рюрика согласно мекленбургской генеалогии. В 808 г. датский король Годофрид в союзе с велетами «овладел и главною торговою пристанью бодричей… которую датчане называли Рерик (по-видимому, славянское имя ее было Рарог). Дражко оставил свою родину, где великокняжеская власть, освященная приговором Западного императора, окружила его врагами: он бежал, без сомнения, в Германию. Другой бодрицкий князь Годолюб, попался изменою в руки датского короля и был им повешен»[242]. Судьба этих трех ободритских правителей отражает трагическую судьбу возглавляемого ими народа, исчезнувшего с лица земли под совместным натиском германцев и скандинавов. Трех сыновей Годлиба современные описываемым событиям западные хроники не знают.

Чрезвычайно интересно и название города Рерика, в котором погиб отец Рюрика и которое явно перекликается с именем первого русского князя. О том, что это было не случайное созвучие, говорят и слова Адама Бременского, сказанные им еще в XI в., о том, что «ободриты… ныне зовутся ререгами»[243]. Как видим, и название всего племени в XI в., и название его главного города в IX в. чрезвычайно похожи на имя основателя династии Рюриковичей. Очевидно, что не племя и город получили свое название в честь Рюрика, а он получил свое имя в их честь. Относительно города норманисты любят утверждать, что его название было образовано от скандинавского названия тростника и потому никакого отношения к имени Рюрика иметь не может. Однако возникает закономерный ряд вопросов: разве это единственное из известных скандинавам место на Балтийском море, где рос тростник? Если нет, то почему такое необычное название было дано ими именно этому городу? Почему славяне называют свою столицу датским словом, хоть никаких данных о более раннем присутствии там датчан нет? Окончательно все проясняет история возникновения данной этимологии: «Датская же этимология Рерика появилась в 1939 году в нацистской Германии в процессе далеко ненаучной патриотической дискуссии, в которой принималась за данность неспособность славян к торговле, градостроительству и мореплаванию, а потому для подтверждения этих утверждений стараниями сразу нескольких историков искалась германская этимология ободритскому торговому центру. Изначально предлагалось выводить Рерик от скандинавского Рёрвикр (“гавань в узком проливе”), от имени германского варварского правителя Берика, норманнского конунга Рёрика или Орика и даже “шведского викинга Рюрика, основавшего русское государство”, пока не остановились на версии происхождения Рерика от исл. “рейр” – “тростник”. При выведении этой этимологии не учитывались не только возможные славянские этимологии, но и сам факт самоназвания ободритов как ререгов в XI веке, в результате чего выводы эти нельзя назвать соответствующими общепринятым научным нормам и следует пересмотреть»[244]. Кроме того, Руриком называется впадающая в Одер река, упоминаемая в форме Rurica, Rorica[245]. С учетом того, что племенное название ободритов означало живущих близ Одера людей, данный факт указывает на существование у них данного названия еще до переселения в более западные регионы.

Рис. 4. Мекленбургская генеалогия, составленная по Ф. Хемницу В. И. Меркуловым. Источник: Меркулов В. И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005

Весьма красноречива даже современная топонимика близ города Рерика (Rerik). Рядом с ним находятся Roggow и Russow – первое название возможно связано с ругами, а второе однозначно соответствует названию русов. Близ самого Висмара на материке находятся населенные пункты Lübow, Perniek, Rüggow и Greese. Название первого перекликается с упоминавшейся выше рекой Любшей у Ладоги, второго – с именем бога Перуна. Что касается двух последних названий, то они указывают на связи с ругами и греками. Прямо напротив Висмара лежит остров Поел с населенным пунктом Rustwerder. На восток от Рерика при впадении Варновы в Балтийское море находится город Росток (Rostok), название которого образовано по точно такому же принципу, как и название древнерусского города Ростова. Недалеко от него находится Wilsen, указывающий на присутствие вильцев-велетов. На полпути между Ростоком и Висмаром находится город Radegast, недвусмысленно свидетельствующий о распространенности культа Радигоста в земле варнов. На восток от Ростока есть города Woltow и Krakov: первый точно соответствует русскому названию волотов, т. е. великанов, а второй перекликается с именем Крока, сына Радигоста, из мекленбургской генеалогии. Еще один Krakow расположен южнее по р. Варнове, что доказывает не случайность этого названия в данном регионе. Также южнее по этой реке находятся уже упоминавшиеся выше святилище Гросс-Раден и город Туров (Thurow), соответствующий древнерусскому городу Турову, получившему свое название в честь пришедшего из-за моря варяга. Топонимика по среднему и южному течениям р. Варнов вновь указывает на русов (Schloss Rossewitz, Ruester Krug, Ruester Siedlueg, Ruthen), ранов или рунов (Runow), кривичей (Kritzow, Crivitz), а также на корень рух– (оз. Grosen Rühner See, населенные пункты Hof Rühn, Ruchow)[246]. Таким образом, сохранившаяся топонимика указывает на присутствие среди варнов либо в непосредственной близости с ними русов, кривичей, ругов-ранов, вильцев-волотов, контакты с греками.

Поскольку признание славянского происхождения Рюрика окончательно показывает всю несостоятельность норманизма, приверженцы последнего утверждают, что мекленбургские генеалогии были придуманы в связи с заключенным династическим союзом с Россией и, в силу этого, не могут рассматриваться как исторический источник о происхождении первого русского князя. Однако эти утверждения совершенно неосновательны: генеалогия Рюрика как сына Годлиба была изложена уже в манускрипте, составленном И. Ф. Хемницем (1611-1686). В 1642 г. он поступил на должность архивариуса в Шверине, где познакомился со многими древними документами. Итогом этих изысканий стала «Генеалогии королей, государей и герцогов Мекленбургских и её краткого изложения Иоганна Фридриха Хемница», составленная еще до свержения Софьи, т. е. когда вопрос о русско-мекленбургском браке даже не возникал. Интересующий нас фрагмент гласит: «Годлейб, сын Витислава II, князь вендов и ободритов, он был пленён в 808 году по Р. Х. в сражении, которое король Дании Готтфрид выиграл у его брата, короля Тразика, и по его приказу был повешен. Его супруга N родила ему трёх сыновей: Рюрика, Сивара и Эрувара, которые по своим русским корням были призваны в Россию, и та была отдана им в правление. Рюрик получил княжество Великий Новгород, Сивар – Псковское княжество и Эрувар – княжество Белоозеро; но оба последних господина умерли, не оставив потомства, и их земли в России отошли старшему брату Рюрику. Рюрик, сын Годлейба, князь всей России, правил благополучно и достойно похвалы. Его супруга N родила ему сына Игоря»[247]. Опубликовавший этот документ В. И. Меркулов совершенно справедливо отмечает: «Если бы это произошло в первой половине XVIII в., когда Россия в рамках Северной войны проявляла высокую военно-политическую активность на Балтике и герцогство Мекленбург было её союзником, то это можно было бы попробовать объяснить воздействием актуальной политической обстановки на историческое творчество, хотя и в то время на мекленбургскую историографию влияли многие факторы. Но повторимся, что во время Хемница до Северной войны было далеко, Россия, пережившая тяжёлое Смутное времени начала XVII века и утверждение новой династии Романовых, ещё не могла в полную силу выйти на международную арену, её политические интересы в северонемецких землях, где сказывалось сильное шведское влияние, ещё не просматривались. Тем не менее Хемниц прямо указывает на родство русской и мекленбургской династий, что не позволяет подозревать его в политической ангажированности, однако не снимает вопроса о том, какие источники он использовал и на какие исторические свидетельства мог опираться при составлении своей генеалогии»[248]. Слова Хемница о том, что сыновья Годлейба «по своим русским корням были призваны в Россию и та была отдана им в правление», указывают, что память об их русском происхождении сохранялась в Германии. «Эта информация находит подтверждение в серьёзном генеалогическом и геральдическом труде Георга Рикснера “Origines et insignia regum Obotritarum et ducum Mecklenburgensium”, рукопись которого была составлена в 1530 году, то есть почти за двадцать лет до публикации труда Сигизмунда Герберштейна. Рикснер пишет о “русской супруге” короля Витислава (Wislaus), а также о других династических контактах с Русью, которые, по всей видимости, были традиционными в Мекленбурге»[249]. Умерший в 1597 г. И. Хеннинг утверждал, что Рюрик был выходцем из «Вагрии, самым известным и населённым городом которой является Любек»[250].

Также до заключения брака с племянницей Петра I были опубликованы в 1708 г. знаменитые генеалогические таблицы И. Хюбнера[251]. Еще в 1613 г. в Кельне была издана книга французского ученого Клода Дюре, в которой варяги отождествлялись с вандалами и венетами и говорилось, что именно от них и происходит Рюрик[252]. Таким образом, о западнославянском происхождении основателя русской княжеской династии писалось в Германии задолго до начала балтийской политики Петра I. Весьма показательно, что отца Рюрика Годлиба английские и датские источники прямо именуют князем варягов[253]. Весьма рано сыном ободритского князя называл Рюрика Б. Блат (1560-1613)[254]. В этом мнении он был далеко не одинок. Польский историк С. Сарницкий в своих изданных в 1587 г. «Польских анналах» писал о славянах-вендах с южного побережья Балтики как о предках русов, а опубликованная в 1725 г. в Амстердаме «История рутенов» утверждала, что варяги были русы с того же южного побережья Варяжского моря[255]. Еще до С. Герберштейна С. Мюнстер, заслуживший за свою ученость славу «немецкого Страбона», в 1544 г. отождествлял вагров и варягов и утверждал, что именно к этому народу принадлежал Рюрик, приглашенный на княжение на Русь[256]. Поскольку древнерусских летописей С. Мюнстер не читал, можно предположить, что он исходил из традиции отождествления варягов с западными славянами, сохранившейся на противоположном берегу Варяжского моря. В. В. Фомин подчеркивает, что одним из вдохновителей сочинения Мюнстера был шведский король Густав I Ваза, призывавший его воспеть величие и славу древних готских королей. Мюнстер, выполняя этот заказ, тщательно проследил историю шведских правителей и посвятил свою работу Густаву Вазе, но при этом не связал варягов русских летописей со шведами, да и сам король не выразил каких-либо претензий на связь истории своего народа с историей Руси в столь раннюю эпоху. Все это происходило тогда, когда шведский король буквально вымаливал у Ивана Грозного как милость, чтобы тот признал его равным собе и сносился бы с ним напрямую, а не через новгородских посадников. Как видим, пока на Руси правили Рюриковичи, ни у кого из скандинавов даже не возникало мысли заявить о скандинавском происхождении основателя их династии. Все эти факты полностью опровергают как предположения о политической мотивированности мекленбургских генеалогий, так и об их позднем возникновении. Благодаря союзу Карла Леопольда и Екатерины Иоанновны давние родственные связи двух правящих династий на какое-то время оказались в центре внимания, однако сами они не были выдуманы в связи с заключенным браком.

Совпадение рассмотренных известий Иоакимовской летописи и мекленбургских генеалогий очевидно. Небольшое расхождение между ними заключается лишь в том, что, согласно Иоакимовской летописи, Гостомысл был дедом Рюрика, Синеуса и Трувора, а немецкие источники утверждают, что русская княжна была не матерью, а бабкой трех братьев. При всей несомненной ценности указания обоих источников о родстве между Гостомыслом и Рюриком – чрезвычайно важной подробности, которую не знает никакой другой источник, – определение этого родства различно: в русской традиции Гостомысл – дед Рюрика, а в немецкой – его племянник. Однако это последнее разночтение легко объясняется исходя из славянской традиции имянаречения новорожденных: «У русских был обычай первому сыну давать имя деда с отцовской стороны, второму – имя деда с материнской стороны…»[257] В более поздний период можно вспомнить и Владимира Мономаха, носившего прозвище деда по материнской линии. Это обстоятельство свидетельствует в пользу схемы родства Иоакимовской летописи.

Чем же объяснить совпадения между обоими источниками, составленными на противоположных берегах Балтики? Б. А. Рыбаков считал, что в окончательном виде Иоакимовская летопись была составлена в XVII в.[258] и, следовательно, о существовании мекленбургских генеалогий ее компилятор знать просто не мог. Теоретически В. Н. Татищев мог быть знаком с немецкой родословной. Даже если предположить, что ода и генеалогические таблицы были ему известны и на основании их он внес изменения в текст Иоакимовской летописи, то, скорее всего, он постарался бы согласовать свои изменения с мекленбургскими данными и не только привел бы их в соответствие, но и указал бы имя отца Рюрика. Сами существующие разночтения указывают на то, что русский историк не подгонял имеющуюся у него летопись под немецкую генеалогию. Кроме того, сам В. Н. Татищев, а вслед за ним и Екатерина II полагали, что Рюрик был выходцем из Финляндии, а не из Германии. Следует отметить, что познакомившиеся в поздних пересказах с трудом Саксона Грамматика князь М. Щербатов и митрополит Макарий, одни из наиболее образованных людей своего времени, специально изучавшие отечественную историю, считали отцом Рюрика Диона[259]. Все эти факты наглядно показывают, что мекленбургские генеалогии были практически неизвестны в России в XVIII-XIX вв. Что же касается «Истории российской» В. Н. Татищева, то его труд был впервые опубликован лишь в 1768 г., уже после смерти автора. Следовательно, авторы немецких генеалогий и оды также никак не могли знать о существовании Иоакимовской летописи.

Таким образом, мы имеем два совершенно независимых друг от друга источника, которые хоть и были опубликованы достаточно поздно, однако весьма точно описывают как предысторию призвания трех князей, так и их происхождение. Оба они знают как Рюрика, Синеуса и Трувора, так и их предков, соответственно с отцовской и материнской сторон, оба они подчеркивают родство Рюрика с Гостомыслом. В части, не связанной с тремя братьями, общая достоверность обоих источников подтверждается третьими независимыми источниками: в средневековых западных хрониках упоминаются дед, отец и племянник Рюрика согласно мекленбургской генеалогии, а точность последующих событий, описываемых в Иоакимовской летописи, подтверждается археологическими раскопками. Даже если предположить, что на Руси и в Германии в XVI-XVIII вв. неизвестные компиляторы по каким-то причинам практически одновременно решили внести свои догадки о происхождении Рюрика и его братьев в древние источники, вероятность совпадения между их выдумками равняется нулю. Все эти обстоятельства говорят о том, что в основе обеих поздно опубликованных текстов лежат более ранние данные, описывающие родословную первых русских князей с восточно– и западнославянской точки зрения, с материнской и отцовской сторон. Иоакимовская летопись знает имена матери Рюрика и его деда с материнской стороны, но не знает имени отца, а мекленбургская генеалогия не знает имени матери (в ее представлении бабки) первого русского князя, но зато дает имена отца, деда с отцовской стороны и все остальные родственные связи по мужской линии. Очевидно, что эти два взаимодополняющих друг друга источника совместно отражают реально происходившие на берегах Варяжского моря в раннем Средневековье события.

У западных славян, помимо мекленбургской генеалогии и Гюстровской оды, мы находим еще и народное предание на эту тему, записанное в XIX в. французским путешественником К. Мармье: «Другая традиция Мекленбурга заслуживает упоминания, поскольку она связана с историей великой державы. В VIII веке нашей эры племенем ободритов управлял король по имени Годлав, отец трех юношей, одинаково сильных, смелых и жаждущих славы. Первый звался Рюриком (Rurik-paisible, то есть “тихим”, “мирным”, “кротким”, “смирным”, “безмятежным”), второй Сиваром (Siwar-victoricus – “победоносным”), третий Труваром (Truwar-fidele – “верным”). Три брата, не имея подходящего случая испытать свою храбрость в мирном королевстве отца, решили отправиться на поиски сражений и приключений в другие земли. Они направились на восток и прославились в тех странах, через которые проходили. Всюду, где братья встречали угнетенного, они приходили ему на помощь, всюду, где вспыхивала война между двумя правителями, братья пытались понять (“разобраться”), какой из них прав, и принимали его сторону. После многих благих деяний и страшных боев братья, которыми восхищались и благословляли, пришли в Руссию. Народ этой страны страдал под бременем долгой тирании, против которой больше не осмеливался восстать. Три брата, тронутые его несчастьем, разбудили в нем усыпленное мужество, собрали войско, возглавили его и свергли власть угнетателей. Восстановив мир и порядок в стране, братья решили вернуться к своему старому отцу, но благодарный народ упросил их не уходить и занять место прежних королей. Тогда Рюрик получил Новгородское княжество, Сивар – Псковское, Трувар – Белозерское. Спустя некоторое время, поскольку младшие братья умерли, не оставив детей, Рюрик присоединил их княжества к своему и стал главой династии, которая царствовала до 1598 года»[260]. Следует обратить внимание на еще один показательный факт: если мекленбургские как письменные, так и устные источники знают только форму Сивар, то древнерусские – только Синеус. Данное устойчивое различие свидетельствует не только о самостоятельном происхождении обеих традиций, но и об отсутствии у более поздних авторов попыток согласования их друг с другом. Что касается немецкого варианта, то В. И. Меркулов считает, что имя Сивар было производным от имени богини Сивы[261]. В принципе, ничего невозможного в этом нет, и западнославянская ономастика дает подобные примеры: имени Кази, дочери чешского Крока, соответствует Казимир, достаточно распространенное имя среди польских правителей. Что касается древнерусского его варианта, то едва ли можно согласиться с предположением А. Г. Кузьмина о том, что имя Синеус было образовано от кельт. sinjos – «старший», поскольку все отечественные летописи единодушно указывают, что старшим из трех братьев был именно Рюрик. Сам способ словообразования однозначно указывает на славянское происхождение этого имени. В связи с этим интересно отметить, что у балтийских славян близ Деммина еще в Средневековье была зафиксирована деревня Чарневанс, т. е. Черноус[262]. По поводу последнего брата интересна гипотеза о происхождении имени Трувор из старофранцузского trouveur, означавшем «поэт», «трубадур», «путешественник»[263]. Начавшиеся с эпохи Карла Великого франко-ободритские контакты в принципе могли привести к подобному заимствованию. Еще одним фактом, подтверждающим славянское происхождение варягов, является полное совпадение некоторых мекленбургско-прусских и русских дворянских фамилий. В. И. Меркулов насчитал десять таких примеров, причем в трех из них русские предания отмечали, что основатель рода выехал на Русь «из немец». Еще больше примеров связи северорусских фамилий с мекленбургской топонимикой[264].

Анализ обоих источников и сопоставление их данных с уже изложенными выше фактами позволяет сделать ряд новых выводов, которые помогают нам лучше понять историю севера Восточной Европы в эпоху до призвания Рюрика. Как археология, так и наблюдение над распространением эпического сюжета о походе на Сурож однозначно указывают на западнославянские связи обитателей Рюрикова городища. Однако практически в то же время и в том регионе, в котором автор Жития разместил напавших на Крым русов, произошел и брак средней дочери новгородского старейшины Гостомысла с князем ободритов Годлибом. Из западных источников известно, что отец Рюрика Годлиб был повешен датчанами в 808 г. Поскольку к этому моменту у него было уже три сына, следовательно, брак с дочерью Гостомысла Умилой должен был совершиться самое позднее двумя годами ранее. Традиционно считается, что год рождения Рюрика неизвестен, однако это не так. Мазуринский летописец неожиданно сообщает следующую подробность: «И родися Рюрику сын Игорь, и поживе Рюрик в Новеграде, княжил 17 лет, всех же лет жив 87 и умре»[265]. Поскольку ПВЛ сообщает, что Рюрик умер в 879 г., то, согласно данному известию, он родился в 792 г. Эта единственная в отечественном летописании дата рождения первого русского князя не противоречит тем выводам, которые мы сделали при анализе мекленбургских генеалогий. Поскольку сам летописец датируется XVII в., а в более ранних летописях эта информация отсутствует, естественно, встает вопрос: откуда его автор взял эти сведения? Окончательно все источники Мазуринского летописца не выяснены, однако сам автор при рассказе о Батыевом нашествии ссылается, в частности, на летописец Сидора Сназина, который связывается с фамилией детей боярских Сназиных в Новгороде. Немногочисленные исследователи Мазуринского летописца отмечают постоянный интерес его автора к Новгороду. Таким образом, со значительной степенью вероятности мы можем предположить новгородское происхождение известия о продолжительности жизни Рюрика.

Поскольку Житие Стефана Сурожского называет предводителя русов новгородским князем, весьма маловероятно, что он не имел никакого отношения к браку дочери новгородского же старейшины Гостомысла, поскольку оба этих события происходили почти в одно и то же время на рубеже VIII-IX вв. и в одном и том же месте. Как было показано выше, в земле ободритов, а именно регионах Любека-Старграда и Рерика, также отмечено присутствие русов, которые мы имеем все основания соотнести с Варяжской Русью, которую впоследствии взял с собой Рюрик. То обстоятельство, что в Житие также речь идет именно о русах, указывает на их раннее присутствие в Восточной Европе, что подтверждается как восточными, так и скандинавскими источниками. Поскольку обе группы русов едва ли могли независимо друг от друга появиться на противоположных берегах Варяжского моря, логично сделать вывод, что они были связаны друг с другом. Все эти обстоятельства указывают на то, что именно русский князь из Жития Стефана Сурожского способствовал тому, что Гостомысл из целого ряда возможных вариантов династического союза выбрал в мужья для своей дочери представителя именно ободритского княжеского рода. Как уже отмечалось, в момент заключения брака самым мощным племенным союзом среди обитавших на побережье Балтийского моря западных славян были не ободриты, а вельцы-велеты-волоты, на что прямо указывал Эйнгард. По поводу деда Рюрика Гостомысла предание однозначно утверждает, что он был похоронен на Волотовом поле под Новгородом, что также указывает на данное племя. Соответственно, сам Бранлив-Пролаз должен был принадлежать к числу тех русов, которых источники отмечают среди ободритов, и, вполне вероятно, состоял в родстве с их княжеской династией. Как уже отмечалось выше, в мекленбургских генеалогиях говорилось об отправившихся в Финляндию сыновьях Антюрия, далеким потомком которых и мог быть организатор похода на Крым. По всей видимости, именно он, являясь родственником ободритской княжеской династии, способствовал заключению брака Умилы с Готлибом, который после смерти Гостомысла привел к появлению на севере Восточной Европы очередной волны переселенцев из Варяжской Руси. Поскольку ободриты и велеты враждовали друг с другом на территории современной Германии, то переселившиеся на север Восточной Европы выходцы из обоих этих племен вряд ли забыли свою старую вражду. Очевидно, что это обстоятельство вполне могло усилить накал межплеменной вражды, приведшей к войне, вспыхнувшей на севере Руси после изгнания варягов. Соответственно, брак дочери старейшины ильменских словен, имевшего какое-то отношение к волотам, с ободритским князем являлся попыткой путем династического брака прекратить старую вражду ободритов и велетов на их новой родине.

Внимательное исследование известия Жития Стефана Сурожского позволяет сделать вывод не только о наличии русов на севере Восточной Европы до призвания Рюрика, но и впервые по достоинству оценить влияние князя Бранлива-Пролаза на русскую историю. Совершив поход из окрестностей будущего Новгорода на Крым, он проложил знаменитый путь «из варяг в греки», который впоследствии станет одним из магистральных путей будущего Древнерусского государства. Именно по следам Бранлива пойдет впоследствии преемник Рюрика Олег, который сначала объединит Новгород и Киев, а затем совершит морской поход на Царьград. Таким образом, наряду с Волжско-Балтийским путем возникнет второй великий путь на юг, соединяющий Балтийское и Черное моря. Именно благодаря активной военно-дипломатической деятельности Бранлива были упрочены связи ильменских словен с ободритами, что впоследствии привело к появлению на Руси первой княжеской династии, позиции русов на севере Восточной Европы были усилены за счет городища близ будущего Новгорода, а проложенный к Черному морю путь стал одним из важнейших политических и экономических векторов, по которому стала впоследствии развиваться Древняя Русь.

Восстанавливаемая предыстория призвания Рюрика позволяет понять то на первый взгляд совершенно нелогичное утверждение, которое присутствует в древнерусском летописании, когда через несколько лет после изгнания варягов победители приглашают на княжение тех же самых заморских пришельцев. Данное противоречие объясняется тем, что отечественные летописи под понятием варягов понимали все западнославянские племена, жившие на территории современной Германии. То обстоятельство, что призванный после изгнания варягов основатель древнерусской княжеской династии принадлежал к ободритскому правящему роду, также косвенно указывает, что взимавшие дань варяги были велеты, в результате чего конфедерация четырех восточнославянских племен обращается к другой части западных славян, составлявших варяжскую общность.

Необходимо подчеркнуть, что организованный Бранливом-Пролазом брак имел еще одно немаловажное последствие. Вместе с сыновьями ободритского правителя в Восточную Европу был принесен опыт создания достаточно развитой в славянском мире государственности. Источники отмечают весьма раннее существование княжеской власти у славян, живших на территории современной Германии. Уже при описании событий 631-632 гг. Фредегар упоминает «Дервана, князя (dux) народа сорбов»[266]. Что касается ободритов, то начиная с первого упоминания в анналах под 789 г. о них говорится как о союзе во главе с одним предводителем, в котором историки видят первого известного князя ободритов Вилчана. Затем на протяжении почти сорока лет этот племенной союз возглавляли Дражко, Славомир, Чедраг. Противником ободритов в первой половине IX в. становится Восточно-Франкское королевство. После победы над ними Людовик Немецкий отдает их территорию под власть князей, ликвидируя единую ободритскую власть. Несмотря на это, с 858 г. ободриты выступают как единое целое и с 876 г. вновь восстанавливают свою независимость. Столица ободритов Рерик была, как констатируют исследователи, обширным и хорошо укрепленным градом уже в VII в.[267] Показательно, что другим названием столицы ободритов был Велиград (из слав. велий – «большой» и град – «город, укрепление»), под которым он упоминается в 973 г. в письменных источниках, а в 1000 г. уже фигурирует в них как верхненемецкая калька прежнего славянского названия Michelenburg (нем. michel – «большой» и burg – «укрепление, город»)[268]. Дворцы княжеской и феодальной аристократии фиксируются археологически в VII-VIII вв. лишь в двух регионах славянского мира – в Моравии и землях эльбских славян[269], что несомненно свидетельствует об опережающем развитии социальных отношений именно в данных землях. Следует отметить, что государственность зародилась у ободритов весьма рано. В. Д. Королюк датирует этот процесс VII в., Г. Булин – концом VIII в.[270], по наиболее осторожным оценкам В. К. Ронина и Б. Н. Флори, в начале IX в. и у ободритов, и у вильцев засвидетельствованы княжеские династии. Показательно, что для описания власти ободритского князя каролингские анналисты используют термины, относящиеся обычно к королевской власти[271]. Хоть ободриты и вельцы-лютичи были непосредственными соседями, политическое устройство развивалось у них совершенно различно: «Итак, у лютичей князья исчезли и правила община, а в ней властвовала знать. Напротив, у бодричей с течением времени исчезла община и правление сосредоточилось в руках князей… Зато государь получил у них (ободритов. – М. С.) гораздо большее значение, чем в других краях Славянского Поморья, и хотя народ называл его просто князем, что значило только “господин”, однако власть этого князя сравнивалась немцами с властью королевскою. Ему кланялись в ноги, у него была дружина, которая служила ему лично…»[272] С этим выводом А. Гильфердинга согласны и современные исследователи: «В отличие от сорбов и велетов при повествовании об ободритах в источниках IX – X вв. определенно говорится как о княжестве, а затем как о regnum»[273]. Именно эти давние истоки государственности, наличием которых ободриты выгодно отличались от своих соседей, также могли повлиять на тот выбор, который сделала конфедерация четырех племен севера Руси, приглашая к себе на княжения представителя именно того рода, который обладал этими традициями.

Рассмотрим теперь другой ключевой момент мекленбургских генеалогий. Согласно опубликованному В. И. Меркуловым их фрагменту (см. рис. 4), шестым предком Рюрика по отцовской линии был Радегаст. В результате анализа наиболее древней части этой генеалогической традиции в книге «Загадки римской генеалогии Рюриковичей» мною было показано, что в ней причудливо сплелись как весьма архаические мифологические представления, находящие свое подтверждение в западнославянской религиозной традиции, так и относительно поздние наслоения, вызванные необходимостью интеграции правителей Мекленбурга в элиту Германской империи. В полной мере это относится и к Радегасту. В самих генеалогиях он отождествляется с реально существовавшим германским вождем Радагастом или Радагайсом, который под напором гуннов в 404 г. повел огромную армию из готов, вандалов, свевов, бургундов и аланов с берегов Балтийского моря на Рим[274]. Грандиозное предприятие окончилось неудачей, и Радагаст был казнен в Риме 23 августа 406 г.

Однако подобное имя носил и один из богов западных славян, почитавшийся в Ретре, которая наравне с Арконой была одним из главнейших сакральных центров всего этого региона. При ее описании Гельмольд (ок. 1125 – после 1177) отмечает одну важную деталь: «Ибо ратари и доленчане желали господствовать вследствие того, что у них имеется древнейший город и знаменитейший храм, в котором выставлен идол Редегаста, и они только себе приписывали единственное право на первенство потому, что все славянские народы часто их посещают ради (получения) ответов и ежегодных жертвоприношений»[275]. Это замечание Гельмольда указывает как на древность культа Радигоста у балтийских славян, так и то, что его культ давал основание для притязаний на политическую власть. О связи этого бога с властью говорит и упоминание короны Радигоста, выставленной еще в XV в. в окне христианской церкви: «… есть в окрестностях Гадебуша, который обтекает река Радагас, носящая имя божества, корона которого (из меди, от расплавленного его идола), поныне видна в окне храма»[276]. Ратари и доленчане составляли ядро племенного союза велетов. Хоть Ретра находилась на их территории, однако и у враждовавших с ними ободритов, как это следует из указания Гельмольда, данный бог также почитался: «Редегаст, бог земли бодричей»[277]. А. Гильфердинг отмечал, что Радигост «должен был иметь у бодричей особое племенное капище (по преданию, оно находилось именно в Мекленбурге)»[278]. Наличие общего культа у враждовавших между собой племенных союзов также указывает на его весьма раннее происхождение.

Может показаться, что имя вандальского короля Радагаста лишь случайно созвучно имени славянского бога Радигоста, однако это, по всей видимости, не так. Во-первых, в свой поход Радагаст отправился именно из того региона, который впоследствии станет центром культа Радигоста, и это вряд ли можно считать совпадением. Во-вторых, мекленбургские генеалогии прямо называют пытавшегося захватить Рим Радегаста потомком Алимера, который известен Саксону Грамматику в качестве короля Прибалтийской Руси. Реальность его существования подтверждается «Законом англов и варинов», записанным по повелению Карле Великого в 802 г., где в статье 5 имеется следующее примечание: «Сии права издал Вулемар (Vulemarus)»[279]. Более того: в качестве непосредственного предшественника Радагаста мекленбургские генеалогии называют Мечислава (Miecslav)[280]. Насколько мы можем судить, данные генеалогии смешивают реально существовавшего германского вождя со славянским богом, которому поклонялись впоследствии западные славяне, и С. Бухгольц прямо говорит, что Радегаста стали называть богом после его смерти. Мысль о том, что славяне впоследствии обоготворили потерпевшего поражение германского вождя, столь нелепа, что была решительно отвергнута еще в XVIII в. Э. Гиббоном[281]. Согласно версии мекленбургской генеалогии С. Бухгольца, сыном Радегаста был Крок, однако последний фигурирует в наиболее древней части чешских и польских преданий. Выше были указаны связанные с Кроком топонимы в различных местах Варяжской Руси, что свидетельствует о его общезападнославянском характере. Как видим, немецкие источники прочно связывают вождя германцев Радагаста со славянской средой, что делает вполне возможным его наречение в честь славянского бога. Поскольку мекленбургские генеалогии в своем окончательном виде составлялись уже после включения земель ободритов в состав Германской империи в эпоху господства христианства, потомки ободритских князей уже не могли открыто заявлять о своем происхождении от языческого бога, а отождествление германского вождя Радагаста со славянским Радигостом позволяло претендовать им на германское происхождение, облегчая вхождение в состав высшей феодальной знати империи.

Как было отмечено, Вулемар-Алимер был правителем варнов, одного из племен, входивших в состав ободритского союза. В свете этого весьма показательно, что именно у этого племени мы встречаем еще одно раннее упоминание имени, сходного с именем славянского бога. Византийский историк Прокопий Кесарийский так описывает события 551-553 гг.: «В это время между племенем варнов и теми воинами, которые живут на острове, называемом Бриттия, произошла война и битва по следующей причине. Варны осели на севере от реки Истра и заняли земли, простирающиеся до северного Океана и до реки Рейна, отделяющих их от франков и других племен, которые здесь основались. <…> Немного раньше некий муж, по имени Гермегискл, правил варнами. Стараясь всячески укрепить свою царскую власть, он взял себе в законные жены сестру франкского короля Теодеберта, так как недавно у него умерла его прежняя жена, бывшая матерью одного только сына, которого она и оставила отцу. Имя ему было Радигис. Отец сосватал за него девушку из рода бриттиев, брат которой был тогда царем племени ангилов; в приданое дал за нее большую сумму денег». Гермегисклу было дано знамение о скорой смерти, после чего он, заботясь о безопасности своего племени, велел сыну расторгнуть помолвку и жениться на мачехе: «“При таком положении дел пусть невеста-островитянка моего сына, вызванная для этого сюда, уедет от вас, взяв с собой все деньги, которые она получила от нас, унося их с собою в качестве платы за обиду, как этого требует общий для всех людей закон. А мой сын Радигис пусть в дальнейшем станет мужем своей мачехи, как это разрешает закон наших отцов”. <…> Сын Гермегискла получил у варнов царскую власть, и согласно с мнением знатнейших лиц из числа этих варваров он выполнил совет покойного и, отказавшись от брака с невестой, женился на мачехе. Когда об этом узнала невеста Радигиса, то, не вынеся такого оскорбления, она возгорела желанием отомстить ему»[282]. Вместе с войском своего брата она переправилась на материк и вторглась в пределы варнов. Война была удачной для бриттиев, варны были разбиты, Радигис взят в плен и был вынужден жениться на своей первоначальной невесте.

Поскольку Прокопий Кесарийский описывает события VI в., то очевидно, что под именем бриттиев он имеет в виду не кельтское, а уже германское население Британии. Выбор правителем варнов невесты для сына находит свое объяснение в описании Германии, сделанном Тацитом в 98 г. н. э. В нем он отметил, что англии и варины (варны) входили в состав одного союза племен, поклоняющегося матери-земле Нерте. Выше уже отмечалось, что именно англов отечественная ПВЛ считала непосредственными соседями варягов на западе. Сравнительно недавно лингвисты выделили в древнеанглийском языке 18 слов, которые германские завоеватели Британии заимствовали от славян. На их основании В. В. Мартынов пришел к заключению о том, что в III-IV вв. саксы и англы контактировали со славянами. Полностью согласен с этим выводом и археолог В. В. Седов: «Они свидетельствуют о непосредственных и некратковременных контактах славян с племенами англов и саксов до их миграции в V в. на Британские острова»[283]. Что касается упомянутых Прокопием Кесарийским варнов, то их нередко считают германским племенем, что по меньшей мере достаточно спорно. Уже к началу XX в. стало очевидно, что по такому важному археологическому признаку, как керамика, сходство остальной Германии с занятыми славянами бывшими восточногерманскими землями, на которых жили варны, полностью прекращается после 500 г.[284] Последующие археологические исследования показали, что из-за переселения германцев области по рекам Эльба – Сала почти полностью обезлюдели уже в III – начале IV в.[285] Кое-где небольшие группы населения, традиционно считающегося германским, оставались, однако им явно было не под силу даже на краткий период создать державу таких размеров, в которых ее описал Прокопий Кесарийский. Таким образом, германцами быть эти варны не могли. Тесные англо-западнославянские связи помогают понять, почему правитель варнов выбирает невестой для своего сына принцессу из племени ангилов, которых Прокопий по месту жительства также именует бриттиями, равно как и то, что оскорбленная невеста после своей победы не убивает бывшего жениха, а увозит его с собой. Для определения племенной принадлежности варнов существенно и указание правителя варнов на то, что «закон наших отцов» разрешает сыну после смерти отца стать мужем своей мачехи. У германцев подобный правовой обычай неизвестен, однако для западных славян он фиксируется в грамоте 1249 г. папского легата в Польше, Пруссии и Померании Якова[286].

Однако наиболее примечательно то, что сын правителя варнов носит имя Радигис, что вновь указывает на устойчивое бытование этого имени на южном побережье Балтики и притом в семьях племенных вождей. Тот факт, что примерно через полтора века после похода Радагаста на Рим это имя вновь упоминается источниками в том же самом регионе, указывает как на существование там устойчивого культа Радигоста, так и на то, что это имя появляется в V в. у германского вождя отнюдь не случайно. Следует отметить, что мекленбургские генеалогии уже после воевавшего с Римом короля вандалов Радегаста неоднократно фиксируют это имя у более поздних представителей различных ветвей этой династии[287].

Что нам известно о Радигосте? В предыдущей главе уже отмечалась его связь с торговлей и гостеприимством. Традицию последнего у славян единодушно отмечали различные наблюдатели. Гельмольд, обличая западных славян как ярых идолопоклонников и врагов немецкого господства, все-таки отмечал у них и некоторые положительные качества: «Хоть ненависть к христианству и жар заблуждений были у ран сильнее, чем у других славян, однако они обладали и многими природными добрыми качествами. Ибо им свойственно в полной мере гостеприимство, и родителям они оказывают должное почтение. <…> Ибо гостеприимство и попечение о родителях занимают у славян первое место среди добродетелей»[288]. Практически то же самое пишет о русах и восточный писатель Ибн Руст: «Гостям оказывают почет и обращаются хорошо с чужеземцами, которые ищут у них покровительства, да и со всеми, кто часто бывает у них, не позволяя никому из своих обижать или притеснять таких людей. В случае же, если кто из них обидит или притеснит чужеземца, помогают последнему и защищают его»[289]. Что же касается торговли, то исследователи еще в начале XX в. приводили следующие данные топонимики: «Не случайность поэтому, что имя Радигоста сохранилось именно в пограничной топографической номенклатуре, притом в местах, наиболее удобных для торговли: река и деревня Radegast в Мекленбурге, село Radegast на нижней Эльбе, по дороге в знаменитый некогда торговый центр Бардовик, деревня Radegast в Западной Пруссии и т. д.»[290]. На полпути между Ростоком и Висмаром находится город Radegast, недвусмысленно указывающий на распространенность культа Радигоста в земле варнов.

Культ этого бога отмечал и Титмар, епископ Мерзебургский (976-1018): «В округе Ридирируна (племени ратарей. – М. С.) лежит город, называемый Ридегост (Ретра у других авторов. – М. С.) трехугольной формы; он имеет трое ворот, и со всех сторон окружен рощею, свято и тщательно охраняемою туземцами. Двое из этих ворот открыты каждому приходящему в город, но третьи самые малые, обращенные на восток, ведут к озеру и представляют страшное зрелище. Около этих ворот стояло не что иное, как искусно устроенное из дерева капище, кровля которого лежала на рогах различных зверей, служивших для них подпорою. Внешняя сторона этого здания была украшена различными изображениями богов и богинь, которые, насколько можно было рассмотреть, с удивительным искусством были вырезаны из дерева; внутри же стояли, с своими именами на пьедестале, истуканы богов, сделанные рукою человека, страшные на вид, потому что они были в полном вооружении, со шлемами и в латах. Замечательнейший из них называется Зуаразици и преимущественно всеми язычниками почитается и уважается. Там же хранились их военные значки, которые выносятся оттуда только в случае необходимости, когда идут на войну, и несут их пешие воины; чтобы тщательно сберечь все это, туземцы поставляют для того особых жрецов… Сколько округов в этой области, столько там и храмов, и столько же почитается неверными отдельных божеств; но между ними вышеназванный город занимает первое место»[291]. Зуаразици Титмара Мерзебургского представляет собой искаженную латинизированную форму передачи имени Сварожича, которую немецкие хронисты обычно писали как Zuarasici или Zuarasiz. Если в описании хорошо информированного двоюродного брата императора Оттона I Сварожич являлся наиболее почитаемым богом города Ретры, то другие католические авторы утверждали, что главным богом этого города был Радигост (Radegast, Radigast, Redigost, Riedigost). Поскольку сам Титмар Мерзебургский знает город Ретру под наименованием Ридегост, мы можем заключить, что речь во всех этих описаниях идет об одном и том же божестве, а Радигост было вторым именем сына Сварога. Согласно славянскому переводу хроники Иоанна Малалы бог-кузнец Сварог был отцом бога Солнца Дажьбога. «Солнце царь, сынъ Свароговъ» являлся царем по преимуществу, «от нележе начаша чѣловѣци дань давати царямъ». Солярные черты устойчиво встречаются у многих русских князей, целый ряд данных указывает и на связь с властью самого Сварога. Подобные родственные связи объясняют отмеченную выше связь с властью и западнославянского Радигоста.

Следует отметить, что на Руси, как это следует из поучения «Слово некоего Христолюбца, ревнителя по правой вере», сварожичем назывался земной огонь, бывший объектом поклонения со стороны язычников: «И огневи молять же ся, зовуще его сварожичымь»[292]. Поскольку огонь домашнего очага играл важную роль в ритуале гостеприимства у различных индоевропейских народов, данное обстоятельство подтверждает образ Радигоста как покровителя этого обычая. На связь с огнем указывает и описание главного святилища ратарей Адамом Бременским (1040-1075): «Их город, известный всему свету, Ретра, служит центром идолослужения, где демонами – знаменитейший между коими Редигаст – простроен огромный храм. Его изображение сделано из золота, а пьедестал из пурпура. Самый город имеет девять ворот, окружен глубоким озером, а через него перекинут деревянный мост, но по нему позволяется проходить только приносящим жертвы и желающим вопросить оракул; я полагаю, что самое положение этого города указывает на то, что действительно погибшие души идолопоклонников,

Девятикратно Стикс обтекая в себя заключает»[293].

Во-первых, обращает на себя внимание описание внешнего вида Сварожича, изображение которого в Ретре было «сделано из золота, а пьедестал из пурпура». Как металл золото практически у всех народов ассоциировался с солнцем, а пурпурный пьедестал недвусмысленно намекает на стихию огня. Все это заставляет нас вспомнить, что одним сыном Сварога на Руси считался Дажьбог-Солнце, а другому его сыну, Сварожичу, молились как огню под овином. Одним из отражений культа Дажьбога стали географические названия, производные от имени данного языческого божества. Хоть эти примеры встречаются в различных славянских землях, однако нигде они не образуют массового скопления как у балтийских славян, где А. С. Фаминцын отметил наличие целой Дажьей области в герцогстве Мекленбургском[294]. Эта земля бога солнца находилась именно в Мекленбурге, откуда как устная традиция, так и немецкие генеалогии выводят Рюрика и его братьев. И именно это скопление связанной с Дажьбогом топонимики, территориально совпадающей с данными о происхождении первой русской княжеской династии, является наиболее близкой и естественной параллелью к восприятию русского народа как «Дажбожьего внука» в «Слове о полку Игореве». О том, что с его образом, равно как и с образом Сварожича-Радигоста, германцы познакомились достаточно рано, свидетельствует упоминание великана Сваранга в Старшей Эдде. В одной из ее песен Тор говорит:

На востоке я был,Поток охранял,Со мною схватилисьСваранга дети;Камни кидали…[295]

То, что божество одного народа превратилось в великана в мифологии другого народа, вряд ли удивительно. Гораздо интереснее то, что речь в данном отрывке идет о детях Сваранга, чему соответствует наличие в славянской мифологии у Сварога двух сыновей – Дажьбога и Сварожича-Радигоста, причем культ обоих был зафиксирован у славян, живших на севере современной Германии.

Интересно отметить, что аналогичное сочетание золота и пурпура присутствовало и в могиле Кира, основателя Персидской державы. Арриан так описывает ее: «В помещении стояли золотой гроб, в котором был похоронен Кир, а кроме гроба ложе. Ножки его были выкованы из золота, покрыто оно было вавилонским ковром, а застлано шкурами, выдубленными в пурпурный цвет. <…> Посередине ложа стоял гроб с телом Кира. Внутри ограды, у крыльца, ведшего к могиле, выстроено было маленькое помещение для магов, охранявших могилу Кира. Со времен Камбиза, сына Кира, эта должность стража переходила от отца к сыну»[296]. Последняя подробность свидетельствует о том, что это была не просто могила, а одновременно и своего рода святилище, при котором находились жрецы. Как видим, сочетание золота и пурпура и в другом месте индоевропейского мира ассоциировалось не просто с верховной властью, а с родоначальником правящей династии.

Поскольку как сын Сварога этот западнославянский бог был связан с огнем, то интересно сопоставить рассмотренную выше этимологию его второго имени с представлениями об огне как госте, зафиксированную в заклинании от пожара у восточных славян: «Витаю тебе (приветствую тебя), гостю! Замовляю тебе, гостю! Иорданскою водоюю заливаю тебе, гостю! Пришов Господь в мир, мир Его не признав, а святый огонь своим назвав. Господь на небо вознесся, за Господом и слуга (его) святый огонь понесся»[297]. В Подольской губернии хозяйка всегда ставила при огне в печи горшок с водой и полено, «для того чтобы он имел, что есть и пить». «Мы шануэм огонь, говорят в народе, як Бога; вiн наш дорогый гисть»[298]. Точно так же в качестве гостя воспринимался бог огня Агни и в Индии (РВ I,73,1)[299].

О значительной роли сына Сварога в религиозных воззрениях западных славян наглядно свидетельствует письмо немецкого епископа Бруно (Бонифация) к императору Генриху II, написанное около 1008 г., в котором католический прелат энергично протестует против самой возможности религиозного синкретизма культов славянского языческого бога и особенно почитавшегося саксами святого Маврикия: «Какой договор Христа с Велиаром, какое соглашение света со тьмою? Каким образом сходятся вместе Сварожич или дьявол и вождь святых, ваш и наш покровитель Маврикий?»[300] Если Маврикий в ту эпоху рассматривался как христианский покровитель саксов, то Сварожич естественным образом являлся божественным покровителем язычников-славян.

Хоть культ Радигоста на территории Руси нигде не зафиксирован, однако надпись № 197 на стене Новгородского Софийского собора гласит: «(А) РОПЛ(Ъ) ТА Д(Р) ОУЖНNА ПСАЛ(Н) РАДОЧ… АN(ѣ)…Д(Р) ѣ(Н)…(Т) РУ РАДИГОСТ…», что означает «Ярополча дружина писала: Радочень, Андрей (?), Петру (?), Радигост»[301]. Надпись датируется 1177-1178 гг., если ее оставили дружинники князя Ярополка Ростиславича, или же 1197 г., если в ней упоминается Ярополк Ярославич. Имя последнего русского дружинника в точности совпадает с именем бога западных славян, что говорит как о длительном существовании памяти о Радигосте именно на севере Руси, так и присутствии еще в XII в. в княжеской дружине человека, так или иначе связанного с западнославянскими языческими представлениями.

В заключение следует упомянуть и «римскую» генеалогию Рюриковичей, которая была изложена на рубеже XV-XVI вв. в знаменитом «Сказании о князьях владимирских». По мнению Р. П. Дмитриевой, его источником стало «Послание» опального митрополита Спиридона-Саввы. Согласно ему, римский император Август поставил «Пруса в брезех Вислы реки в град, глаголемый Морборок, и Торун, и Хвоиница, и пресловы Гданеск, и иных многих градов по реку, глаголемую Немон, впадшую в море. И вселися ту Прус многими времены лет, пожит же до четвертаго роду по колену племени своего; и до сего часа по имени его зовашеся Прусская земля. И сиа о сих.

И в то время некий воевода новгородскы имянем Гостомыслъ скончявает житье и съзва владалца сущая с ним Новагорода и рече: “Съвет даю вам, да послете в Прусскую землю мудра мужа и призовити князя от тамо сущих родов римска царя Августа рода”. Они же шедше в Прусскую землю и обрятошя тамо некоего князя имянем Рюрика, суща от рода римска царя Августа, и молишя его с посланми всех новгородцев. Князь же Рюрик прииде к ним в Новгород и име с собою два брата; имя единому Трувор, другому Синеус, а третий племянник имянем Олег. И оттоле наречен бысть Новъгород Великий; и княжай в нем князь великы Рюрик»[302]. Однако опальный Спиридон-Савва был слишком неавторитетен, чтобы на основании его послания можно было обосновывать величие великокняжеской власти. В результате на основе его сочинения создается «Сказание о князьях владимирских». Текстологически оно во многом совпадает с первоначальным текстом, внося в него в части «римской» генеалогии лишь незначительные дополнения. Так, Прус уже при самом первом о нем упоминании начинает именоваться «сродником» Августа. Легенда о происхождении первого русского князя Рюрика из рода римских императоров с течением времени становится официальной и неоднократно повторяется в поздних отечественных летописях. В более полном виде она была изложена в Воскресенской летописи: «Обладающу Августу всю вселенною, и… постави… брата своего Пруса въ березѣхъ Вислы рѣкы во градъ Мадборокъ, Туронъ, Хвойница, и преславы Гданескъ, и иныхъ многыхъ городовъ по рѣке глаголемую Нѣмонъ, впадшею въ море, и до сего часа по имени его зовется Прусская земля. А отъ Пруса четвертоенадесять колѣно Рюрикъ. И въ то время въ Новеграде некый бе старейшина именемъ Гостомыслъ, скончаваетъ житие, и созыва владалца сущая съ нимъ Новаграда, и рече: “советъ даю вамъ, да послете въ (По) рускую землю мудрыя мужи и призовете князя отъ тамо сущих родовъ”. Потом по совету Гостомысла новгородцы “шедше въ Прусьскую землю, обрѣтоша князя Рюрик, суща отъ роду Римьска царя Августа”»[303].

Нечего и говорить, что никакого Пруса, брата Августа, античные историки не знают. Римское владычество в действительности никогда не простиралось и на территорию польского Поморья в районе Вислы и Немана, где, согласно этой легенде, и правил Прус. Следовательно, Август никого и не мог поставить в малоизвестные и не подчиняющиеся римлянам земли на побережье Балтийского моря. Таким образом, с какой бы точки зрения мы ни взглянули на эту легенду в контексте античной истории, реально происходившим событиям она никак не соответствовала. Поэтому практически все исследователи рассматривали «Сказание» как достаточно позднюю выдумку, обусловленную, с одной стороны, соперничеством Москвы с Литвой, князья которой с середины XV в. начали претендовать на «римское» происхождение, т. е. на полвека раньше, чем московские, а с другой – стремлением возвеличить власть русских великих князей.

Однако изучение всех имеющихся фактов показало, что какая-то часть русов в древности действительно проживала в этом регионе, который имел экономические контакты с Римской империей. Задолго до написания «Сказания о князьях владимирских» и даже до возникновения соперничества с Литвой на севере Польши действительно бытовала традиция, связывавшая эти земли и их прежних правителей если не непосредственно с Августом, то, по крайней мере, с его приемным отцом Юлием Цезарем. Начало свое она вела с эпохи христианизации Поморья. Обобщив описания католических монахов о верованиях жителей польского города Волин, отечественный ученый А. Гильфердинг констатировал: «В Волыне (так у автора. – М. С.) местную святыню составлял знаменитый, необыкновенной величины столб, на котором водружено было копье. Много столетий, верно, простояло оно в Волыне: насквозь проеденное ржавчиной, железо его, по словам Оттонова жития, не могло бы ни на что пригодиться. Волынцы почитали это копье чем-то божественным, говорили, что оно нетленно, что оно их святыня, защита их родины, знамение победы. К сожалению, нам неизвестно его настоящее значение, составляло ли оно какой-нибудь особенный священный памятник или принадлежало одному из богов волынских. Средневековые монахи, вообразив по искаженному названию этого города, Юлин, что он основан был Юлием Цезарем, твердо верили и все единогласно писали, что столб с копьем был памятник, воздвигнутый римскому завоевателю, и что сам Юлий обожался волынцами»[304]. Эту легенду упоминает в XII в. уже Гельмольд, путая, правда, Волин с Волигощем (I, 38). Очевидно, что священное копье первоначально принадлежало какому-то славянскому божеству, образ которого впоследствии был заменен на великого римского завоевателя.

Волинское предание имело свое продолжение. Польская «Великая хроника», написанная в XIII-XIV вв., уже содержит легенду о родстве древних польских князей с римским императором: «Во времена этого Лешка (третьего. – М. С.) Юлий Цезарь, стремясь подчинить славянские царства власти римлян, вторгся во владения лехитов. Вышеупомянутый Лешек, в меру своих сил сопротивляясь ему со своими храбрейшими лехитами, трижды с ним сразился, перебив очень много народа из войска Юлия Цезаря. <…> Юлий Цезарь, находясь в пределах Славонии, выдал за этого Лешка свою сестру [Юлию] и дал ему в качестве приданого землю Баварии. Юлия же по воле своего супруга построила две сильнейшие крепости, одну из которых назвала по имени брата “Юлий”, теперь [она] называется “Любуш”, а другую “Юлин” – теперь “Волин”. Когда она от своего мужа Лешка родила сына и сообщила об этом своему брату Юлию Цезарю, находившемуся в то время в Славонии, тот, обрадовавшись рождению племянника, дал ему имя Помпилиуш»[305]. Волин, упомянутый в легенде польского хрониста, указывает на ту основу, из которой и родилась эта выдуманная история. Для нас эта легенда представляет интерес тем, что Помпилиуш в этой придуманной родословной действительно должен был быть братом, хоть и не родным, римскому императору Августу, и эта подробность является разительной аналогией «римской» генеалогии Рюриковичей.

Следует отметить, что название расположенного на Балтийском море города Волина практически идентично названию области Волыни, входившей в состав Древнерусского государства. Связанное с ней предание приводит автор X в. аль-Масуди: «И вот эти (славяне-язычники. – М. С.) (состоят) из нескольких племен. Итак, к их числу (принадлежит) племя, у которого в древности в начале времен была власть. Их царя (бывало) называли (титулом) мажек (мужек). Это племя называется велиняне (как отмечает А. П. Ковалевский, в данном месте по-арабски написано «вли-на-на», что должно соответствует древнерусскому названию племени – “велинянѣ”. – М. С.), и за этим племенем, бывало, следовали в древности все племена славян, так как главный царь был у них (у этого племени) и все их (славянские) цари повиновались ему (этому царю). Далее, за этим племенем из числа славянских племен следует племя ободритов. Царя их в настоящее время зовут Мстиславич, и племя, которое называются дулебы. Царя их в настоящее время зовут Венцеслав. <…> И племя, называется мильз(ч)ане (П. Шафарик сближал это название с лит. milzinas – “богатырь, великан”. – М. С.). Царя их зовут Ратибор. Далее (идет) племя, которых называют сербин…»[306] После перечисления различных славянских народов и их правителей аль-Масуди делает экскурс в их погребальный обряд, после чего вновь возвращается к интересующей нас теме о существовавшей некогда единой власти у наших далеких предков: «Мы уже раньше сообщили сведения о царе, которому когда-то подчинялись их цари в древнее время: это Мажек (мужек), царь велинян, а это племя – корень из корней славян, который почитается среди их племен, и у него (племени) была старая заслуга у них (славян). Потом распалось согласие между их племенами, исчезла их организация и их племена пришли в упадок… И каждое племя поставило над собой царя в соответствии с тем, что мы сообщили об их царях, вследствие обстоятельств, сообщать о которых было бы (слишком) долго…»[307] Это уникальное предание о существовании у славян «в начале времен» единой верховной власти было рассмотрено мною в исследовании о Дажьбоге. Сравнительно-мифологический анализ показал, что царю волынян Мажеку ближе всего соответствует Ману – первый человек и первый царь в индийской традиции. Поскольку Ману был сыном бога солнца Вивасвата, можно предположить, что и Мажек приходился сыном славянскому Дажьбогу, причем оба правителя являлись основоположниками солнечных династий в своих странах. После начала христианизации и знакомства с античной историей образ отечественного первого царя и властелина мира мог быть заменен у славян образом римского императора, к которому правящий род стал возводить свое происхождение. Следует обратить внимание, что в числе племен, некогда подчинявшихся царю волынян, Масуди называет как ободритов, так и неких мильз(ч)ан, правителя которых звали Ратибор, имя которого напоминает Радбарда – правителя Северной Руси в скандинавских сагах. Поморский Волин, как показывает его название, был как-то связан с первоцарством волынян, первого источника верховной власти в славянской традиции. Когда земли западных славян стали описывать знакомые с античной традицией христианские миссионеры, они не замедлили связать Волин с Юлием Цезарем как завоевателем всего известного мира и фактическим основателем императорской власти в Вечном городе. Однако для славянского политического сознания первоцарство волынян играло ту же роль, что и Римская империя для народов Западной Европы – мирового царства, из которого произошли более поздние государства. С течением времени потомство Мажека неизбежно разрослось и на родство с ним стали претендовать правители различных славянских земель. Сами римляне обожествляли императоров, и в этом качестве они вполне могли замещать как славянских богов, так и происходивших от них правителей. Принятие христианства делало невозможной прямую апелляцию к языческому первоцарству волынян, и прием отождествления его правителя с римским императором оказался весьма удобным, чем не замедлили воспользоваться уже средневековые поляки. Традиция подобного отождествления присутствовала и в отечественной письменности. Древнерусское «Слово и откровение святых апостолов» рассматривало языческих богов как обожествленных правителей Античного мира: «И въ прѣлъсть великоу не внидут мняще Богы. Многы пероуна и хорса дыя, и трояна, и инiи мнози. ибо яко то ч(е) л(ове) ци были сут стрѣишины пероунь въ елинъх. а хорсъ въ Кипрѣ. Троянь бяше црь в римѣ. а друзгiи дроудге»[308].

Посмотрев в свете этого на «римскую» генеалогию Рюриковичей, можно заметить, что «обладающий всей вселенной» Август в этом качестве вполне тождествен Мажеку славянской традиции. Увязывание славянской истории с историей императорского Рима началось еще в западнославянских землях, и в этом отношении «Сказание о князьях владимирских» частично продолжило антично-западнославянскую традицию. Показательно, что топонимические и родовые сказания как поляков, так и русских группировались вокруг Юлия Цезаря и усыновленного им Августа, а не каких-либо других фигур, что указывает на их родство. Хоть автор «Сказания о князьях владимирских» был ничем не ограничен в своей фантазии и ничто ему не мешало вывести происхождение Рюрика напрямую от Августа, он тем не менее включает фигуру Пруса, благодаря которой русские князья оказываются не основной, а боковой ветвью потомства римского императора. Чем была вызвана эта подробность, никак не способствовавшая величию правителей Москвы? Не являлась ли она отголоском того, что в славянской языческой традиции верховная власть принадлежала потомкам Дажьбога по прямой линии, а потомство его брата Радигоста рассматривалось как побочная ветвь?

Несмотря на это, в глазах русских людей XV-XVI вв. основатель великокняжеской династии обладал весьма высоким статусом, едва ли совместимым с ортодоксальным православием. Если в первоначальном варианте, изложенном в «Сказании», Рюрик является потомком Пруса в четвертом колене, то Воскресенская летопись говорит уже о четырнадцати поколениях. Е. В. Пчелов предположил, что автор последнего памятника, изменяя число поколений, конструировал генеалогию основателя русской княжеской династии по образцу генеалогии Иисуса Христа: «Итак всех родов от Авраама до Давида четырнадцать родов; и от Давида до переселения в Вавилон четырнадцать родов; и от переселения в Вавилон до Христа четырнадцать родов» (Мф., 1: 17). С другой стороны, С. Н. Азбелев обратил внимание на то, что и в Иоакимовской летописи от Владимирова отца до Гостомысла, непосредственного предшественника Рюрика, также проходит «14 колен». Понятно, что оба случая были обусловлены влиянием библейской традиции, однако уподобление происхождения основателя династии Рюриковичей или его деда происхождению бога христианской религии невольно проводило параллели между этими смертными и Иисусом Христом, что едва ли приемлемо в рамках монотеистической религии.

Выше уже упоминались загадочные три буквы на кирпиче из церкви Успения на Волотовом поле. Возможно, понять смысл их появления рядом с рисунком трех воинов в ладье может помочь «Азбучная молитва» Константина Преславского, пользовавшаяся чрезвычайно широкой популярностью в древнерусской письменности. Если выписать из нее значения трех букв, то мы получим следующие фразы:

Иже ищеть ев(а) нгельска слова…ω чьстьная прѣс(вя) тая Троице, печаль мою на радость прѣложи.О(ть) че, с(ы) не и прѣс(вя) тыи д(оу) ше…[309]

Если Иже соотносится с поиском евангельских слов, то как о, так и омега упоминяются в связи с Троицей. Не исключено, что автор рисунка не случайно написал рядом две последние буквы, намекая на это одно из ключевых понятий христианской религии. Троица, как известно, состояла из Отца, Сына и Святого Духа. Если предположение о том, что на кирпиче был изображен Рюрик, Синеус и Трувор, верно, то тогда загадочная надпись могла намекать на их деда Гостомысла и трех его внуков. Если принять во внимание, что Рюрик, как будет показано ниже, являлся носителем Рарога, которого в какой-то степени можно было сопоставить со Святым Духом новой религии, то возникает определенная аналогия как в отношении родства (в христианском отец и сын, в языческом – дед и внук), так и присутствия в обоих случаях одного из наиболее мистических понятий обеих религий. Как уже отмечалось, это всего лишь предположение, но если оно соответствует действительности, то этим объясняется как желание автора рисунка сделать максимально непонятным письменный намек, так и то, что изображение с самого начала не предназначалось для людских глаз. Следующее из этого сопоставление Рюрика с Иисусом Христом могло бы показаться невероятным, однако выше мы уже видели аллюзию по этому поводу, и в пользу того, что Рюрик действительно обожествлялся современниками, свидетельствуют приводящие ниже материалы. Совершенно независимо от изображения на волотовском кирпиче один из белорусского вариантов «Голубиной книги» дает совершенно неожиданный ответ о первенстве Балтийского моря над остальными морями:

Почаму же Итумань-моряУсим морям оцець?По етому ли морю у кораблиИшов Сус Христос…[310]

С морскими кораблями образ Иисуса Христа не связывается ни в Библии, ни в апокрифах. Очевидно, что у отрезанных от моря белорусов подобная необычная черта вряд ли могла появиться случайно. В исследовании о данном духовном стихе я предположил, что это представление могло возникнуть в результате того, что свои морские походы ране совершали под священным знаменем Святовита, символизировавшем присутствие божества. Этот пример показывает, что в перенесении библейских образов на реалии Варяжскому моря для «двоеверного» сознания не было ничего невозможного.

Сохранившиеся источники позволяют констатировать, что рано возникшая ободритская правящая династия имела не только политические, но и религиозные основы. Выше уже отмечалось, что в ряде западнославянских языков слово князь обозначает одновременно и священнослужителя, в языческое время – жреца. Это показывает, что до принятия христианства глава племени совмещал в своих руках одновременно светскую и религиозную власть. Однако только у живших на территории современной Германии славян слово князь обозначало также и бога. Уже в «Магдебургских глоссах» XII в., в которых впервые в Германии письменно фиксируется слово knez, оно переводится как «(небесный) господь, бог» (knize – domine, knize boch nas), причем действительное наличие такого значения данного слова подтверждается в. – луж. выражением boh ton knjez[311]. В высшей степени показательно, что ни в одном другом славянском языке слово князь не имеет значения бог[312]. Данный чрезвычайно важный лингвистический факт показывает, что обожествление земных правителей имело место только у той части западных славян, которая жила на территории современной Германии. Это лингвистическое наблюдение помогает понять записанную Гельмольдом речь Никлота. Когда немецкий герцог начал побуждать зависимых от него славянских правителей принять христианство, князь ободритов выступил с неожиданным встречным предложением: «Бог, который на небесах, пусть будет твой бог, а ты будешь нашим богом, и нам этого достаточно. Ты его почитай, а мы тебя будем почитать»[313]. С учетом вышесказанного эти слова следует расценивать не как верноподданническую лесть, а как перенос на герцога традиционного представления ободритов о своих правителях. Упорная борьба Никлота с немцами, закончившаяся его гибелью, снимает с него подозрение в готовности из лести и низкопоклонства обожествлять своих поработителей. Слова Гельмольда о том, что герцог прервал ободритского князя бранью, также показывают, что он воспринял слова Никлота отнюдь не как верноподданническую лесть в свой адрес. В этом контексте весьма интересно и имя отца Рюрика. Наиболее близкие к описываемым событиям каролингские писатели дают латинизированную форму Godelaibus[314], в Гюстровской оде 1716 г. оно дается в форме Godlaibum, а у С. Бухгольца оно упоминается как Godlieb[315]. Судя по всему, все это является искаженным немецким словосочетанием «божье тело» (Gott – «бог», leib – «тело»). Неожиданную параллель этому и притом относящуюся к той же эпохе мы видим в рассказе «Деяний данов» о победе Рагнара над королем Геллеспонта, приведенном выше в связи с рассмотрением достоверности известия Иоакимовской летописи о выданных за соседних правителей дочерях Гостомысла. Само имя Дион было известно еще со времен Античности и означало на греческом «божественный». Как имя Годтлиб, так и имя Дион недвусмысленно указывает на связь с божеством его носителя. То обстоятельство, что в случае с Дионом одно и то же имя носил как король Геллеспонта, так и его сын, говорит о передачи божественного статуса по наследству. В высшей степени показательно, что как у ободритов, так и на Западной Двине этот статус фиксируется у потомков правителей Прибалтийской Руси.

Вполне возможно, что имя правителя Геллеспонта звучало не Дион, а Дий. Следует отметить, что в английском переводе оно дается в форме Dia. Ниже будет показано индоевропейское происхождение данного корня, а пока отметим случаи его упоминания в древнерусской литературе. На основании выражений «Дiа дьжда рѣши быти» и «Именовахоу Дiа небо» Н. М. Гальковский пришел к выводу, что в переводной литературе под Дием подразумевалось божество дождя и неба, Зевс греческой мифологии. Однако, чуть далее отмечал исследователь, «у нас это слово употреблялось в значении языческого бога вообще»[316]. Вместе с тем древнерусское поучение против язычества «Слово Григория Богослова» упоминает данное божество в паре со своей женской ипостасью: «Овъ рѣку богыну нарицаеть, и звѣрь живущь в нем, яоко бога нарицая, требу творить. Овъ дыю жьреть, а дроугыи Дивии»[317]. Наконец, цитированное выше «Слово и откровение святых апостолов» упоминает Дия наряду с языческими богами Перуном, Хорсом и Трояном, трактуя их как обожествленных правителей древности. Однако полностью признать это имя заимствованным славянами из античной мифологии мешают данные гидронимии. Так, например, пограничная р. Дыя между Моравией и Австрией[318] обязана своим названием народной речи, а не знакомством с трудами греческих авторов.

Интересующий нас корень встречается в надписи на свинцовой крышке, сделанной тайнописью. Сама крышка была найдена в Новгороде на Ярославовом дворище в слое XIV в. Расшифровавший ее надпись В. Л. Янин отметил, имя библейского бога Саваофа в ней заменено словом ΔΑНΟС, причем такая замена изредко встречается и на амулетах-змеевиках. Ученый не только соотносит это имя с Дивом «Слова о полку Игореве», но и с другими памятниками древнерусской литературы: «Имя божества ΔΑНΟС, ΔОНΟС хорошо объясняется из Паисиева сборника, где говорится о Дыевом служении. <…> При таком фонетическом осмыслении слова ΔОНΟС (ΔΑНΟС) оно должно звучать как “дыос”. Если идти от противного и попытаться передать “дыос” греческими буквами, никакого другого оправданного способа выражения, кроме употребления ОН (или ΟΩ), найти нельзя. Правильность сопоставления ΔΙΟС – “дый” находит подтверждение в рукописи XVI в. “Слово и откровение святых апостол”…»[319]

Данных об обожествлении также и Гостомысла у нас нет, однако выше уже приводилось сообщение «Повести о Словене и Русе» о том, что старший сын князя Словена «Волхов бесоугодник и чародей» «в бога сел». Фольклор других славянских народов, наделяя своих правителей сверхъестественными свойствами, их при этом не обожествляет. Данное обстоятельство не только в очередной раз подчеркивает тесные связи ильменских словен с западными славянами на территории Германии, но и допускает возможность того, что и у первых существовала традиция обожествления своих правителей. Даже если сомневаться относительно известия Иоакимовской летописи о неоднократном обращении Гостомысла при выборе преемника к вещунам, сообщение Ибн Руста о господстве у русов над царем волхвов-«знахарей», равно как и данные о силе влияния этого сословия в Новгороде, вне сомнений. Как показали В. Л. Янин и М. Х. Алешковский, этим влиянием волхвы обладали еще до призвания Рюрика. Нечего и говорить, что в свете всего приведенного выше материала вопрос о том, кого именно эти волхвы посоветовали соплеменникам призвать на княжение – скандинавского конунга или прямого потомка славянского бога, весьма вероятно обожествленного лично, – является чисто риторическим.

Как мы могли убедиться, все три группы славянских источников о происхождении Рюрика не зависят друг от друга, создавались в разное время и в разных местах, но при этом не только не противоречат, но и взаимно дополняют и подтверждают друг от друга. Подобная ситуация могла иметь место только в том случае, если все они действительно, хоть в последнем случае и достаточно аллегорическим языком, отражали историю одного рода, происхождение которого восходило к божеству. Этим объясняется как отсутствие этой генеалогии в ранних летописях, так и неизбежная перекодировка и незначительное искажение первоначального предания.

Глава 4. Первый правитель Древнерусского государства

Уточненная датировка пожара Ладоги, если она верна, согласно которой он произошел не на рубеже 50-60-х гг. IX в., а в промежутке между 863 и 870 гг., ставит перед исследователями сложные вопросы. Свидетельствует ли это о том, что призвание варягов состоялось позднее летописной даты? Однако данные нумизматики говорят о том, что в 850-х гг. действительно происходит катастрофичный спад поступления дирхемов в Европу и Волжско-Балтийский путь на какое-то время перестает функционировать. Наиболее логично связать это с летописным известием о междоусобной войне на севере Восточной Европы, завершившейся призванием Рюрика. В таком случае ладожский пожар произошел уже в правление нового князя, и мы вновь оказываемся перед вопросом: стало ли это результатом нападения извне, или перед нами следствие каких-то внутренних конфликтов? Пока археологические данные не позволяют нам однозначно ответить на этот вопрос. Никоновская летопись под 864 г. сообщает об убийстве Рюриком Вадима Храброго и многих других новгородцев, что свидетельствует скорее в пользу версии внутреннего конфликта. Датировка этого источника достаточно точно совпадает с результатами археологического исследования, однако летописец однозначно говорит о Новгороде, а не о Ладоге. Впрочем, ниже мы увидим, что одна летопись, говоря о первой резиденции Рюрика в Восточной Европе, называет Новгород, а другая – Ладогу, притом что обе они восходят к тексту ПВЛ. Таким образом, не исключена вероятность того, что описание произошедших в Ладоге событий было перенесено на Новгород. Следует отметить, что само имя Вадим христианское и в этом качестве является еще одним аргументом достоверности похода Бранлива, поскольку, согласно Житию Стефана Сурожского, русский князь и его бояре после чуда у гроба святого крестились. Достаточно давно было высказано предположение, что Вадим был тоже потомком Гостомысла и, соответственно, также имел право на власть.

Еще одним событием, которое способно заставить нас усомниться в точности традиционной даты призвания варягов, является история Аскольда и Дира. Под 862 г. упоминается, что два боярина Рюрика, Аскольд и Дир, отправились на юг и сели править в Киеве: «и бѧста оу него. в҃. мужа не племени его ни боӕрина. и та испросистсѧ ко Цр҃югороду с родомъ своимъ. и поидоста по Днѣпру. и идуче мимо и оузрѣста на горѣ градок и оупращаста. [и] рѣста чии се градокъ. ѡни же рѣша бъıла суть. г҃. братьӕ. Кии. ІЦекъ. Хоривъ. иже сдѣлаша градокось. и изгибоша и мъı сѣдимъ. платѧче дань родомъ их Козаромъ. Аколъдо же. и Диръ. ѡстаста въ градѣ семь. и многи Варѧги скуписта. и начаста владѣт Польскою землею. Рюрику же кнѧжаста в Новѣгородѣ»[320] – «И было у него два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: “Чей это городок?” Те же ответили: “Были три брата, Кий, Щек и Хорив, которые построили город этот и сгинули, а мы тут сидим, родичи их, и платим дань хазарам”. Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же княжил в Новгороде».

Под 866 г. летопись сообщает об их походе на Царьград, причем в тексте они также именуются Русью: «Въ лѣт 866. Иде Асколдъ и Диръ на Греки и прииде въ 14 [лѣто] Михаила цр҃ѧ. цр҃ю же ѿшедшю на Ѡгарѧнъı. [и] дощедшю єму Чернъıє рѣки. вѣсть єпархъ посла к нему. яко Русь на Цр҃ьгородъ идеть. и вратисѧ цр҃ь си же внутрь Суду вшедше. много оубıиство крт҃нмъ створиша. и въ двою сотъ корабль Цр҃ьградъ ѡступиша. Цр҃ь же єдва въ градъ вниде [и] с. патреӕрхомъ съ Фотьємъ къ сущеи цр҃кви ст҃ѣи Бц҃ѣ Влахѣрнѣ [и] всю нощь молт҃ву створиша таже бжт҃вную свт҃ъı Бц҃ѧ ризу с ими изнесъше в рѣку ѡмочивше тишинѣ сущи [и] морю оукротившюсѧ. абьє бурѧ въста с вѣтромъ. и волнамъ вельямъ въставшемъ засобь безбожнъıхъ Руси корабль смѧте…»[321] – «В год 866. Пошли Аскольд и Дир на греков и пришли к ним в четырнадцатый год царствования Михаила. Цесарь же был в это время в походе на агарян, дошел уже до Черной реки, когда епарх прислал ему весть, что Русь идет на Царьград, и возвратился цесарь. Эти же вошли внутрь Суда, множество христиан убили и осадили Царьград двумястами кораблей. Цесарь же с трудом вошел в город и всю ночь молился с патриархом Фотием в церкви Святой Богородицы Влахернской, и вынесли они с пением божественную ризу святой Богородицы и погрузили в реку. Была в это время тишина и море было спокойно, но тут внезапно поднялась буря с ветром, и встали огромные волны, и разметало корабли безбожной Руси…» На самом деле, как следует из так называемой «Брюссельской хроники», нападение Руси на Константинополь произошло 18 июня 860 г., а не в 866 г.

Кем были Аскольд и Дир? Утверждение о том, что они были боярами основателя династии, вызывает определенные сомнения, и достаточно давно было высказано мнение, что оно было сделано летописцем со вполне определенной целью – представить Рюриковичей единственно законной династией, а убитым Олегом правителям Киева отказать в легитимности, для чего их и изобразили боярами Рюрика, отложившимися от его сына и самовольно захватившими власть на юге. Польский историк Ян Длугош в своем труде называет их потомками основателя Киева: «Затем, после смерти Кия, Щека и Корева, их сыновья и потомки, наследуя по прямой линии, княжили у русских много лет, пока такого рода наследование не привело к двум родным братьям – Оскальду и Диру»[322]. Часть отечественных историков восприняло эту версию, полагая, что она основывается на несохранившихся русских летописях, которыми мог пользоваться Длугош. Однако и это утверждение также несвободно от политической мотивации: согласно польскому хронисту, Рус был потомком прародителя поляков Леха, и в этом отношении Рюриковичи оказываются захватчиками Киева, изначально принадлежащего потомкам Леха. Таким образом, подчеркивая местное происхождение Аскольда и Дира, польский хронист тем самым косвенно отрицал права Москвы на этот город.

Некоторые отечественные летописи занимают как бы промежуточную позицию между этими двумя крайними точками зрения. Новгородская I летопись считает Аскольда и Дира варягами, но при этом не говорит о том, что они были боярами Рюрика. Иоакимовская летопись говорит об одном Оскольде и утверждает, что он был направлен на юг самим Рюриком: «Славяне, живусче по Днепру, зовомии поляне и горяне, утесняеми бывши от козар, иже град их Киев и протчии обладаша, емлюсче дани тяжки и поделиями изнуряюсче, тии прислаша к Рюрику преднии мужи просити, да послет к ним сына или ина князя княжити. Он же вдаде им Оскольда и вои с ним отпусти. Оскольд же, шед, облада Киевом и, собрав вои, повоева первее козар, потом иде в лодиах ко Царюграду, но буря разби на мори корабли его. Олег бе муж мудрый и воин храбрый, слыша от киевлян жалобы на Оскольда и позавидовав области его, взем Ингоря, иде с войски ко Киеву. Блаженный же Оскольд предан киевляны и убиен бысть…» Сам В. Н. Татищев в примечании к этому тексту отметил: «Оскольд. Хоть Иоаким точно сыном Рюриковым его не имяновал, но обстоятельство утверждает, ибо киевляне не просили бы сына, если бы его не было»[323].

Норманисты поспешили объявить их скандинавами, но авторы монографии об ономастики Украины убедительно опровергают скандинавскую этимологию Аскольда, приводя русский антропоним Аскольдов, другие антропонимы др. – блр. Ясколдъ, блр. Яскалд, Яскулд, др. – польск. Askold, Jascold[324]. Имени Дир соответствуют западнославянские имена Дирслава, впервые зафиксированное в 983 г., Дирско и Дирскон[325]. Окончательно прояснить загадку происхождения обоих правителей помогает Синаксарь Константинопольской великой церкви конца IX – начала X в. Он содержит краткие сказания о святых и церковных праздниках и под 25 июня отмечает: «И нашествие сарацинов и рун (και των Ρουν), и лития во Влахернах»[326]. Такие исследователи, как Н. Ф. Красносельцев и Г. Г. Литаврин, относили это известие к походу русов 860 г. Действительно, если нашествие произошло 18 июня, то 25-го числа осада была в самом разгаре. Лития во Влахернах – молитвы во Влахернах Фотия и Михаила III, о которых упоминает не только отечественная ПВЛ, но и византийские источники. Что касается рун, то это было одно из названий славянского населения острова Рюген, которое в средневековых источниках также неоднократно называлось русами. Данное уникальное свидетельство в сочетании с тем, что наиболее точные с этимологической точки зрения параллели именам Аскольда и Дира находятся в западнославянском мире, не только подтверждает варяжское происхождение обоих киевских правителей, но и в очередной раз доказывает западнославянское происхождение самих варягов. Все эти факты позволяют рассматривать Аскольда и Дира как предводителей одного из варяжских отрядов. Поскольку иностранный источник относит их нападение на Константинополь к 860 г., очевидно, что они никак не могли быть боярами или родственниками призванного в 862 г. Рюрика. Однако точность дат в начальной части ПВЛ вызывает сомнение, и нельзя исключать возможность того, что знаменитое призвание варягов произошло несколько раньше, чем оно было впоследствии датировано летописцем. В этом случае какая-то связь между Рюриком и Аскольдом и Диром возможна, однако вновь ставит нас перед дилеммой: считать ли последних представителями предыдущей волны западнославянской миграции в Восточную Европу, которых появление Рюрика и его братьев заставило двинуться на юг, или же они действительно были приближенными или родственниками призванного князя, отправившимися в Поднепровье с согласия или даже по приказанию основателя династии Рюриковичей. Существующий разнобой источников не позволяет делать какие-либо окончательные заключения по этому поводу, однако неожиданное утверждение автора ПВЛ о том, что Аскольд и Дир были Рюрику «не родственники его, но бояре», наводит на мысль, что в XII в. существовала версия об их родстве.

Согласно Новгородской I летописи, Рюрик сел сразу в Новгороде, однако Ипатьевская летопись дает несколько иную версию событий: «И изъбрашасѧ. триє брата. с роды своими. и поӕша по собѣ всю Русь. и придоша къ Словѣномъ пѣрвѣє. и срубиша город Ладогу. и сѣде старѣишии в Ладозѣ Рюрикъ. а другии Синєоусъ на Бѣлѣѡзерѣ. а третѣи Труворъ въ Изборьсцѣ. и ѿ тѣхъ Варѧгъ. прозвасѧ Рускаӕ землѧ. по дъвою же лѣту. оумре Синеоусъ. и братъ єго Труворъ. и приӕ Рюрикъ власть всю ѡдинъ. и пришед къ Ильмєрю. и сруби город надъ Волховом. и прозваша и Новъгород. и сѣде ту кнѧжа̑…»[327] – «И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли прежде всего к славянам. И поставили город Ладогу. И сел старший, Рюрик, в Ладоге, а другой – Синеус, – на Белом озере, а третий, Трувор, – в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Через два года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик и пришел к Ильменю, и поставил город над Волховом, и назвал его Новгород, и сел тут княжить…»

Исследователи склоняются к «ладожской» версии: «Из двух вариантов рассказа о Рюрике первоначален в плане истории текста “новгородский” вариант, тогда как более адекватной исторической реальности является “ладожская” версия. Последняя вошла в летопись на заключительном этапе её формирования, в редакции ПВЛ 1117 г., отразив аутентичную ладожскую традицию, с которой составитель этой редакции познакомился во время его поездки на Север. “Новгородский” же вариант восходит к Древнейшему сказанию, излагавшему историю призвания варяжских князей в эпически-обобщённом виде, абстрагированном от неактуальных для Киева географических подробностей»[328]. Более поздние источники пытаются примирить обе версии путем создания такой конструкции: «И сѣде Рюрикъ на княженiе въ Великомъ Новѣградѣ, а столицу свою на островѣ эзеря Ладоги заложи»[329]. Интересно, что еще один поздний источник говорит не об основании, а об укреплении Ладоги: «…пришли къ Славянамъ первое, и утвердивши городъ старый Ладогу, и сяде старѣйшiй Рюрикъ в Ладогѣ»[330].

Нечего и говорить, что последнее утверждение больше соответствует исторической действительности. В период ок. 865-890-е гг. Ладога оправляется от пожара, в ней восстанавливается центральный большой дом и отмечены следы производственной деятельности[331]. Исследователи города отмечают, что «сообщение ПВЛ о том, что Рюрик в Ладоге “сруби город”, могло означать появление деревянной фортификации на узком каменном мысу, служившем естественной защитой ладожской гавани»[332]. А. Н. Кирпичников констатирует: «В 860-е гг. (что соответствует горизонту Е1, датированному 860-890-ми гг.) Ладога развилась настолько, что кратковременно становится столицей образующейся империи Рюриковичей. Она превращается в княжеский город, в ней строятся первые укрепления. Территория города подразделена на детинец и предградье»[333]. Этот же археолог констатирует, что во второй половине IX в. ладожский посад формировался по определенному плану, в результате чего городская территория делилась на одинаковые по размеру участки, что свидетельствует о наличие администрации, осуществлявшей раздел земли[334]. Г. Ф. Корзухина так описывает произошедшие в городе перемены: «Вместо свободно и бессистемно расставленных крупных домов горизонта Е₁, окруженных хозяйственными постройками, на поселении периода Д появились ряды мелких изб, тесно прижатых друг к другу и вытянутых вдоль настила и мостков. Никакой постепенности в переходе к новой системе застройки на вскрытой площади не наблюдается. Переход к новой планировке и одновременно к новому типу жилищ очень резок. Не исключена возможность, что перепланировка была в какой-то мере принудительной»[335]. Однако эту же черту мы видим и в западнославянском регионе, где уже в начале IX в. фиксируются города с регулярной застройкой, формирующей сеть улиц, которая зачастую сохранялась при перестройках[336]. Все это позволяет предположить, что переход от стихийной к упорядоченной застройке города, т. е. выход процесса урбанизации на качественно более высокий уровень, связан с появлением там Рюрика.

Весьма интересна топонимика Ладоги (рис. 5). Левобережная возвышенность близ Ладоги известна под название Княщина (так новгородцы позднее называли княжескую долю в доходах, владениях и правах). В эту же группу названий входит и Княж-Остров в отдаленном лесном урочище на левом берегу Волхова. Непосредственно рядом с Княщиной в Ладоге находится Кузьмодемьянская горка. Это название она получила от одноименной церкви. Однако уже давно было установлено, что «…Кузьма-Демьян христианский псевдоним дохристианского бога Сварога»[337]. Сварог же, как отмечалось в предыдущей главе, являлся отцом западнославянского Радигоста, от которого вел свое происхождение Рюрик. Тот факт, что находящаяся рядом с Княщиной возвышенность в первом восточнославянском городе, ставшем резиденцией Рюрика, была посвящена именно этому богу, в очередной раз подтверждает правильность изложенной в предыдущей главе его языческой генеалогии.

Рис. 5. Ладога и ее ближайшие окрестности на составленной Г. С. Лебедевым карте: I – «княжеская» зона; II – «городская» зона; III – «сакральная» зона: 1 – сопки; 2 – курганы с сожжениями различных типов обряда; 3 – курганы с трупоположениями; 4 – длинные курганы; 5 – древнерусские храмы; 6 – грунтовые могильники. Источник: Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985