Семья вампиров (Антология)

Вдруг в комнате раздался раздраженный голос хозяина:

— Вы с ума сошли, Смит, если воображаете, что я соглашусь спать на этих старых тюфяках, да еще под пыльными занавесями. Нет, и нет. Свежее сено и никаких тряпок.

— Извините, мистер, но я полагал, что это лучшая комната в доме, — отвечал сконфуженный управляющий.

— Предложите ее кому угодно, а мои вещи прикажите отнести в одну из маленьких спален.

Управляющий и его помощник Миллер начали быстро переговариваться и, видимо, оказались в большом затруднении.

— В чем еще дело? — спросил хозяин.

— Мы не знаем, как быть, кому из господ предложить эту комнату, так как число кроватей заготовлено по числу гостей, — с низким поклоном сказал Миллер.

— В наказание за вашу непредусмотрительность ложитесь сами в это пыльное гнездо, — смеясь, ответил Гарри.

— Я? Мне… спать здесь?.. Остаться тут?.. — забормотал бледный как полотно растерявшийся помощник управляющего. — Нет-нет, я не могу… Пощадите!..

— Да что с вами? Говорите толком.

— Да ведь здесь жила эта невеста… Здесь она и умерла, и люди на деревне говорят, что она ходит здесь, стонет и плачет по ночам, — говорил, боязливо оглядываясь, Миллер.

— Ну вот, господа, дело дошло уже и до привидений. Жаль, я не знал этого раньше, непременно бы поселился в этой комнате. Но мое правило — не брать назад раз отданного приказания. Кто желает свести знакомство с невестой с того света? Не ты ли, Райт? — предложил, улыбаясь, Гарри.

— Что ж, я не прочь, если мне дадут стакан рома и десяток сигар.

— При десятке сигар да еще с примесью опиума, как ты любишь, ручаюсь, ты увидишь не только невесту-привидение, но и белого слона с зеленым змеем, — пробормотал доктор.

— Итак, решено, капитан Райт ночует здесь. Показывайте дальше, Смит.

— Но, мистер Карди, это все.

— Как все? Дом выглядит гораздо больше.

— Я хочу сказать: это все, нами приготовленное; другую половину, быть может, даже большую, мы почти не осматривали.

— Все равно, проведите нас туда.

— Вам придется идти через сад, так как два хода из этой половины мы заколотили и завесили коврами.

Все шумно прошли через столовую, прихожую и вышли на крыльцо.

6

Солнце закатилось, и начало быстро темнеть.

Пройдя густо разросшийся сад, гости подошли к большой крытой веранде. Управляющий открыл дверь, из нее пахнуло запахом плесени и затхлости, как из нежилого помещения.

Было темно. Пришлось позвать лакеев со свечами. Первая комната не представляла интереса, да и трудно было определить ее назначение: в нее поставили лишние вещи и мебель из приготовленных к приему гостей комнат, и она походила на лавку старьевщика. Тут же, прислоненный к окну, стоял большой письменный стол с подогнувшейся ножкой.

— Вот в этом столе Карл Иванович нашел пачку писем, — указал на стол управляющий, — но там еще есть бумаги.

— Не трогайте их до его прихода, — распорядился Гарри.

Пошли дальше.

Комнаты не представляли из себя ничего особенного, но были довольно выдержаны. Там, где мебель была черная, там и рамы картин были черные.

Комнаты, отделанные дубом, имели и мебель дубовую. Все массивное и мрачное.

В одной из комнат общее внимание обратил на себя портрет. При темной обстановке богатая золотая рама невольно бросалась в глаза. Казалось, что портрет этот попал сюда случайно, тем более что и висел-то он как-то сбоку, около двери. Так и чувствовалось, что его повесили наскоро, на первое попавшееся место.

По желанию Гарри портрет хорошо осветили двумя канделябрами. Высокий, сухой старик в богатом бархатном платье, с золотой цепью на шее и в высокой по моде того времени шляпе гордо глядел из рамы. Большой нос и тонкие губы говорили о породе и злом характере, а глаза…

— Э, да он в самом деле смотрит, — вскричал один из юношей.

При неверном, мигающем свете свечей глаза портрета блестели злобным красноватым отливом. Все согласились, что живопись великолепна. Глаза буквально жили какой-то своей тайной и очень недоброй жизнью. Доктор, большой любитель старинной живописи, заходил то с одной, то с другой стороны, весьма живо выражая свое восхищение. При одном из поворотов он нечаянно толкнул неловкого старосту деревни, а тот, чтобы не упасть, сильно оперся рукою о стену. В ту же минуту он с криком полетел в темное пространство.

Портрет был забыт. Все бросились на помощь старику..

Оказалось, что староста, думая опереться на крепкую стену, оперся на потайную дверь. Дверь сдала, и старик упал.

К счастью, Он отделался только испугом. Все с большим интересом вошли в новую комнату, так неожиданно открытую.

Управляющий и его помощник уверяли, что не видели этой комнаты при осмотре дома. Им можно было поверить, так как комната имела совершенно иной характер и заметить ее было невозможно.

По своим большим венецианским окнам, по изяществу и дороговизне обстановки она подходила к спальне невесты-привидения. Если бы не слой пыли, то можно было бы подумать, что комната не так давно оставлена своей обитательницей.

На столах лежали книги, гравюры, какое-то женское рукоделие. Около кушетки, стоявшей почти посредине комнаты, на изящном столике, в дорогой серебряной вазе стоял давно увядший букет полевых цветов. В головах кушетки — шелковая подушка, еще сохранившая следы женской головки, покоившейся на ней.

Рядом покоился стул с брошенной на него лютней.

Подойдя ближе, доктор на что-то наступил. И обнаружил под ногой небольшую книгу в черном переплете и с золотым обрезом. Католический молитвенник! На заглавном листе красивым женским почерком, но, видимо, слабеющей рукой, написано: «Помолитесь о несчастной!»

В ногах кушетки прекрасная плюшевая дамская накидка ярко-пунцового цвета и несколько засохших розанов.

После того, как доктор прочел просьбу умершей: «Помолитесь о несчастной!» — смех и разговоры смолкли, все сдерживались, точно труп был тут же в комнате. Этому чувству способствовала никем не нарушенная обстановка помещения. Даже стакан и графин с открытой пробкой свидетельствовали, что комнату оставили неожиданно. Видимо, какое-то большое несчастье выгнало ее обитателей, и назад никто уже не вернулся.

Такое предположение было еще более подтверждено найденной на окне птичьей клеткой. На дне раззолоченной клетки лежал полуистлевший скелет птички. Бедняжка погибла от голода: в кормушке, сделанной в виде раковины, не было ни одного зерна.

Было тихо, свечи тускло горели, а белые кружевные занавесы на окнах, выглядывая из-под тяжелых шелковых портьер, казались крыльями улетевших ангелов.

— Черт, возьми, Гарри, да это точь-в-точь декорация из «Спящей красавицы». Вот только где она сама, чтобы ты мог разбудить ее поцелуем, — не выдержал наконец Райт.

Очарование было снято: мужчины зашумели, заговорили; посыпались догадки, предположения.

Управляющий, подойдя к последнему окну и раздвинув портьеры, увидел, что это дверь. Она оказалась запертой, но ключ торчал в замке.

С неприятным скрипом, точно со стоном, замок поддался, и дверь открылась. Ночной свежий воздух ворвался в комнату. Свечи замигали, занавески и сухой букет задвигались, точно дух усопшей ворвался в комнату, озлобленный нарушением покоя.

— Так я и думал, эта комната примыкает к большой дамской спальне, — заявил Смит. — Отсюда это нетрудно определить: эта сторона дома выходит к замковой горе и вида на озеро отсюда нет, а за углом будет большой балкон.

Гарри убедился, что Смит прав. Правда, балкон, на который он сейчас вышел, был крошечный, точно гнездо ласточки.

Тотчас же нашли и дверь, ведущую в спальню; ее не заметили сразу только потому, что она представляла собой художественное произведение и могла быть принята за картину. Дверь не была заперта, но тем не менее открыть ее не могли.

— Да это потому, что с той стороны стоит тяжелый шифоньер, тот самый, в котором мы видели столько вещей. Недаром мне показалось, что он стоит как-то не на своем месте: занимает лучший простенок, тогда как его место скорее в углу, — сказал Гарри. — Завтра это разберем, а теперь ужинать. Все эти открытия прибавили мне аппетита.

Все повиновались хозяину и пошли обратно. Возвращаться пришлось через сад.

7

После усталости охотничьего дня и новых впечатлений от осмотра старинных комнат компания весело и охотно принялась за роскошный ужин и дорогие вина.

Вначале все были заняты закусками, заливными, паштетами и т. д. и, только утолив голод, а тем более жажду, начали разговаривать. Против обычая, об охоте не было и речи, а весь разговор вертелся около таинственных комнат и их обитателей. Слышались разные мнения: одни предполагали, что обитательница комнат умерла, вернее, погибла внезапно; другие, что она была похищена, но все сходились на том, что в таинственных комнатах произошла трагедия.

Также мужчин очень занимал вопрос, почему в таком специфическом здании, как Охотничий домик, оказались жилые покои, да еще прекрасной молодой женщины. В том, что она была молода и прекрасна, как-то никто не сомневался. Это казалось очевидным!

— Эта дама была родом из чужой земли, — вмешался староста.

— А вы откуда это знаете? Кто вам сказал?

— Моя бабушка говорила, что заморская красавица умерла от тоски по родине. Что она была очень красива, но не нашей веры и умерла без покаяния, оттого ее душа и бродит по дому, не зная покоя, и просит от людей молитв своему Богу.

— Но отчего она жила здесь, а не в городе или не в замке?

— Этого бабушка не говорила.

— Карл Иванович, быть может, вы сможете что-либо сказать на этот счет. Вы разбирали сегодня церковный архив?

Оба управляющих и Карл Иванович сидели на дальнем конце стола и не вмешивались в разговоры почетных гостей.

— Нет, мистер Гарри, ризница еще закрыта, и только завтра я получу от нее ключ.

— Это верно, — подтвердил и староста.

— Вот, если вам угодно, я приготовил к чтению письма, — предложил Карл Иванович.

— Да, да, пожалуйста! — вскричала молодежь.

— Вина и сигар, — распорядился лакеям хозяин.

Когда приказание было исполнено, слушатели разместились Поудобнее и закурили. Карл Иванович начал.

Письмо восьмое.

«Извини, Альф, что после последнего письма я сделал такой большой перерыв. Все эти дни я был сильно занят, так как искал подарок, достойный моей милой невесты. Ты, конечно, думаешь, что это нетрудно сделать в таком городе, как Венеция. Да, найти достойную оправу для такого бриллианта, как Рита, трудно, но, возможно, я нашел.

Один старый еврей, торговец старинными вещами, предложил мне шкатулку, по его словам, принадлежавшую какой-то римской императрице. Он клянется мне богом Адонаем в верности своих слов. Это, понятно, не важно, но вещь и правда из ряда вон выходящая…

Уже сама шкатулка — чудо искусства. Ее перламутровые цветы и золотые птицы напоминают что-то сказочное. Наружного замка нет, а внутренние застежки делают честь своему изобретателю.

На крышке с левой стороны есть птица, готовая схватить яблоко. Нужно вдвинуть это яблоко ей в клюв, и застежки откроются.

В шкатулке несколько отделений, и все они заполнены дамскими украшениями. Почти все великолепной старинной работы, но главную красоту представляет большой черепаховый гребень, украшенный золотом и желтым жемчугом. Как бы он был красив в черных кудрях Риты.

Хороша была также булавка из родового сердолика с острым золотым концом, но что рассказывать! Купить этого сокровища я не смог… Средства, посылаемые мне из дома, казались мне вполне достаточными для одинокого студента, а теперь я чувствую всю их мизерность.

Вместо шкатулки императрицы пришлось купить тряпки: кружева, — материи, ленты и т. д.

Рита, когда открыли сундуки, была в неописуемом восторге. Она то разбирала вещи, то примеряла их на себя, то бросалась мне на шею, мечтала сшить себе такие платья, как видала на старинных портретах в галерее.

Радость ее порадовала и меня, но все же я чувствовал себя уязвленным, что оказался забыт ради атласа и бархата!

«О женщины, кокетство имя вам», — сказал поэт.

Мне ничего не оставалось, как проститься с ней и пораньше отправляться домой. А потому займусь окончанием моих воспоминаний.

Итак, до сих пор, если не считать ночного припадка матери и исчезновения собаки, все было просто и естественно. Теперь же наступает какой-то сумбур. Но слушай.

Жизнь в замке после того случая текла мирно. Мать почти совершенно поправилась, только боялась оставаться одна. Первые ночи после припадка в ногах ее кровати всю ночь сидел отец, теперь его место заняла наша старая служанка Пепа, которая с давних пор занимала должность экономки в нашем замке.

Днем мать также не оставалась одна: отец, мы — дети, старик доктор и посетители не давали ей времени тосковать и задумываться. После обеда она выходила на площадку в саду и там ложилась на кушетку.

Площадка — лучшее место в нашем саду. Она лежит над обрывом, и вид с нее превосходный, от людских взглядов и заходящего солнца она защищена непроницаемой стеной зеленого душистого хмеля.

Тут же мы с Люси играли в разбойников и строили песчаные пирамиды.

Мать порозовела, но прежняя живость к ней так и не вернулась. Она по большей части лежала тихо, устремив глаза вдаль. Первые дни она скучала о Нетти, судьба которой так и осталась неизвестна, но взять себе другую собаку мать наотрез отказалась.

Однажды, играя с Люси в разбойники, я спрятался в хмеле и подслушал часть разговора отца с доктором, конечно, относившуюся к ночному приключению.

— …У малокровных, а тем более нервных людей это часто бывает, — говорил врач. — Наверное, она положила футляр на ночной столик и ночью, не отдавая себе отчета, вздумала надеть ожерелье и, конечно, со сна сильно уколола шею острой застежкой. А уже от боли ей явилась вся эта галлюцинация, змеи и все такое. Единственное, что меня беспокоит, — то, что раны на шее заживают с большим трудом, — прибавил задумчиво доктор.

— Все это так, доктор, но как попало ожерелье в постель? Мы нашли его на складках одеяла?

— Да говорю вам, она сама его надела!

— Так-то оно так, только странно, что футляр оказался на туалете в соседней комнате…

Доктор молчал.

— Теперь я принял меры, — продолжал отец, — больше она не увидит этого проклятого ожерелья, я запер его к себе в бюро.

— Поймала, поймала, — залепетала Люси, таща меня из хмеля, и окончания разговора я не слышал.

Однако насколько у нас на горе в эти дни было тихо, настолько же в долине, в деревне, нарастала тревога. Там объявилась какая-то невиданная эпидемия, которая уносила молодых девушек и девочек. Не проходило недели, чтобы смерть не забрала одну или даже две жертвы. Все девушки умирали скоропостижно. Накануне веселые, жизнерадостные, наутро они были холодными трупами. Внешних знаков насилия на них не было, и трупы не вскрывали.

Вначале на случаи смерти не обращали особого внимания, но частая их повторяемость при одинаковых условиях взволновала умы. Всюду зажигались лампадки и загорались ночники, а те, у кого были девочки-подростки, ложились спать в их комнатах или же девочек клали с собою в кровать.