- А ну, покажь. Кажись, перебор. Давай теперь с той стороны поправлю, для симметрии.

Понтрягин захныкал:

- Че, в самом деле, товарищ ефрейтор.

Но Постников уже переключился на Тукташева. Тот замер по стойке "смирно" и втянул живот так, что трусы чуть не свалились.

- Вольно. Откуда призвался?

- Узбекистон.

- Ага, все узбеки повара. Значит, чистишь три картошки, половину луковицы, две банки гороха туда же. В другом котелке - овес собаке, жиру кинь. В третьем - чай. Все ясно?

Оборотился к отвернувшемуся Понтрягину, оглаживающему ухо. Узрел между лопаток блестящий, слегка присохший харчок.

- Ну, чуха-ан! С самого призыва в бане не был. Быстро на канаву - и мылом с ног до головы.

Рванул длинный пук пожелтевшей травы, ловко свернул мочалку и двинулся вдогон.

* * *

Постников плотно огладил ладонями мокрую голову, а когда отнял руки, выбеленные солнцем короткие волосы встали торчмя. Дембельские усики тоже встопорщились, как зубная щетка.

Он раздирал картонки с пайками, раскладывая по кучкам банки гороха с мысом, маленькие жестяночки тушенки и сгущенки, железнодорожные сахарки с паровозиком на обертке. Эх, суточный полевой паек "номер два". Растянуть на четыре дня и НЗ.

- На Аллаха надейся, а верблюда привязывай. Верно, Тукташ?

- Так точна.

Прошлым июнем на том же мысу сожрали все за два дня, а потом лапу сосали. Зато ночами не спали, бдили. На третий день голодовки к засаде выскочила косуля. Постников тут же свалил её двумя пулями. Рвали тупыми штык-ножами. Парная кровь стекала в рукава. Торопливо обжаривали над бордовыми шипящими углями, под моросящим мерзким дождем. По желудку прокатился спазм - как они потом животами маялись. Будет что вспомнить на гражданке... Без хлеба, без соли... Процитировал:

- "Стойко переносить все тяготы военной службы". Верно, Тукташ?

- Так точна.

Тукташев, присев на корточки, возил ложкой в котелке, морщась от едких наплывов дыма. Ефрейтор посматривал на его сгорбленную спину и жалел маленького узбечонка. Позвонки, словно зубья циркулярной пилы, лопатки узкие. Пацан, росту - метр в пилотке, полметра без. На вид лет пятнадцать. Да ещё кобеля бракованного подсунули. А вокруг питомника, небось, во всех дворах волкодавы породные вдоль проволок носятся, цепи рвут.

- Тебе сколько лет, Тукташев? Шестнадцать?

- Не-е, восемнадцать.

- Ну да, рассказывай. Старшшего брата женят, а младшего вместо него в армию сдают. Потом его в стройбате деды чуханят. Отмантулит два года, мамка на него глянуть не успеет, а он уже за себя пошел трубить. Братья есть?

- Один брат, семь год, школа пойдет.

- Уже пошел.

Постников вспомнил, что сегодня первое сентября, дочка стала первоклассницей. Он представил её, какой видел последний раз - маленькую, пятилетнюю, с льняной разлохмаченной косичкой. Мысленно дорисовал белый фартучек с кружевцем, твердый глянцевый ранец синего цвета, нет вишневого; колготочки белые в мелких трикотажных рубчиках. Вздохнул, изнывая сердцем. Разговаривать расхотелось. А Тукташев, наоборот, почувствовав интерес к своей невзрачной персоне, разговорился.

- Два сестра еще, да. Тоже маленький. Я самый большой.

Осторожно подкрался свежий, повеселевший Понтрягин, тоже присел на корточки, подставив влажный хребетик взлетевшему в зенит солнышку. Взвизгнул по-жеребячьи:

- И-и-и-и, самый большой! Больше автомата на полшишки!

Постников лениво пихнул его в лицо ладонью. Тот опрокинулся.

- А че я...

- Сам-то, стрючок.

Со скрежетом вонзил штык-нож в стограммовую блестящую жестянку, одним ровным поворотом вскрыл. Подошел к костру, сбросил немного в овсянку, остальное в суп. Зачерпнул кипящего бульончика, поболтал, вылил обратно. Одуряющий аромат говяжьей тушенки накрыл ноздри. Джульбарс очумело вскинул длинную морду, зашвыркал мокрым носом, с гладкого языка сбежала тонкая струйка.

- Хорош, Тукташ, снимай. Собачий чифан поставь в воду, пущай остывает. Ложки к бою!

Понтрягин, уже занявший боевую позицию и ухвативший поджаристую горбуху, спросил заискивающе:

- Товарищ ефрейтор, а почему в армии еда чифаном называется?

- Это здесь, на Дальнем Востоке. "Пища" по-китайски "чи фань", "есть рис" буквально, а наши вахлаки переняли.

Хлебали молча, в очередь, наклоняя к себе плоский обожженный котелок, поддерживая ложку хлебным кусочком. Потом пили вяжущий дымный чай, обкусывая маленькие сахарки.

- Вот, сынки, один сухпай прикончили.

- А сгущенка? - вспомнил Понтрягин.

- Не возникай. Вообще тебе надо пуговицу на лоб пришить - губу пристегивать, а то раскатал, аж до Хабаровска. Ты щетку в роте свистнул? Крем купил?

- Угу, три тюбика. И щетку свистнул.

Постников оглядел щетку - вытертая, в комьях окаменевшей ваксы, она ему чрезвычайно не поглянулась помоечным видом.

- Небось тоже по уху схлопотал?

Не, я аккуратно.

Конечно, драные щетки тырить - не в камеру к зекам лезть. Расскажи-ка про свою стажировку. А, Понтряга?

Тот скромненько отошел в сторонку.

В первом, стажировочном, железнодорожном карауле Понтрягин выказал несусветную трусость. Заступая на пост в коридоре спецвагона, повсеместно именуемого столыпинским, надлежит без оружия входить в камеры, считать граждан осужденных и проверять, не проковырена ли где дырка с целью побега. При этом решетчатая дверь за спиной захлопывается. Понтрягин входить категорически отказался, цеплялся за железные прутья и наконец устроил форменную истерику о слезами и визгом. Народ в камерах гоготал, отпуская ядреные шуточки. Что и говорить, страшновато в первый раз к зекам входить. А куда денешься? Присягу принял - служи, где приказано. Но Понтрягин так и не вошел в камеру за полтора месяца службы. Его давно бы списали из конвоя на вышку, да, как везде, не хватало людей. Посему из нарядов он не вылезал, получая со всех сторон пинки и щелбаны. Тогда и начал угодничать перед дедами, пытаясь обзавестись покровителем. Стало ещё хуже - пинки посыпались гуще, поскольку свой же призыв стал его презирать и гонять. И был он обречен остаться на положении щегла весь срок службы, хотя из таких шестерок и получаются самые поганые деды. Да какой из него дед, если до дембеля на полах с тряпкой "заплывать" придется?

Наяривая сапоги, Постников заново переживал нанесенную ротным обиду: закинул в тихий угол, когда ребята под пули подставляются. За что он его так? Решил поберечь перед дембелем самого "пожилого" солдата дивизии? Как же - жена, дочка... А жена-то уже на развод подала - готовится к встрече. Теща, видать, подсуетилась, прописочку аннулирует... А ведь любил ее! Куда все делось? Верил, что и она любит, пацан был, восемнадцать всего, как вот этим сейчас. Как не поверить? Все проще оказалось - согреили по молодости, вот и пола замуж. Потом Светланка родилась. А все равно не склеилось. Сам виноват, больно заводной да гордый. Ему слово - он десять, ты так - а я во как. Хорошо последние два года из командировок не вылезал, а то бы до драк дошло. Совсем уж почти разводились, а тут повестка, медкомиссия - труба зовет! Восемь лет негодный был, вдруг разом выздоровел - к строевой. Когда уходил, уже пристроил за плечо худенький "пионерский" рюкзачок, жена выплыла из своей и дочкиной комнаты, потянулась по-кошачьи, разнеженно.

Ну что, Постников, сматываешься? Хоть бы тебя там убили, - спокойно так, без всякой злобы.

Дернулся, как от прощечины. Сдержался, смолчал. Шагнул в кухню, ухватил из холодильника початую поллитру "Пшеничной", сунул трясущееся горлышко в стакан, хватанул полный. И так же молча, не обернувшись, вышел, даже дверью не грохнул. Аккуратненько прикрыл. Автоматический замок довольно прищелкнул язычком. Побрел на сборный, не чувствуя хмеля.

А что, если в самом деле убьют? Ей сочувственное звание солдатской вдовы, какие-то льготы, наверное. Дочке пенсия, поди, побольше будущих алиментов. Да и ему никаких забот, как жить дальше. Лежи себе и руки накрест...

Тогда, в апреле, батальон построили прощаться. Окостенелые бледные цветы, эмалевая зелень жестяных листьев, прямые черные ленты с желтыми завитками букв: "Боевому товарищу..." Туго обтянутый транспарантным сатином узенький торец гроба, блестящие точки гвоздей. Юлдашев лежал в новенькой парадке. Ремень тоже был новенький, как с витрины Военторга, бляха вычищена до нестерпимого зеркального блеска, режет глаза. Солнце падает в широкие проемы окон, бляха сверкает - расплывчатый бллик прилип к потолку...

И он мог бы вот так же "сесть на пику". Юлдашев умер мгновенно - удар в сердце. Очень даже просто. А потом замполит полка ронял бы сухие слова, они падали бы в неотзывчивую тишину и шуршали робким подавленным эхом. Четыре гвоздя - и вперед ногами в громыхающий цинк, сверкающий морозными узорами. Леха Трушкин, земляк, прикрывая лицо черной коробкой, заварил бы последнее окно...

Мать жалко. Как там в песне? "Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда". Да ещё какая-нибудь паскуда на памятнике нацарапает "козел-вэвэшник". Разве его вина, что в Афган поехали другие? Собрал как-то замполит в ленкомнате и давай дрючить. Вас, мол, не зеков охранять призвали, на них никто нападать не собирается, а, наоборот, народ от них защищать. И если кто ещё рапорт о переводе туда напишет, пойдет нужники чистить. Все равно пока что никого не перевели в афганскую дивизию. Замполита самого, оказывается, за такие рапорты комдив лично отчехвостил.

... А ротный прямо-таки оскорбил. Сунул в тихий уголок сонтренаж отрабатывать да ещё помощничками наказал. Один - трус записной, у другого псина, окромя жратвы, ни черта не чует. Ясно, негодный пес, собак в розыске всегда не хватает. Не их к Постникову, а его к ним приставили, чтоб чего не стряслось. ""Приглядывай за войском"" Приглядит, служба медом не покажется.

Портянки высохли, можно выдвигаться в засаду. Да если бы ОН мог здесь появиться, послал бы ротный сюда этакое войско? Ни хрена, сам бы залег!

Доведя зернистую кирзу до матовой гладкости, кинул щетку Тукташву:

Насмоли как следует, по воде пойдем.

3. 09. 1984.

Щегловское счастье - пролеживать охапки подвялых трав, дуть чай, сколько влезет, лелея за щекой гладкий камешек карамели. И никаких тебе построений, разводов, нарядов, караулов...

А Постникову тоскливо. Он сидит и курит, подперши спиной костлявый черный дубок, у кромки речной старицы. Ровная глянцевая поверхность словно покрыта целлофаном. Маленькие тускло-оловянные рыбки тычутся в него, и, когда проклевывают, выплескивается кружок воды.

Третий вечер наступил, ротный смены не прислал. Что и требовалось доказать. Значит, не поймали... Надо продукты поберечь.

Лето спокойное было, до этого случая всего один побег, да и тот смешной. Со стройки зек через канализационный коллектор выполз. Не любят на зоне бегунов, потому как потом всякие ущемления сыплются. Закладывали контролерам, что решетку в колодце пилят, все равно те прохлопали. А на другой день беглеца милиция в городе подобрала - пьяный вдрызг валялся и в кармане почти полторы тысячи. То ли выиграл, то ли чужой тайничок раскурковал - водятся в зоне денежки - да и решил гульнуть. Погулял, на два года добавки раскрутился.

Прошлый год куда круче заворачивалось - побег за побегом. И все какие-то мерзкие, с убийствами, грабежами, разбойными нападениями. Один подонок девчонку одиннадцатилетнюю изнасиловал. Потом, на закрытом суде, с ней эпилептический припадок случился. Слова вымолвить не смогла - "ф-ф" - и упала на прямую спину. Все замерли от неожиданности. В пыльной пустоте маленького зала дробно заколотили детские локотки, бился затылок, метались по нечистому полу короткие русые косички. Страшно закричала мать, одетая в черное, как на похоронах...

В перерыве заседания всем караулом били в судебной камере: под дых, по почкам, под ребра. Зек только охал, но ни разу не вскрикнул. Адвокатша, сама ещё девчонка, весь перерыв не появлялась, где-то ревела, а защитную речь еле выговорила, глядя в пол. Размотали строгача на полную катушку. Хуже расстрела. Живым не выйдет с зоны, а соплей-вафлей нахлебается вышше крыши, и сами же зеки за поруганного ребенка кончат лютой смертью. Били и после суда, в автозаке, пока везли в СИЗО, до кровавой мочи.

Не мог тогда Постников спать после отбоя, все думал о девчушке той, о Светке своей маленькой, о зеке... Знал ведь, подлец, на что идет, - все равно изловят, а вернут в зону - растерзают мужики, у которых на воле пацанки с портфельчиками бегают да в скакалки прыгают. И молчал, когда в шесть кулаков месили. Принимал как должное. А заорал бы - оставили. За такие дела солдату в трибунал загреметь можно. И тут дошло до Постникова, что и он вызверился, не лучше этого зека стал. Но не содрогнулся, не ужаснулся, не было раскаянья в душе - молчала совесть, или что там за нее. И с холодным любопытством опытного слесаря-механосборщика принялся разбираться, что за машина такая - конвойная служба. Как это его, взрослого человека, вроде неглупого и как будто порядочного, обкатало так лихо всего за год, что он и не заметил своего превращения?

Солдат спит - служба идет? Где-то, может, и так, только не во внутренних войсках. Здесь служба, так уж служба - глаз не сомкнешь. А сон это почти отлет на гражданку - и увольнение, и отпуск, которые редким везунчикам перепадают за два года - ох каких долгих! - года. Сон для конвойника - святое. Молодым бы только на койку упасть - понятное дело, а кто по второму году службу тянет, ещё понятнее - из караулов не вылезают по пять, семь, десять дней, а то и по три недели! Являются с кровяными от недосыпа глазами, еле хрипя задубелыми от курева и чифира глотками. Только Постников урывает кусочек казенного сна - думает, рисует в голове шестеренки. И вроде правильный механизм получается: крутнется маховик завертелась вся механика, и ты - колесико зубчатое, хочешь не хочешь, а вертись со всеми. Да не хватает чего-то, вроде как в пустоте, на холостом ходу машина работает. Дошло, наконец, что конвой - только малая часть всего механизма, периферийный узел. И пошли передачи - конические и червячные, ременные да цепные - к другим группам, узлам и деталям. Завертелись бесчисленные колесики на невидимых, нематериальных осях приказов, статей и положений. Скользили колесики с оси на ось, притирались, скрипели и лопались. Те, что сработаны из бывалой закаленной стали, напрочь мололи все, что послабее; входили в зацеп друг с другом - искры сыпались и зубья крошились... Работал чудовищный агрегат - судьбодробилка... Давно когда-то машину разогнали, так и шурует с тех пор без остановки. Сама себя подстегивает, сама себя притормаживает, чтобы вразнос не пошла.

И он, ефрейтор Постников, замначкар, колесико на оси Устава боевой службы. Сцепляется колесико зубчиками с гражданами осужденными. Только на миг с каждым соприкасается, на четверть оборота, а притирается. И не только жаргон воровской перенимает, всякие "шмоны" да "макли", но и озверение зековское. А те озверением друг от дружки заряжаются, да от... охраны. И нет никакого выхода - работает машина.

Вот и сейчас сидит Постников, тоскует, бросает чинарики в воду, тычутся в них оловянные рыбки да и отплывают ни с чем.

Эх, отмотает он свои два года и будет постепенно забывать. Отвыкать. А тут не то что говорить, думать на людском языке разучился, все через тыр-тыр-мать. Пусть другие ночами ворочаются, соображают, для чего это народ сажают в лагеря, как картошку, да окучивают. Перевоспитывать? Что-то не в ту сторону перевоспитывают. Сел за пьяный подзатыльник, а вышел домушником, и уже ни в закон не верит, ни в советскую власть. Через полгода снова на нарах. Зек - это на всю жизнь. Раньше на лбу клеймо выжигали, ноздри рвали - не смоешь. Сейчас бумаги клеймят - тоже не человек. Может, для наказания садят? Может, да не столько государство наказывает, сколь сами зеки один другого давят и жмут, аж до петли и до побега. Блатные-то больше в кинофильмах сбегают, чем в натуре. Для тех и в зоне коньячок находится. А бегут в основном "обиженные", которым куда ни кинь - кругом клин. Вот и этот сорвался, расстрел себе обеспечил. И будет до последнего патрона отстреливаться - все равно не жить...

5. 09. 84.

Беспокойный, горячий ребенок карабкался под плащ-палаткой на грудь. Он влажно дышал в шею, теплые завитки челки щекотали губы. "Дочуня, как же ты в школу ходишь, такая маленькая?" - поразился Постников и вспомнил, что он ещё в армии. Неудобное чувство невозможности появилось в затылке. "Я в армии", - откликнулось неудобное чувство и сделалось деревянным шариком. Голова скатывалась с него, но что-то мешало под щекой. "Я в армии, в засаде..." - с удивлением подтвердил Постников, но дочки уже не было, а просто горячая струйка крови ритмично выплескивалась из артерии. "Мне перерезали горло", - с удивлением, почти удовлетворенный догадкой, подтвердил он. Тело ослабло, а ногам стало холодно, будто их накрыли мокрой простыней. "Вот и все. Кровь выбежит, и я усну уже насовсем".

Твердый шарик нестерпимо вдавился в затылок. Надо было сдвинуть голову, чтобы умереть спокойно. Он попробовал пошевелиться, и с мимолетным ужасом понял, что просыпается. Теперь следовало сбросить с себя человека, вросшего тупым коленом в грудь, всадить в него автоматную очередь, а самому умереть уже потом. Это справедливо.

Плотнее притискивая подбородок к прорванной шее, окончательно приходя в себя, Постников кулаком отпихнул собаку и шепотом обозвал заразой.

В лиловом утренеющем небе вздрагивала запоздалая звезда.

Закрыв глаза, несколько раз напряг и резко расслабил остывшее тело. Холода сделалось меньше.

Тугая тишина придавила шероховатые земляные звуки. Когда снова открыл глаза - на тонком колышке у головы хохлилась маленькая сова и глядела ему прямо в лицо. Потом сова развернула мягкие крылья и, с бесшумной легкостью скользнув над лицом, обмахнула лоб сквознячком, и он почувствовал ресницами гладкие перышки. С детским отчаяньем запищала мышь. Сова села обратно, удерживая клювом бархатный обвислый комочек.

"Плохо", - думал Постников, смыкая припухшие веки. Незнакомый мрачный зверек - суеверие - куснул меж лопаток. Тревожно заныло у сердца. Неуютное нытье расползлось к животу. "Убьют сегодня, что ли?" - неловко попробовал себя ободрить. А тревога крепла, вздувала грудь и звонко лопнула собачьим лаем...

Лаяла собака. Сырое эхо вязло в кустах. Скорее чувствуя отдаленный топот, чем слыша его, Постников выкатился из-под смятого брезента, щелкнул планкой предохранителя. Лихорадящее предвкушение схватки мгновенно разгорячило, сделало его упругим и сильным.

- Не стрелять, - почему-то шепотом осадил свое ничего не соображающее войско. - Быстро собрались! Не уйдет... Давай, мужики, живо, живо...

И уже тянул на плечи перекрученные лямки вещмешка.

Собака билась на поводке, как пойманная щука. Сапоги рвали спутанную траву, тонкие встречные ветки секли лицо. В пересохших гортанях, словно обсыпанных колючим песком, скрипел и терся скомканный воздух.

Слабосильный рассвет обозначился справа.

Сердце тупым частым маятником хлестало в грудь, автомат подпрыгивал от этих ударов. Задерживая дыхание, чувствуя закипающий пульс в висках, Постников с облегчением слыша далекий треск и топанье - значит, не сейчас, значит, невидимый враг бежит, сбивая дыхалку, чтобы не смог целиться, чтобы глаза захлебнулись мутью, а руки тряслись от напряжения и усталости.

Впереди дерганой марионеткой, боком выпрыгивал Тукташев, мотаясь на поводке, выкрикивая что-то хриплое. Потом он упал, и собака, заходясь сиплым лаем, рывками проволокла несколько шагов его плоское тело со сбившимся горбом вещмешка. Набежавший Постников рухнул рядом, вжимая полыхающее лицо в растоптанную ледяную росу. Тоже зашелся надрывным лающим кашлем. В легкие словно всыпали горсть патефонных иголок и натолкали бритвенных лезвий. Обрывки богохульной поморской матерщины пенились в глотке, как в издыхающем огнетушителе.

Притопал Понтрягин, трудно дыша, опустился на корточки, навалился на автомат, упертый меж колен. Собака затихла, слабо поскуливая и взбалтывая хвостом, с блестящего языка срывались длинные липкие капли.

Враг ушел.

Стало почти светло.

Скорым шагом, мокрые от тяжелой росы, они продолжали преследование.

Наконец Постников увидел ЕГО. Просторная луговина с придавленной наволглой травой сверкала в низких настильных лучах едва высунувшегося солнца, как ледяная. Эту ненужную красоту перечеркивала темная полоса сбитой росы, и там, на неразличимом за далью конце этой неровной линии, возникала и пропадала фигурка человека.

Облепленный сырым холодным обмундированием, Постников показался себе голым, маленьким, незащищенным, брошенным посреди открытого пространства. Но рукоять саперной лопатки мерно лупила по бедру, нахлестывая его, словно лошадь. И он рысил, ожидая выстрелов, готовый тут же ответить огнем.

Река открылась неожиданно, и они залегли в лужи меж кочек, зорко вглядываясь в непроницаемую черноту того берега. Оказаться в воде под пулями не улыбалось; и Постников повел их вверх по течению. Пригибаясь, перебежали мысок.

Бурая, как отработанное машинное масло, река катилась споро, бесшумно раскручивая мелкие воронки. Метров тридцать всего, прикинул Постников, вобрал воздуха и первый шагнул вперед - за топкий береговой урез. Вода, фыркая, хлынула в отяжелевшие сапоги, дыхание перехватило, и он понял, что не может идти в этот ледяной поток. Тут же сообразил, что мешкать опасно, и злым шепотом скомандовал:

- За мной.

Тукташев таким же шепотом откликнулся:

- Я не умею.

- Хватайся за ошейник, собака вытащит. Понтрягин, подстрахуй.

Через несколько шагов, стоя по грудь в воде, трудно удерживаясь против течения, обернулся. Понтрягин забрел по пояс и замер с автоматом перед грудью. Тукташева не было, только полая пилотка, враскачку, словно игрушечная лодочка, уносилась водой. Потом возникло темное лицо, раскрытый рот с оскаленными белыми зубами с хлюпаньем хватанул воздуха. Всплывший мешок придерживал солдата на поверхности. Собака выплывала обратно, течением её волокло к нагромождению деревьев, прибитых к берегу ещё в паводок, к раскачивающимся на ободранных ветках мертвым клочьям травы.

Постников бросил автомат за спину и резко оттолкнулся. Свинцовые сапоги и полные магазины потянули ко дну, но он несколькими яростными взмахами настиг Тукташева и ухватил за плечо, скомкав плотную пластину погона. Тут же у другого плеча вынырнул Понтрягин, тоже с автоматом за спиной и всплывающим вещмешком, и они вдвоем потянули Тукташева к берегу, тяжко ворочая непослушными ногами.

Краем глаза Постников видел, как собаку затягивало под завал. Молча, ощеря клыки, она выпрыгивала из воды, колотя лапами по веткам. Потом опрокинулась на спину и исчезла. Гроздь пузырей полопалась, течение подхватило белесые, как слюна, растекающиеся хлопья...